На обратном пути у нас лопнула шина. Я решил, что виноват гуру, который навел на нас порчу. Отомстил нам. Просто так от него не отделаешься. И мы умрем от жажды. Мы с Синтией несколько часов просидели на палящем солнце, без глотка воды. Но в конце концов подоспела помощь, и все устроилось. Никакого колдовства, никакого мщения — просто невезуха. В аэропорту, разглядывая табло вылетов, я понял, что всегда буду возвращаться домой. Я — не кочевник, я только играл в кочевника. В небе, сидя рядом с женой, я испытал облегчение, хотя оно не имело к ней ни малейшего отношения. Однако я зачем-то стал говорить ей слова любви. Мы летели, летели, и ее голова лежала на моем плече. Она казалась такой счастливой. Такой счастливой и такой изумленной — от моих слов. Она думала, что снова обрела меня. Что эта поездка очистила нас обоих. Но я знал, что все это — ложь. Я засыпал ее словами любви, и это был особо извращенный способ заживо ее похоронить.



Мы летели, возвращаясь к нашему прошлому — к мертвечине. Перед нами на секунду задержалась стюардесса, поинтересоваться, все ли в порядке. Она отошла, а я уставился на ее задницу. Я так давно не смотрел на незнакомых женщин. Обращаясь ко мне, она несколько раз улыбнулась, и ее улыбки напомнили мне, что я — Джон Леннон. Я повернул голову — Синтия по-прежнему была рядом. Ее присутствие меня раздражало. Невыносимо раздражало. Не будь мы в самолете, я бы тотчас ушел. Бежал бы со всех ног. Я осушил несколько бутылочек виски, но мне все казалось мало. Как же мне не хватало выпивки все это время! Я пил и пил и никак не мог остановиться. То было начало долгого безумия. Меня вдруг охватило неудержимое желание заорать, чтобы выплеснуть молчание, скопившееся в Индии.



Синтия смотрела на меня с ужасом, убрав с лица выражение счастья. Нет, она даже не успела его убрать, потому что я сорвал его и растоптал ногами. Никаких слов любви больше не существовало. Слова любви умерли. Я начал рассказывать обо всех бабах, которых перетрахал, и особенно подробно — о тех, кого она знала. Мне надо было вырвать у нее сердце. Провести эту операцию без анестезии. Она заплакала, но так, как плачут англичанки, — с чувством достоинства, удерживая слезы в уголках глаз, чтобы потом, оставшись наедине с собой, дать им полную волю. Пролить море слез. Потому что я не умолкал. Она еще старалась найти мне оправдание: предотъездный стресс, виски, бог знает что еще. Я вываливал на нее тонны гнусностей, а она перемалывала их в муку и растворяла в океане своей непреходящей надежды.



Дома я продолжал пить. Вступать со мной в разговоры было бесполезно. Мне было плохо, так беспросветно плохо, как будто настал час расплаты за индийскую передышку, как будто боль послушно ждала моего возвращения и копилась, как копится пыль в заброшенном доме. Все мертвецы слетелись на встречу со мной. Стю, Брайан, моя мать… Мать, от тоски по которой мне хотелось выть по-собачьи. Я набросился на наркотики, и до Синтии наконец дошло, что дальше так продолжаться не может. Она взяла Джулиана и уехала путешествовать. Я не оставил ей выбора.



Я позвонил своему старинному приятелю Питу Шоттону, и мы отправились в Лондон. Это было возвращение к городской жизни. Мы обошли все бары — ничего не изменилось. На миг всплыла мысль о Махариши; я подумал, что глупо было к нему ездить. Куда бы я ни двинулся, повсюду меня встречала пустота. Но я уже знал отгадку. Пусть еще не мог сформулировать ее словами, зато точно знал, что надо делать. Мы приехали ко мне домой. Был вечер, а может, утро. В голове все мешалось. Я утратил представление о времени суток и днях недели, но во мне проснулась уверенность: пора звонить Йоко.

Сеанс пятнадцатый

Йоко была замужем, и в тот момент, когда я решился ей позвонить, ее муж, такой молодец, оказался в отъезде. Наш разговор продолжался пару секунд, если не меньше. Я сказал, что это я и что я высылаю за ней своего шофера. Она приехала к вечеру — у меня все еще сидел Пит. Его присутствие ее смутило, как, впрочем, и меня, как, впрочем, и его. Но мне хотелось, чтобы это смущение продлилось подольше. Возможно, мной двигало желание перейти от смущения трио к непринужденности дуэта, как только мы останемся вдвоем. Да, скорее всего так и было, потому что стоило Питу выйти за порог, как мы с ней рассмеялись. Неудобство первых минут сняло напряжение последующих часов. Мне кажется, что мысль о том, чтобы принять Йоко с глазу на глаз, вселяла в меня ужас. Она была не просто женщина — она олицетворяла целый мир.



Мы поднялись на второй этаж, в мою студию. Я дал ей послушать кое-какие демозаписи. Йоко очень тонко воспринимала музыку. Она работала с Джоном Кейджем, и у них было много общего. Ей предстояло приобщить меня к авангардистским исследованиям в области звука. К сочинению произведений на основе окружающих шумов, людских разговоров и так далее. Это идеально соответствовало моим собственным устремлениям. В тот вечер мы записали несколько песен. Наша первая ночь оказалась чрезвычайно плодотворной. Передо мной оказалась именно та женщина, которую я всегда искал: женщина, способная стать соавтором. Физическое счастье таилось за интеллектуальной составляющей желания.



Светало, и мы занялись любовью.



Потом мы отправились гулять в тумане английского утра, в тот краткий час, когда природа еще сама не знает, настает ли день или все еще длится ночь. Мне хотелось бы описать чудо, но на свете нет слова, способного выразить охватившее меня ощущение чистой радости. Я понимал, что с прошлым покончено. Впервые в жизни передо мной расстилался путь, с которого уже нельзя свернуть. Мы сели на кухне завтракать. Мы сознавали всю важность вдруг открывшейся нам любви. Йоко надела халат Синтии, и я подумал, что дальше все пойдет очень просто. И почти удивился, когда вдруг заявилась моя жена. Я почти забыл о ее существовании, как алкоголик в запое не помнит, что можно пить воду. Она замерла на пороге и молча смотрела на нас. На нее будто столбняк напал. Конечно, она сразу поняла, что все кончено. Сегодня я отдаю себе отчет в том, что мизансцена нашей маленькой семейной трагедии отличалась садистской жестокостью. Но что я мог сказать тогда? Ничего. Я убрал подальше все словари, чтобы получить свободу любить.



Я повел себя так, будто ее вообще не существует. Наплевал на нее. Отныне я на все плевал. Я обрел смысл жизни, ради которого готов был бросить все. Моя беспощадность вынудила Синтию бежать. Из подлости я отказывался обсуждать эту тему. Оставь я ей лазейку — отблеск сочувствия в глазах, намек на угрызения совести или сожаление, — и она могла бы в нее прошмыгнуть. Что я стал бы делать, стань она передо мной на колени? Начни умолять, чтобы я ее не покидал? Я безумно боялся развода. Ну не знаю. Но я делал все, чтобы его избежать. Я был груб. Синтия бросилась наверх за своими вещами. Всегда такая тихая и незаметная, она превратилась в ураган. Я слышал, как она швыряет вещи и хлопает дверями. А потом — тишина. Я заглянул в гостиную. Подошел к окну. Увидел, как отъезжает ее машина. Она уже была далеко, а мне все еще казалось, что я слышу ее плач.



Я тоже ушел из дома и поселился с Йоко. Нам было все равно где жить, хоть в шалаше. Я чувствовал себя цыганом. Мне больше ничего не было нужно — я получил все.



Позже, когда мы поженились в Гибралтаре, я взял ее фамилию. Теперь меня зовут Джон Оно Леннон. Между нами произошло полное слияние. Я нашел свою половину, и теперь мы — единое целое. Куда бы я ни шел, она всегда со мной. Кое-кто считает, что она меня повязала, тогда как на самом деле случилось ровно обратное. С Йоко я обрел свободу. Высшую свободу, которая заключена в слиянии. С Йоко я наконец-то стал целостной личностью. Я ощущаю свою завершенность. До нее я жил с ощущением какой-то незаконченности в себе. С Йоко я нашел надежный приют. Я нашел мать.



Йоко — это я.



Она перевернула всю мою жизнь. Через нее я узнал, что такое женщины. Прежде я их вообще не видел. Относился к ним по-свински. Позволял себя обслуживать, как делают все мужики, только еще хуже, потому что я был звездой. Мне казалось неслыханным, чтобы женщина читала газету до того, как ее прочту я. Это просто пример, первый, который приходит в голову. Мир вращался вокруг меня, и что мне оставалось, кроме безумия? Люди гибнут от собственных привилегий. Йоко меня воспитала. Никому невдомек, насколько наши отношения близки к отношениям учителя и ученика.



Песни, записанные в нашу первую ночь, легли в основу альбома, который мы назвали
Two Virgins.Это была чистая правда. Мы были девственниками. Прошлого не существовало.



Мы заново родились на свет.



Девственность должна быть всеобъемлющей. Для обложки альбома я сделал несколько фотографий, на которых мы оба полностью обнажены. Мы не стали выбирать ни самую красивую из них, ни самую выигрышную. Мы хотели предстать перед зрителем в беспощадной откровенности своей чистоты. Покончить со всеми ухищрениями. Показать себя такими, какие мы есть, со всеми нашими недостатками и несовершенствами, — Джон и Йоко. Я хотел выпустить пластинку на нашем лейбле. Но все вокруг ударились в панику. Особенно из-за обложки. Это было нечто новое, как и все, что мы делали потом. Я не понимал, почему на нас так набросились. Мы любили друг друга и хотели поделиться своей любовью — что тут плохого? Но я сразу увидел, какую это вызывает ненависть. Что-то раздражало людей, шокировало. До меня не сразу дошло, что с Йоко возникнет проблема, — она станет самой ненавидимой женщиной в мире.



Все выглядели подавленными. Пол говорил, что я спятил. Что из-за моих идиотских выходок пострадают «Битлз». Дочки и мамаши от нас отвернутся. И на этом все кончится. Но меня не интересовало их мнение. Я твердо решил выпустить эту пластинку, все, точка. Разразился грандиозный скандал, в некоторых странах пластинку запретили. Сегодня, когда кто угодно позирует нагишом, вообще непонятно, из-за чего они устроили такой базар. Сегодня, чтобы шокировать публику, надо сняться в глухой водолазке! Несмотря на наши заявления насчет наркотиков и песни вполне определенного содержания, нас все еще воспринимали как милых мальчиков. Но на сей раз я твердо решил сорвать стоп-кран. И стать наконец самим собой. Разумеется, всяким козлам было по барабану, художники мы или нет. Они не восприняли наше послание о красоте и любви. Шум полемики перекрыл все остальное. При этом как-то забылось, что под обложкой — пластинка. Да вряд ли кто ее и слушал. Люди слишком увлеклись обсуждением наших тел, которые сочли безобразными. Все говорили только о непристойной обложке. Об этой фотографии, которая разрушала мой образ.



Мы поселились в квартире, предоставленной нам Ринго. До нас в ней жил Хендрикс. Мы часами, если не днями напролет валялись в постели. Пили шампанское. Для нас настал период секса и забвения. Как ни парадоксально, полоса подлинного душевного благополучия, в которую я вступал, ознаменовалась тем, что я впервые серьезно подсел на героин. Мы с Йоко жестко заторчали. Возможно, это объяснялось тем, что мы чувствовали враждебность окружающего мира и пытались от нее защититься. А может, в нашем союзе объединились две боли. Все возможно. Знаю лишь, что в тот момент моя уязвимость, мои параноидальные страхи только усилились. Я ни с кем не хотел разговаривать. Любопытно, что буквально пару дней назад я обсуждал все это с Ринго. Он сказал, что в те дни все ходили вокруг меня на цыпочках, боясь, что я сорвусь. Сегодня я принимал себя за Христа, а назавтра высматривал окно, из которого удобнее прыгнуть.



Бесспорно, под влиянием героина наша потребность не разлучаться только возросла. У торчка легко возникает ощущение, что без собрата по дури ему каюк. В Лондоне в это время началась настоящая охота на наркоманов. Я всегда считал ее позором. Не понимаю, с чего они потребителей причисляют к преступникам. Не разумнее ли задаться вопросом, почему люди садятся на иглу? Как они приходят к осознанию непереносимости обычной жизни? Почему она становится для них тяжким бременем? Вместо этого какой-то говенный коп вбивает себе в башку, что должен засадить за решетку всех рок-звезд. Что это, как не охота на гениев? Один человек предупредил нас, что к нам собираются нагрянуть с обыском. Мы, как ненормальные, принялись наводить в квартире порядок. Но мы очень боялись — до нас здесь жил Хендрикс, а до него еще куча торчков, — что копы обнаружат где-нибудь под диваном плюшку гаша или немного кокса. Так и случилось. Они нашли что искали. В дверь нам позвонили на заре, как к настоящим бандитам, чтобы не успели удрать. Нас арестовали, и я сейчас же подумал, что они запросто могут выслать Йоко, она ведь не англичанка. Поэтому я взял вину на себя. И заплатил штраф. Тем дело и кончилось. Сам того не подозревая, я совершил самую большую в своей жизни глупость. Тот факт, что я признал свою вину, впоследствии обернулся для меня кучей проблем.



Мы хотели просто тихо жить и наслаждаться счастьем, но всегда находился кто-то, кому не терпелось ткнуть нас мордой в дерьмо. Потом мы узнали хорошую новость: Йоко забеременела. Я от радости чуть с ума не сошел. Не уверен, что смогу это объяснить. Любовь подарила мне чувство отцовства, прежде мне неведомое. Йоко приходилось вести себя очень осторожно, потому что до этого у нее уже было несколько абортов. А дальше… Дальше был ужас. Выкидыш. Мы оба были как пришибленные. Я упал на пол в больничной палате и лежал там, не в силах пошевелиться. Я думал об этом ребенке, который никогда не появится на свет. Врачи сказали, что вряд ли Йоко снова сможет забеременеть. Они намекали, что ее организм разрушен наркотиками. Мне было больно думать, что наша любовь останется бесплодной.



Примерно тогда же мы записали «Белый альбом». Заранее никто не знал, в каком виде воплотится этот проект. В конце концов, учитывая количество песен, мы решили выпустить двойник. И назвать его просто «Битлз». Мне кажется, в нем собраны мои лучшие песни. За это время кое-что произошло. Даже Джордж вырос как композитор. Скажем прямо, он не слишком торопился. Раньше, когда он предлагал нам что-то свое, мы со смущением прятали глаза. Но теперь прогресс был налицо. Надо сказать, что ему наверняка помогло то обстоятельство, что он на протяжении многих лет близко общался с двумя такими гениями, как Пол и я. Ему уже становилось тесновато в группе. В нем бурлили свои песни.
While My Guitar Gently Weeps— это все-таки очень приличная вещь. Ему надо было самому играть соло, а не просить Клэптона. Наверное, нам следовало дать ему больше места на этом альбоме. Во всяком случае, позже я понял, что ему не очень понравилось, что мы с Йоко заняли столько времени нашей
Revolution 9,которую он считал авангардистским дерьмом.



Йоко присутствовала на каждой записи. Даже когда она болела, мы ставили в студиях «Эбби-Роуд» кровать для нее. Я, конечно, видел, как это всех бесит. До сих пор ни одна женщина не имела доступа в святая святых. Но здесь было совсем другое дело. Повторяю: она не сопровождала меня, мы с ней были одно. Я с огромным уважением относился к ее работе. Мне казалось, к ее мнению стоило прислушиваться. Она могла оказать на нас огромное влияние. Но остальных ее замечания, напротив, страшно раздражали, в том числе ее манера говорить не
The Beatles, а просто
Beatles.По моему убеждению, она хотела как лучше и искренне не понимала, почему ей нельзя войти в состав группы. Первым не выдержал и сорвался Джордж. Он исчез, и никто не знал, где он. Потом он вернулся. После него настал черед Ринго, который сел на яхту Питера Селлерса и уплыл. Я уже не помню ни точных дат, ни конкретных поводов каждого инцидента. Помню только, что напряжение между нами постоянно нарастало. Но потом Ринго тоже вернулся. По идее, мы должны были окатить его ледяным презрением. Но все случилось с точностью до наоборот. Мы усыпали его ударную установку цветами, чтобы показать, как мы его любим. Все эти мелкие размолвки служили предвестием большой. На самом деле группы уже не существовало. Было четыре отдельных человека, связанных общим прошлым. Мы просто вместе нянчились с ребенком по имени «Битлз». Если послушать альбом, то нельзя не понять, насколько мы стали разными. Хотя в то же время результат поражал своим внутренним единством. Думаю, в этом и заключалось наше чудо. В согласии несогласий.



В тот год Пол написал песню
Hey Jude,посвященную моему сыну, — чтобы он так не страдал от родительского развода. Это был первый сингл продолжительностью больше семи минут. Его ждал мировой успех. Пол сочинял хиты с обескураживающей легкостью. Несмотря на все наши разногласия, несмотря на все, что я про него наговорил, мы с ним все равно всегда восхищались друг другом. Даже и в ту пору нам случалось проводить приятные минуты, словно бы украденные у грядущего распада. После женитьбы на Йоко мне захотелось поведать нашу историю в песне. Я позвонил Полу, и как-то в воскресенье мы с ним встретились в студии. И «на коленке» записали
The Ballad of John and Yoko.Эта запись остается великим памятным знаком нашего прекрасного сотрудничества. В тот день мы отмахнулись от всего постороннего ради музыки. Мы, как в юности, с головой ушли в одну только музыку.



«Белый альбом» был хорошо принят, что слегка разрядило обстановку. Но он оказался косвенно связан с трагедией. Чарльз Мэнсон, слушая некоторые песни, в частности
Helter Skelter,уловил в них какие-то сатанинские сигналы или еще какую-то чертовщину. Якобы в этих песнях содержался призыв к преступлению. Именно так этот психопат объяснил, почему он решился на убийство жены Полански Шэрон Тейт. И многих ее друзей. Варварская жестокость — ведь она была на девятом месяце. Потом нашлись кретины, утверждавшие, что Полански получил по заслугам, — не фиг было снимать такие тлетворные развращающие фильмы, как «Ребенок Розмари». Эта история напомнила мне времена, когда люди сжигали наши пластинки. У меня вообще такое впечатление, что порой гению приходится расплачиваться за собственную гениальность. Что дикость, с какой нам мстят всякие ничтожества, приносит им облегчение. Кому в здравом уме придет в голову, что произведение искусства может стать причиной подобного зверства? Как этот дегенерат Мэнсон мог заявить, что дерьмо, образовавшееся у него в башке, возникло под влиянием наших песен? Если мы и хотим нечто сказать своими песнями, то говорим это ясно. Не понимаю, откуда взялась мания искать и находить в наших песнях какие-то тайные знаки. Наши альбомы не Священное Писание. Таким же бредом стала история вокруг смерти Пола. Она ведь вышла за рамки просто слухов. Какие-то придурки выискивали в наших песнях и даже на наших обложках детали, свидетельствующие о том, что Пол давным-давно умер, а вместо него выступает двойник. С тех пор меня неотступно преследует страх, что мои песни услышит помешанный.



Это была эпоха любви, хотя атмосфера оставалась тяжелой. Психопаты, слухи, но главное — ненависть. Да, это было время ненависти. Ненависти к Йоко. Не знаю, как в точности это все произошло, но ненависть облаком распылялась вокруг Йоко. Эти сраные англичане в душе все расисты. Поэтому я больше в Англию ни ногой. Мне стыдно за свою страну. Стыдно за тот поток гнусностей, который вылился на женщину моей жизни. Какое-то время я хранил все оскорбительные письма, приходившие на мой адрес. Хотел даже их опубликовать. Всю эту бредятину. Возможно, я разбил чьи-то мечты, разрушил собственный образ, но все равно для меня оставалось непостижимым, почему все с таким жаром принялись оплевывать Йоко. Дня не проходило, чтобы в газете не появилась очередная карикатура на нее. Ее называли Леди Дракон, или Шлюха, или Япошка. Изображали, как она держит меня, крошечного таракашку, под своим башмаком. Я действительно признал ее превосходство. Удивительно другое: почему люди с таким презрением отвергают прекрасную в сущности идею, согласно которой мужчина добровольно приносит в дар женщине свою независимость. Если бы на ее месте была Натали Вуд, мы стали бы легендарной романтической парой. А тут на тебе — ненормальная азиатка. Нет, такого безобразия они допустить не могли. Потому мы и сбежали от них в США. Здесь к нам относятся как к артистам, а не как к двум ярмарочным шутам.



Нам только что в лицо не плевали. Случалось, что в ресторане официантка отказывалась нас обслуживать. «Битлз» были всеобщим достоянием, и никому не позволялось к ним прикасаться. Йоко, которую они считали уродиной, воплощала разбитую мечту. Разве найдется на свете другая женщина, о которой столько твердили, что она безобразна? О женщине никогда такого не говорят, даже если она на самом деле страхолюдина. Для меня она была красавицей. Она меня очаровала. Когда ты можешь получить любую женщину, стоит только захотеть, когда мир чувственной любви превратился для тебя в изъезженную вдоль и поперек страну, то пространство твоих желаний смещается. Они устремляются вглубь. К тому, что не похоже на пробуждение рядом с очередной девушкой, ничем не отличающейся от других, после вечеринки, на которой я говорил ей те же самые слова, что и ее взаимозаменяемым предшественницам. Люди ничего этого не видели. У них были на глазах шоры. Да и какое они имели право судить о том, кого мне можно любить, а кого нельзя? Я никому ничего не должен. Возможно, я вошел со своими песнями в их жизнь, но это еще не дает им права высказываться о моих чувствах.



Все дружно заявили, что именно Йоко разрушила «Битлз», хотя на самом деле группа развалилась из-за отношения к Йоко. Если бы ребята приняли ее по-другому, ничего бы не произошло так, как произошло. Неприязнь к ней приобрела какой-то несоразмерный размах. Сегодня я думаю, что ее мера соответствовала той несоразмерно огромной любви, которая окружала нас на протяжении долгих лет. Никого не волновало, что я был несчастен. Никого не волновало, что я буквально вопил, взывая о помощи. Все думали, что Йоко все испортила, тогда как на самом деле она дала мне сил примириться с собой. Она спасла мне жизнь. Я был привязан к «Битлз» так крепко, как будто был женат на группе, а Йоко дала мне мужество решиться на развод. Взяла меня за руку и шепнула: жизнь не здесь.

Сеанс шестнадцатый

Я объявил, что покидаю «Битлз». В отличие от псевдоуходов остальных, с моей стороны это было серьезно. Я создал группу, и я же ее разбил. Логично. Я хотел свободы для осуществления наших с Йоко планов. Но Клейн убедил меня не разглашать свое решение. Мы как раз вели переговоры по поводу перезаключения контрактов, так что глупо было сообщать о распаде группы. В то же время ничто не мешало каждому из нас заниматься собственными проектами. За что все и ухватились. Для нас наступил очень странный период. Когда я сочинил
Give Peace a Chance,то поставил имена свое и Пола, хотя, по сути, это уже не была композиция «Битлз». Позже я об этом пожалел, но в тот момент не сомневался, что все делаю правильно. Мне было почти совестно, что я живу без них. Совестно, что у меня есть Йоко, а у них — только «Битлз». И в музыкальном плане мы стали слишком разными. Стремление каждого навязать свой выбор другим теперь выглядело абсурдом. Раньше мы все решения принимали единогласно, но те времена безвозвратно миновали. Вместе с тем мы ощущали чудовищное давление, препятствующее распаду группы. Когда мы все-таки расстались, люди чуть с ума не сошли.



Пол хотел снять кино о том, как мы записываем очередной альбом. В результате появился фильм
Let It Be(«Пусть будет так»), задуманный Полом так, чтобы ни у кого не осталось сомнений, что именно он — лидер группы. Фильм Пола, для Пола и во славу Пола. Нам отводилась роль сопровождающего состава. Он постарался, чтобы Йоко выглядела как можно хуже. Не знаю, почему мы согласились на эту бредовую затею. Мы привыкли работать одни в студии, а тут народу набилось выше крыши. Свет, шум. И мы — ярмарочные уродцы. Или драчливые мартышки из захудалого зоопарка. Это было омерзительно. Хотя какая-то доля истины в этом фильме была — если рассматривать его как хронику нашей агонии. Эта ситуация вдохновила роллингов, и они в честь нашего распада записали
Let It Bleed.



Альбом этот мы так и не дописали, потому что он был тупиковый. Впоследствии Фил Спектор — гениальный продюсер — взял из него кое-какие записи и что-то такое из них слепил. Поразительно, как ему удалось превратить это в нечто цельное. Пол, услышавший некоторые свои песни в новой аранжировке, пришел в ярость. Кричал, что его изнасиловали или что-то в этом роде.



После неудачи с
Let It Beнадо было ставить точку. Но почему-то мы решили: а что, если попытаться сделать еще один альбом? Конечно, эту мысль внушил нам Пол. Фанаты «Битлз» многим ему обязаны. И мы записали
Abbey Road.Нам не хотелось думать, что это наша последняя работа. Но альбом пронизан ощущением прощания. Он стал чем-то вроде попытки уйти достойно, хоть на миг подняться на прежнюю высоту. И завершается он композицией
The End.Правда, потом мы добавили еще одну простенькую песенку Пола, чтобы избежать дешевого пафоса. Но это уже ничего не меняло. Наступил конец.



Тем не менее не помню, чтобы мы так уж горевали. Каждый из нас понимал, что именно мы совершили, и, пожалуй, испытывал гордость. Да, все рушится, радоваться особенно нечему, но все-таки созданная нами красота существовала, и уже никто не мог ее у нас отнять. Джордж написал для этого альбома две свои лучшие песни. Воздушные песни. Думаю, наше спокойствие объяснялось тем, что мы смирились с концом. Как умирающий, который перестает цепляться за жизнь, и с его лица исчезает судорожное напряжение борьбы. Наше последнее выступление на публике полностью соответствовало этому краткому возврату умиротворения. Мы дали концерт на крыше нашей студии. Как бы импровизированный. Получилось здорово. Прохожие останавливались и задирали головы. К нам снова вернулась магия первых дней. Слух быстро разнесся по кварталу, а потом и по всему городу: «Битлз» выступают! Мы допели одну из песен, люди зааплодировали, и тогда я сказал: «Спасибо! Мы очень рады, что успешно прошли прослушивание!» У меня еще оставалось чувство юмора.



Вышел альбом
Abbey Road.Несколько месяцев спустя настал наконец черед
Let It Be.Но незадолго до этого взорвалась бомба. Пол объявил, что покидает группу. Да, нам житья не давали всякие юридические заморочки, но я никогда и подумать не мог, что он так с нами поступит. В смысле, уйдет без предупреждения. Я смертельно на него обиделся. Это была моя группа. Он не имел никакого права объявлять, что моей группы больше нет. И — надо же, какое совпадение! — он провернул все это именно тогда, когда выходил его первый сольный альбом. Лучшей рекламы не придумаешь. Он всегда был гением самопродвижения. Сколько бы он ни отпирался, я вечно ловил его на попытках пропиариться. Мне это было отвратительно. Собственно, нам всем это было отвратительно, потому что серьезно затруднило продвижение
Let It Be..



Я послушал его альбом и искренне удивился. Ради вот этого? Серятина. Его всегда упрекали в некоторой слащавости, против которой он пытался бороться, сочиняя подчеркнуто роковые песни. Но здесь, видно, инстинкт взял свое. Он сказал, что намеренно сделал облегченный альбом. Может, правда. Что нас с ним всегда отличало друг от друга, это боль. Меня поражают люди, которые каждое утро просыпаются счастливыми. Пол — гений, это бесспорно. Живое доказательство того, что бывают счастливые гении. Но та медоточивая хрень, которую он напихал в свой первый альбом, — о нет! Он пел, что, возможно, сошел с ума, но его безумие дублировало мое. Если допустить, что мое безумие хоть на пару минут отпускало меня.



Мы с ним несколько лет не разговаривали. Если и общались, то исключительно посредством песен. И обменивались в них довольно-таки жесткими посланиями. Особенно жесткими с моей стороны. Это была открытая рана. У меня не получалось просто на него наплевать. Мы были связаны на всю жизнь, и молчание между нами было невозможно. Я написал пышущую неподдельной ненавистью песню
How Do You Sleep?за ее чудовищные слова мне стыдно до сих пор. Мы стали врагами. Я видел, как люди ужасались грубости, омрачившей образ милых мальчиков «Битлз». В то же время меня не покидает мысль, что мы нарочно провоцировали такую реакцию, лишь бы нас наконец оставили в покое. Как бы там ни было, публика — шокированная, разочарованная и обманутая в лучших ожиданиях — продолжала по-прежнему нас боготворить. Мы достигли верхнего предела божественной безнаказанности.



Я пел о крушении мечты. О том, что потерял веру в «Битлз». Что верю отныне только в Йоко и в себя. Только наши с ней проекты теперь имели для меня значение. Появление Йоко полностью изменило мой взгляд на вещи. После
All You Need Is Loveя понял, что музыка способна нести политическую нагрузку. Я считал, что должен поставить свою известность на службу общественному благу. Если сотни миллионов фанов пели
I Want to Hold Your Hand,почему бы им не запеть песни протеста и гимны миру? Мы с Йоко хотели бороться с войной, стать мистером и миссис Мир. Это было нашей единственной задачей. После «Битлз» мир на земле стал моей группой.



Когда мы провели антивоенную кампанию, желая людям счастливого Рождества, нас тут же обвинили в мании величия. Наш лозунг звучал так:
«War is over, if you want it. Happy Christmas from John and Yoko».
[14]Нам было плевать, что скажут критики. Мы считали, что нашли простую и красивую формулу. Кажется, чуть раньше я вернул Орден Британской империи в знак протеста против вмешательства Англии в конфликт между Нигерией и Биафрой и поддержки американской войны во Вьетнаме… Ну и добавил к этому юмористическую ноту, выразив возмущение тем, что мой сингл
Cold Turkeyопускается в чартах. Именно в таком ключе я и намеревался вести борьбу. Отдавая ей все силы, понимая ее серьезность, но в то же время сохраняя некоторую долю шутовства. Я готов был в любой момент показать всем задницу, потому что не хотел превращаться в Ганди или Мартина Лютера Кинга и подставляться под пули убийц.



Все наши действия приобретали отчетливо политическую окраску. Так родилась идея акции
Bed-In,«В постели за мир». Мы протестовали против войны, неделю не вставая с постели. В первый раз — в амстердамском «Хилтоне». Люди недоумевали: что это еще за хрень. До нас никто до такого не додумался. Многие смеялись, крутили пальцем у виска, говорили, что мы совсем спятили, что наша затея нелепа, а главное — бессмысленна, но одно то, что мы действительно целую неделю провели в постели, приковало к нам внимание всех камер мира. Так кто остался в дураках? Всю неделю мы говорили о мире и о любви. С девяти утра до семи вечера к нам потоком шли посетители, а потом мы оставались вдвоем, все в той же постели. Мы были счастливы.



Как-то ночью Йоко призналась мне, что всегда знала, что станет знаменитой. Она считала, что в прошлой жизни, в XVI веке, была самураем. Я спросил, добрый ли был этот самурай, и она ответила, что он славился своей жестокостью. Я побыстрее накрылся одеялом. Тогда она шепнула мне на ухо: «Не бойся! Я стала пацифисткой, чтобы искупить грехи моих предыдущих жизней». Мы с Йоко существовали на земле уже много веков.



Ту же акцию мы повторили в Торонто. Хотели организовать еще одну, в Нью-Йорке, но там дело сорвалось. Администрация Никсона уже взяла меня на карандаш. Мы записали
Give Peace a Chance,народу было видимо-невидимо, даже один раввин пришел. Песня была выдержана в экуменическом духе. Что тут возразишь? Она быстро превратилась в гимн. Ее запели все демонстранты мира. На наших глазах поднималось что-то огромное. Что-то такое, что уже нельзя остановить. Возрождалась надежда. Мы попытались встретиться кое с кем из политиков. Это было непросто. Нас принял канадский премьер-министр, что мы расценили как безусловную победу. Мы ощущали себя народными посланцами.



Но в первую очередь мы оставались художниками. Йоко снимала кино и устраивала выставки. Я сочинял музыку. В 1971-м вышел мой альбом
Imagine.Йоко часто упрекали в том, что по ее вине распались «Битлз», но тогда следовало бы сказать ей спасибо за все наши сольные альбомы. Искусство стало нашим прибежищем. Да, многие поддерживали нас в нашей борьбе, но вражды и насмешек тоже хватало. Как будто рок-звезда не имеет права заниматься делами, волнующими весь мир. Это было время страдания, и я прятался за Йоко, как за крепостной стеной. Ее тело, материнское тело, было той призмой, которая преломляла и смягчала окружающую жестокость. Меня раздирали противоречивые чувства: с одной стороны, ощущение бесцельности существования, а с другой — уверенность, что мы делаем нужное дело. Мир вокруг пришел в движение. Почему в нем не должно найтись места и для нас? И плевать на тех, кто видит в нас только обкуренных утопистов. Хотя нет, не плевать. Мне, наверное, никогда не понять, почему два человеческих существа, лежащих в украшенной цветами постели, способны вызвать такую бурю ненависти.



Все это не улучшало наше внутреннее состояние. Я по-прежнему искал способ обрести душевный покой. И решил стать последователем учения Артура Янова. Это был еще один после Махариши человек, с которым я связывал свои надежды. Я прочитал его книгу о первичном крике, возможно привлеченный названием. Первичный крик — эти слова сразу пронзили меня, вошли в мою плоть. Янов разослал свою книгу всем знаменитостям, предположив, что многие из них страдают от депрессии. И он был прав: слава и депрессия — синонимы. Вот так мы о нем и узнали. Позвонили ему, и он приехал к нам в Англию. Первая встреча меня сильно удивила. Я ожидал увидеть очкастого ботаника, а он оказался красивым мужиком в кожаной куртке. Очень сексапильным, как некоторые нестареющие актеры. В конце концов мы согласились поехать к нему в Лос-Анджелес. Поначалу, правда, поцапались из-за его слишком уж деловой хватки. Он хотел заснять наши сеансы на камеру, чтобы потом огрести кучу бабла, но я не собирался подставляться — нашел дурака. Но, за исключением этого, недели, проведенные там, оказались потрясающими.



Его метод заключался в лобовой атаке на невроз. На сеансах мы чего только не насмотрелись. Некоторые пациенты лежали, скрючившись в позе зародыша, другие сосали палец. Каждый должен был отыскать в себе младенца. Вернуться в детство при помощи крика. Мы выпускали на волю все то, что долгие годы держали в себе. Вопили и орали часами, что лично на меня действовало благотворно. Этот человек оказал на меня сильное влияние. В том числе и в музыкальном плане. Я даже использовал крик в нескольких песнях, например в песне
Mother,где наконец выразил свою скорбь по умершей матери. С воплями из меня выходила боль. Ярость и сердце сообщались между собой. И мне стало лучше. Я слушал советы Янова. Впервые в жизни я мог с кем-то обсудить те противоречивые чувства, которые испытывал к своему сыну Джулиану. Он уговаривал меня возобновить с ним отношения. Потом что-то случилось, и мы уехали. Йоко там было плохо. Может, ей не нравилось, что я слишком близко сошелся с доктором. Наша исключительность не допускала чужаков.



После истории с лечением мы окончательно покинули Англию и перебрались в Нью-Йорк. Я обожал Штаты, но и побаивался этой страны. Из памяти еще не стерся психоз, поднятый здесь из-за моих высказываний насчет Иисуса. Но от Англии просто мутило. В Америке мы пользовались гораздо большим уважением. Первые дни в Нью-Йорке смахивали на сказку. Когда мы шли по улице, на нас, конечно, оглядывались, но мы не ощущали на себе тяжести постоянного осуждения. Это был потрясающий период. Мы чувствовали вибрацию города. Прекрасного города. Я познакомился со многими людьми, которыми восхищался, например с Энди Уорхолом. Ну хоть я так и говорю, но на самом деле это он мной восхищался. Я спел с Заппой. Он мне нравился, а над его пародией на
Sgt. Pepper
[15]я ужасно хохотал. При первой же встрече он спросил, не хочу ли я принять участие в его концерте. Я не раздумывая согласился. Такой он был, Нью-Йорк. Здесь все казалось проще. И все важное происходило в этом городе.



И авангард тоже был тут. Йоко захотела устроить большую выставку, и мы энергично принялись за дело. Как и все творческие люди, она обладала чрезмерным эго. Однако могла повесить у входа такую надпись: «Эта экспозиция — плод трудов бездарной художницы, отчаянно нуждающейся в общении». Мне всегда нравился ее юмор. Выставка прошла с успехом, но Йоко опять — как везде и всегда — чувствовала, что публика ее не полюбила. Йоко очень от этого страдала. Иногда она спрашивала меня: «Джон! Скажи, Джон, почему люди меня не любят?» Один приятель объяснил ей, что это происходит потому, что у нее всегда такой вид, будто она знает больше всех на свете. «Но это же правда, — ответила она. — Я и в самом деле знаю больше всех на свете». В этом вся Йоко.



В Америке ширились протестные движения. Мы хотели приносить пользу, участвуя во всевозможных акциях. Появление на каком-нибудь мероприятии Джона и Йоко всегда было событием. Мы поддерживали феминисток, «Черных пантер» и радикальных активистов, таких как Джерри Рубин. Наша тогдашняя ошибка состояла в том, что нас прибило к самым непримиримым, к тем, кто был одержим революцией. Мы излагали свои взгляды предельно ясно. Мы были стопроцентными пацифистами. Самым ярким событием стал большой концерт в поддержку Джона Синклера. Его поймали с двумя косяками и приговорили к десяти годам тюрьмы. Судя по всему, администрация Никсона решила устроить ему показательную порку. Послать сигнал его единомышленникам. Приближались выборы, и обстановка накалилась. Мне представлялось безумием, чтобы люди захотели избрать Никсона на второй срок. Четырьмя годами раньше, в шестьдесят восьмом, он шел на выборы, обещая покончить с войной, и клялся, что у него уже есть некий секретный план. Ему поверили. Но время шло, а кошмар во Вьетнаме все продолжался. Война уже принесла страшные бедствия, а секретный план так и оставался секретным. Чтобы демократы притихли, он собирался развернуть террор, но не тут-то было. Мы были готовы бороться. Я написал песню в защиту Синклера. Концерт прошел с большим успехом, и правительству пришлось Синклера освободить. Это была настоящая политическая победа. И доказательство тому, что протест может принести реальный результат.



Тогда же начались мои неприятности. Из-за своей активности я попал в первые ряды врагов республиканцев. С учетом популярности было очевидно, что моя деятельность заставит многих избирателей изменить мнение. Я откровенно говорил о Никсоне все, что я о нем думал, а думал я о нем очень плохо. И тем самым поставил себя в довольно сложное положение. Я же не был американским гражданином. И эти сволочи, чтобы иметь основания меня выдворить, раскопали старую историю с моим арестом в Англии за употребление наркотиков. Меня хотели вышвырнуть из страны, где мне было так хорошо. Я ввязался в юридические баталии, которым предстояло длиться годы и которые стоили мне нескольких миллионов долларов. Но у меня был мощный мотив. Я не собирался сдаваться. Если они хотят меня выгнать, то им придется тащить меня за яйца. Они увидели, с каким ожесточением я пускаю в ход все средства, и решили меня запугать. Я пережил настоящий ад. За мной установили слежку. Причем следили не скрываясь, нарочно лезли мне на глаза. Давали понять, что у меня не будет ни минуты покоя. У меня началась паранойя. Они хотели довести меня до ручки, измотать. И у них получилось. Я стал злобным и раздражительным. Как всякий затравленный зверь.



Я ждал президентских выборов, трясясь от страха. Считал дни. Моим единственным спасением было бы поражение Никсона. Как и единственной надеждой на лучший мир. Не знаю, как я вынес тот ноябрь семьдесят второго. В вечер выборов мы были в Лос-Анджелесе, у Рубина. Я напился. Результаты меня просто сразили. Мы с Йоко взглянули друг другу в глаза. Что-то рушилось. Я понял, что меня выдворят. Надо было продолжать борьбу, но сил не осталось. Меня как будто сносило течением.

Сеанс семнадцатый

Мы с Йоко жили в тоталитарном мире абсолютной любви. Но даже сумасшедшее счастье не помогло мне избавиться от отвращения к себе. Меня по-прежнему преследовали мои вечные демоны. Чего я только не перепробовал, чтобы обрести душевный покой, — все напрасно. Мне становилось только хуже. Я так много пил, что часто впадал в агрессию. Преждевременная трагическая смерть многих и многих рок-звезд причиняла мне жестокие страдания. Меня не покидало ощущение, что я не живу, а отбываю пожизненное заключение.



Как-то на вечеринке я заметил одну блондинку. Вернее сказать, заметил, что она на меня смотрит. Ну это я так говорю — блондинку, она вполне могла быть серо-буро-малиновой. Все мои воспоминания о никсоновских временах черно-белые. В ее взгляде я прочел то, что успел слишком хорошо изучить в прошлом. Она относилась к тому типу телок, с которыми можно трахаться, не тратя времени на знакомство. В последние годы я отдалился от женщин и чувствовал, что мне начинает этого не хватать. Я подошел к ней и стал ее лапать. Здороваться руками. Йоко сидела рядом, в паре метров. Она ничего не сказала. Просто сидела и молча терпела унижение. Потом вдруг резко поднялась. И ушла, не удостоив меня даже взглядом. Я должен был побежать за ней, догнать ее в темноте, но вместо этого я потащил блондинку в соседнюю комнату. Что было потом, помню плохо. Наверно, я проснулся наутро — или век спустя? Я плохо ориентировался во времени. Надо было возвращаться к Йоко — жалким, сгорающим со стыда в своем кобелином ничтожестве. Как всегда, решать, что будет с нами дальше, предстояло ей. Если я хочу все разрушить, шляться по блондинкам и даже умереть, она не станет мне мешать. Вернет мне свободу. Именно так она и сказала: возвращаю тебе свободу. Но в устах Йоко эти слова приобретали огромное значение. Их истинный смысл состоял в том, что она бросает меня наедине с моим одиночеством. Она предложила мне остаться на уикенд в Калифорнии и попытаться выйти из своего состояния. А потом видно будет. Этот уикенд продлился четырнадцать месяцев.



Сегодня я понимаю, какое мужество проявила Йоко. Она страдала, это я знаю точно. Оглядываясь на те годы, которые мы прожили вместе, я вижу, как ей досталось. У нее отняли дочь. Благодаря мне она прославилась на весь мир, но никто так и не признал в ней великую художницу. Думаю, она сознательно пошла на риск потерять и меня. Во всяком случае, на риск подвергнуть меня испытанию пустотой. Жизнью без нее. Отходя в сторону, она давала мне возможность определить, чего я хочу на самом деле. Но она оставила меня не в полном одиночестве. За несколько месяцев до этого у нас появилась великолепная помощница — Мэй Пэнг. Она занималась абсолютно всем и демонстрировала чудеса внимания и заботы. Йоко попросила Мэй приглядеть за мной. И даже не отказывать мне, если я начну приставать. Кому-то это покажется безумием или даже мерзостью. Но я тут вижу не подвох, а благородство. Йоко где-то в глубине души говорила себе: пусть я потеряла Джона, но я хочу знать, что рядом с ним моя союзница. Женщина, которая расскажет мне о нем все. И через нее я по-прежнему буду с ним. Я ничего этого не знал. Просто думал, что Мэй осталась со мной, потому что была моей ассистенткой.



В первые несколько недель я переспал с кучей девчонок. Как будто с головой окунулся в прошлое. Нас собралась целая орава гуляк, от Кита Муна до Гарри Нилссона, и мы каждый вечер гудели. Обходили ночные клубы. Часто компанию нам составлял Ринго. В это же время я довольно много общался с Миком Джаггером. Мы провалились в дыру середины семидесятых. Вообще середина десятилетия редко бывает интересной. Власти по-прежнему пытались меня выдворить, но я не поддавался. У меня был лучший адвокат. За меня горой стояли знаменитости. Меня активно поддерживали самые разные люди, от Дилана до Синатры, не говоря уже о Фреде Астере или Аллене Гинсберге. Приятно было чувствовать, что тебя любят и тебе помогают. Но по существу это ничего не меняло: я погибал.



Как-то утром, проснувшись с чугунной башкой, я обнаружил, что рядом со мной лежит Мэй. В ней воплотилась вся нежность мира. Я крепко обнял ее. Все мое тело источало слезы. Но я не заплакал. Я улыбнулся. Она тоже улыбнулась мне. Это было начало прекрасной истории. Я ни о чем понятия не имел — я никогда ни о чем не имею понятия. Мэй каждый день звонила Йоко и докладывала ей обстановку. Но тут она начала скрытничать. Не могла же она в деталях пересказывать наши любовные перешептывания. Странный это был водевиль, ни один из участников которого не понимал, что думают другие. Мне хотелось поделиться этим с Йоко, но она не желала со мной разговаривать. А это было хуже, чем героиновая ломка. Да, правда, вдали от нее я дышал свободнее, но я никогда не предполагал, что она сожжет все мосты. Кроме того, до меня дошли слухи, что она крутит с каким-то гитаристом. К тому же усатым. Меня с души воротило, когда я представлял себе губы Йоко, касающиеся чьих-то чужих — не моих — губ. И вот как-то раз поутру, выходя из очередного ночного клуба, я поцеловал Мэй под вспышку фотокамеры. Отныне зрителем нашего маскарада стал весь мир.



Йоко никогда мне этого не простит. Мне кажется, ей всегда хотелось, чтобы на нас смотрели как на легендарную пару. Она гораздо лучше, чем я, понимала, кем мы должны быть. Джоном и Йоко. Пусть она не добилась признания как художница, зато участвовала в создании живого мифа. В ней постоянно жила тяга к театральности. Она проявлялась и в нашем общении с прессой. Люди читали нашу историю как роман. По официальной версии, мы расстались временно, решив дать друг другу передышку. Взяли тайм-аут. Но, позволив сфотографировать себя с Мэй, я показал миру неприглядную правду. Смысл которой заключался в чудовищно банальном разрыве. Я искромсал нашу картину ножом. И на сей раз Йоко решила, что между нами действительно все кончено, навсегда.



Я пил и боролся с собой. Моя жизнь превратилась в бесконечный бег на месте. Я пытался двигаться вперед, но меня вновь отбрасывало назад, к моему прошлому. Вы и представить себе не можете, сколько раз в день я слышал один и тот же вопрос: «Ну и когда же появятся обновленные „Битлз“?» Это было единственное, что интересовало людей. Постоянно. В любое время дня и ночи. Это был главный вопрос. Иногда меня подмывало нацепить табличку с надписью: «Кто еще раз спросит, когда возродятся „Битлз“, получит по морде». Вместе с тем это меня даже забавляло. Я имею в виду живучесть «Битлз». Я думал, что страсти быстро улягутся, как это всегда происходит после распада той или иной группы. Ничего подобного. Чем дальше, тем становилось только хуже. Мы и так были великой группой, но время сделало нас грандиозными. Превратило в миф. Как будто снова вернулась пора битломании. Ни о какой нормальной жизни не приходилось и мечтать.



Помню, тогда все бурно обсуждали один порнофильм, кажется, под названием «Глубокая глотка». Мне тоже захотелось его посмотреть. На бульваре Уилшир был кинотеатр. Ясное дело, я принял все меры предосторожности, чтобы меня не узнали. Отправились мы туда вдвоем с приятелем. Припарковались в тихом уголке. Он пошел за билетами. В зал мы собирались войти после начала фильма. Но все-таки кто-то меня узнал, и что тут началось! Я затмил порнуху! Мы по-быстрому слиняли. В конце концов приятель сходил в кино один и попытался рассказать мне, о чем фильм. Но, конечно, это было совсем не то. Не могу сказать, что от его рассказа я как-то очень возбудился. Не знаю, зачем я вам про это говорю. Может, потому, что так и не посмотрел этот несчастный фильм. Он входит в число запретных для меня вещей. Да, у меня потрясающая жизнь, не спорю, но в этой жизни мне часто бывают недоступны ее простые радости.



Меня совершенно не прикалывало помереть в шкуре бывшего битла. Но мои последние пластинки расходились не так уж хорошо. И я не мог не замечать, что все вокруг постоянно талдычат мне про мои старые песни. Но для меня шестидесятые уже были Древней Грецией. И всегда находился какой-нибудь козел, который говорил, что больше всего любит
Yesterday.Я в ответ молчал, но, послушайте, что мне за дело до этой песни? Ее написал Пол. Она его от начала до конца. Сколько раз, ужиная в ресторане, я слушал
Yesterday— музыканты играли ее, чтобы доставить мне удовольствие. Кем надо быть, чтобы думать, что мне это будет приятно? Да даже если бы это была какая-нибудь моя песня. Я хочу сказать, что это все-таки очень странно, когда тебя в семьдесят четвертом году без конца тычут носом в шестьдесят четвертый.



Однажды я уехал на уикенд в Вегас. По всей видимости, чтобы просвистеть деньги в организованном порядке. Хотя, по-моему, я там и не играл. В основном пил. А это везде одинаково. Алкоголь — это вечное путешествие в одно и то же место. Я сидел в стриптиз-клубе, и даже голая девка задала мне вопрос, возродятся ли «Битлз». Весь кайф с меня как ветром сдуло. Вообще на меня редко нападала такая хандра, как тогда в Вегасе. Со всеми этими концертами
has been.И тут я по-настоящему испугался. Представил себе, как в шестьдесят лет пою
Love Me Doза пару долларов. Неужели мне светит навсегда стать ярмарочным шутом в костюме битла? Как знать? Может, так оно и будет. Вот и встретимся там все четверо. Седые. Или лысые. Четыре старикашки на ветру.



Мы каждый день получаем все более фантастические предложения о восстановлении группы. Нам сулят миллионы долларов за концерт, песню, ноту. Или просят просто появиться на публике всем составом. Люди спятили. Я поговорил об этом с Полом, и мы оба решили, что будем идиотами, если согласимся. На нас будет смотреть вся планета. И мы наверняка ее разочаруем. Да и кто способен подняться на высоту мифа? Секретарь ООН умолял нас выступить на благотворительном концерте. Ну да, соберись мы вместе на часок — и спасем от голода целую страну. Ладно, это преувеличение. А может, и нет. Но мы больше не можем давать концертов. Честное слово, это невозможно. А вот записать пластинку — дело другое, почему бы и нет. Это я вполне допускаю: что в один прекрасный день мы вчетвером снова придем в студию.



После нескольких месяцев шатаний по Калифорнии я вернулся в Нью-Йорк. Поселился вместе с Мэй Пэнг. Приятно было снова оказаться в своем городе. Лос-Анджелес всегда оставался для меня местом разгула. Городом, где целыми днями сидишь на солнце, пытаясь протрезветь. Конечно, я тосковал по Йоко, но и с Мэй мне порой бывало замечательно. Я даже склонялся к мысли, что для меня начинается новая жизнь. Наши отношения становились серьезными. Мне кажется, мы влюбились друг в друга. Я прислушивался к ее советам. Это она уговорила меня снова начать общаться с сыном. Мы не виделись давным-давно. Я пригласил его в Нью-Йорк, и мы даже на пару дней съездили в Диснейленд. Было славно. Он даже сыграл в одной вещи на моем альбоме
Walls and Bridges.Йоко очень тяжело переживала разлуку с дочерью, и ей была невыносима мысль, что я буду видеться с сыном… Нет-нет, вы не подумайте… Я просто хочу сказать… Я понимаю, что ответственность за отношения с Джулианом лежит на мне. Йоко не виновата в моей бесчувственности. Но мне явно нужен был кто-то, кто помог бы мне сблизиться с сыном. Один я ни на что не способен. В том числе быть отцом.



Мэй подтолкнула меня к тому, чтобы восстановить отношения с Полом. Она сказала, что он не сходит у меня с языка, что было сущей правдой. В конце концов я признался ей, что мне его не хватает, и это тоже была правда. В любом случае, злиться друг на друга было глупо. Пора было успокоиться. Мы встретились, и встреча прошла хорошо. Конечно, не так, как раньше, но в общем нормально. Мы же видели друг друга насквозь. Нам даже слова были ни к чему. Как пожилым супругам. Мы стали говорить о своих планах. Музыка всегда позволяла нам быстро находить общий язык. Он собирался в Новый Орлеан записывать
Venus and Mars.Я чуть было не сорвался вслед за ним. Но потом сказал себе: не дергайся, тебе уже не семнадцать лет. Время, когда вы вдвоем составляли целый мир, ушло.



Я много работал. Сотрудничал с Дэвидом Боуи и Элтоном Джоном. Меня трогало, что огромное количество музыкантов желает во что бы то ни стало поработать со мной. Если ты сочиняешь песни, которые поет вся планета, это еще не значит, что тебе неведомы сомнения в собственном таланте. Я никогда не считал свои способности бесспорными. И конечно, мне нравилось ощущать себя мэтром. Ну или просто уважаемым музыкантом. То было хорошее время. Мне даже удалось возглавить чарты с песней
Whatever Gets You Thru the Night.Для меня это оказалось большой неожиданностью. Некоторые мои песни, которые я сам находил очень сильными, например
Mind Games,провалились, а тут вдруг довольно простенькая песенка вознесла меня на самый верх. Никогда не знаешь, какая судьба ждет песню. Рецептов успеха не существует.



Элтон хотел, чтобы я выступил вместе с ним в «Мэдисон-сквер-гарден». Я искренне восхищаюсь этим музыкантом, он феноменальный пианист и мой большой друг. Кстати сказать, он крестный отец Шона. Предложение выглядело заманчиво, но я всегда жутко боялся петь перед полным залом. Бывало, что перед концертом меня выворачивало наизнанку. Мне всю жизнь не хватало веры в себя. А тут я чувствовал себя еще более уязвимым, чем обычно. Шли недели, а я все пытался закрывать глаза на очевидную истину: я все больше тосковал по Йоко. Свою боль мне приходилось прятать. Мэй строила планы на будущее, и я соглашался с ней. Но мне хотелось обсудить их с Йоко. Мне хотелось, чтобы она решила все за меня, сказала бы мне, что делать дальше. Я каждый день оставлял ей сообщения. Умолял вернуться. Она была женщиной моей жизни, а жизнь моя была еще далеко не кончена. С чего я взял, что смогу обойтись без нее? Она отвечала, что я еще не готов. Что сейчас неподходящий момент. Она всегда рассчитывала, когда наступит подходящий момент. Свято верила в нумерологию и ни одного решения не принимала, не посоветовавшись с нумерологом. В общем, моей судьбой управляли звезды.



От Мэй не укрылась моя неуравновешенность. Вечером я мог веселиться, а утром проснуться, не веря ни во что хорошее. Тогда я часами сидел перед телевизором и, как ненормальный, смотрел рекламу. Мэй дала мне страшно много, но она не могла заполнить дыру, образовавшуюся из-за отсутствия Йоко. Мэй настояла, чтобы я принял предложение Элтона. И правильно сделала. Вечер получился незабываемый. Хотя, пожалуй, не с ее точки зрения. Я спел три песни, в том числе
I Saw Her Standing There.Эта песня была знаком двойного примирения: с прошлым, которое я так долго чернил, и с Полом, потому что это его композиция. Я страшно волновался, когда ее пел. Я как бы официально объявлял о том, что война между нами кончена. Но подсознательно, думаю, я подавал знак, что хочу вернуть прошлое. Мой призыв был услышан, а я — вознагражден. В толпе зрителей среди множества лиц было одно, по которому я так скучал. Йоко пришла на концерт, а я об этом даже не догадывался. Но после выступления она пришла ко мне с розой в руке. Эта роза означала: Джон, ты можешь вернуться.



Мы снова соединились, и это было еще лучше, чем первая встреча. Мы пришли к себе домой и занялись любовью. Я прижался всем телом к жене и несколько часов не выпускал ее из своих объятий. О Мэй я даже не вспомнил, хотя она наверняка с ума сходила от беспокойства. Для меня больше ничего не существовало — ни прошлого, ни будущего, ни планов. На следующий день Йоко позвонила ей и просто сказала: «Я опять с Джоном». Мы отправили кого-то за моими вещами. Я прекрасно понимаю, как жестоко поступил с Мэй. Но так уж случилось. Если Йоко была рядом, весь мир мог истечь кровью — меня это не трогало. Позже я раз или два виделся с Мэй. Она сказала, что Йоко обошлась с ней очень грубо. Я обнял ее, не зная, что ответить. Я был искренне влюблен в нее, это бесспорно. Но ее проблемы перестали быть моими проблемами. У нее была своя жизнь. Я не мог позволить себе заботиться о других. Мне бы с собой разобраться. С собой и с Йоко. Я бросил Мэй, и, конечно, мы больше не могли взять ее снова ассистенткой. Вот так она вдруг очутилась на улице, без работы.
[16]Но что нам было за дело до нее, нам, у которых было все. И даже больше, чем все, потому что вскоре мы узнали, что у нас будет ребенок.

Сеанс восемнадцатый

Ну вот, я рассказал вам всю свою жизнь. Не знаю, лучше мне стало или нет. Я в первый раз облек в слова все случившиеся со мной события. Расставил свои воспоминания, как книги на полке. У меня такое впечатление, что мне тысяча лет. Хотя я чувствую себя молодым. Мне сорок, и я ребенок.



Я помню, что пришел к вам на один из первых сеансов сразу после рождения Шона. Сейчас ему пять. Я наслаждаюсь настоящим, но в то же время мне ужасно хочется узнать, каким он вырастет, как превратится в мужчину. Это будет человек, безумно любимый родителями. Когда Йоко снова забеременела, мы увидели в этом перст судьбы. Судьба нас благословила. Нам ведь столько твердили, что это невозможно. И вдруг такое чудо! Сразу после нашего воссоединения. Приняв меня назад, Йоко поставила мне несколько условий: бросить пить и кардинально изменить манеру питаться. Она настаивала на здоровой пище. Йоко часто повторяла поговорку: человек есть то, что он ест. Ну вот, я убежден, что Шон появился на свет благодаря нашему стремлению оздоровиться.



Еще Йоко потребовала, чтобы я занимался ребенком. Она сказала: «Я вынашиваю, ты воспитываешь!» Она хотела, чтобы я с ним сидел, а она будет работать. Живот у нее рос, и я на все соглашался. Я приветствовал наступающие дни. Мы были так счастливы. С каждым месяцем угроза выкидыша уменьшалась. Все шло хорошо. Но в тот день, когда родился Шон, было очень страшно. Сразу после родов Йоко начала бить дрожь и кровотечение никак не останавливалось. Я заорал, призывая на помощь. На мой крик явился доктор — седые виски, обнадеживающий вид. Вот хорошо, успокоился я. Но он стоял, ничего не делая, и только как-то странно на меня смотрел. И вдруг пробормотал, что для него большая честь познакомиться со мной. Тут я сорвался. Моя жена умирает, а он рассуждает о музыке! Он что, ненормальный?



Потом все прошло, но врачи обнаружили в моче Йоко следы наркотиков. Я посмотрел ей прямо в глаза. Мы же вместе соскочили. Вместе решили, что для нас это пройденный этап. Я и вообразить не мог, что она будет продолжать, тем более — беременная. Мысль, что она готова рисковать жизнью нашего ребенка, была для меня невыносима. Йоко сказала, что это все вранье, что никаких наркотиков она не принимала, и я уцепился за ее слова, молясь в душе, чтобы они оказались правдой. В дело вмешались социальные службы, и я понял, что они сомневаются в правдивости Йоко. Если она и в самом деле сидела на игле, это конец. У нас могли отобрать ребенка. Наша слава не помогла бы. У нас была ужасная репутация. Какая несправедливость: на нас косились как на торчков, а мы целыми днями лопали сою. Потом выяснилось, что следы оставлены каким-то лекарственным препаратом, и от нас отвязались. Какое облегчение. Мы вернулись домой. С Шоном. С Шоном Оно Ленноном. Мы стали семьей.



Не знаю, что случилось, но впервые в моей жизни одна хорошая новость сменяла другую. Как будто я двигался по спирали позитива. Никсона после Уотергейта отправили в отставку, а мне вдруг дали статус постоянного резидента США. Кто-то на телевидении сказал: «Он так яростно стремился стать американцем, что за одно это ему должны предоставить американское гражданство!»
[17]Теперь они поняли, что я люблю эту страну больше всего на свете. Я ходил гулять с Шоном в Центральный парк, и это было главное событие дня. Ничего другого больше не существовало. К гитаре я не прикасался. На протяжении двадцати лет я тратил все свои силы на сочинение музыки и пахал как лошадь. Но с этим покончено. В последние годы у меня размеренная жизнь, состоящая из простых дел. Мой распорядок подчинен режиму сына. Я был неработающим отцом, и мне это страшно нравилось. Не удивлюсь, если эта мода распространится и мужчины займутся домашним хозяйством. На кухне я ловил кайф. Кухарка, наверное, решила, что у меня не все дома. Я чуть с ума не сошел от радости, когда сам сварил себе яйцо. А потом научился печь хлеб. Да-да, я теперь сам пеку хлеб. И это наполняет меня таким счастьем, какого я не испытывал, даже когда собирал целые стадионы.



Я мог подолгу сидеть, одетый в кимоно, ни с кем не разговаривая, ничего не делая. Это была не лень и не медитация, но некое самосозерцание. Я часами занимался йогой и свел к минимуму физическую активность, чтобы очистить дух. В прошлом я так много говорил, что теперь моему телу требуется длительный курс лечения молчанием. Я пожал такое количество рук, что, черт возьми, мне это надоело! Мною пользовались как затычкой в каждой бочке. Я расточал улыбки супруге мэра, которая потом спешила на очередное таперверовское
[18]сборище, чтобы с гордостью рассказать остальным, что она только что разговаривала с самым настоящим битлом. Меня с души воротило от всей этой суеты, от этой поверхностности. Наконец-то я нашел убежище, где мог спрятаться. Дома, в семье. Порой я даже забывал, кто я такой. Я освободился от собственного образа. Иногда, шагая по улице, я замечал, что прохожие оборачиваются на меня, а автомобили резко тормозят, и тут вдруг вспоминал, что я — Джон Леннон.



Прежнее исступление отошло в прошлое. Я всегда мечтал о покое, и меня нисколько не смущает, что мой теперешний покой смахивает на анестезию. Пока что я счастлив. Даже пытаюсь самовыражаться, но через письмо. Этот способ как нельзя лучше подходит для того, чтобы извлечь на поверхность свои чувства. Я мало двигаюсь — экономлю движения — и от этого ощущаю себя таким легким, что мне кажется, будто я все время путешествую. Благодаря словам ко мне вернулась и музыка. Да, сначала понемногу — как желание и как потребность, а сейчас я снова одержим ею. Прошлым летом мы ездили на Бермуды. Было здорово. Это совершенно английский остров. Левостороннее движение. И я вдруг понял, что соскучился по Англии. Да уж, чего только не бывает. Я гулял по цветущим садам, восхищался природой, которая никого не оставит равнодушным, и вдруг наткнулся на одно растение под названием
Double Fantasy.Я прочитал эти два слова, и мне стало ясно, что именно так я назову свой будущий альбом. Может, даже именно это растение снова толкнуло меня к музыке?



Накануне сорокалетия меня охватило желание вернуться. Мне стало не хватать того, что я отринул. Наверное, так и строится бесконечный жизненный цикл? От отторжения к притяжению. Опять меня искушали демоны прошлого. Опять возник мучительный страх, связанный с выходом альбома. Не разлюбили ли меня за это время? Я сочинял, но из головы не шли одни и те же мысли. Не забыли ли меня? И я понял, насколько мне необходима любовь. Разумеется, меня питала любовь близких, но мне требовалась публика. Как любому артисту. Мне нужны любовь и понимание. Надо сказать, что все мои надежды оправдались с избытком. Альбом приняли очень хорошо. Он так здорово пошел, что я даже начал подумывать о гастролях. Это я-то, который решил, что больше не дам ни одного концерта… Я вернусь в Англию, повидаюсь с родственниками, — момент подходящий. Вернусь в Ливерпуль. Мне не терпится узнать, что меня ждет впереди.



Мы с моим продюсером долго выбирали сингл для моего возвращения. И в конце концов остановились на
(Just Like) Starting Over.Конечно, это символично. Но это и правильно. Потому что все и в самом деле только начинается. Начинается заново.



Сегодня. Сейчас.

Эпилог

8 декабря 1980 года, около 17.00, Джон Леннон вышел из своего дома. Как всегда, у подъезда его поджидала небольшая группа людей, мечтавших его сфотографировать или получить автограф. В их числе был и Марк Дэвид Чепмен. Остался снимок, запечатлевший для вечности тот миг, когда Джон Леннон подписывает альбом человеку, который через несколько часов его застрелит. В тот момент Чепмен не сделал ничего. Он спрятался в тени неподалеку от дома и стал поджидать, когда его жертва пойдет назад. Он уже несколько месяцев вынашивал план убить Леннона. Хотя поначалу был его восторженным поклонником. Он даже женился на азиатке, чтобы во всем походить на своего кумира. После множества жизненных неудач он впал в глубокую депрессию и даже совершил попытку самоубийства (лучше бы он довел дело до конца). Недовольство собой постепенно трансформировалось в нем в ненависть к Леннону. По его мнению, он из рок-звезды превратился в буржуя, изменившего идеалам пролетарской борьбы. Тогда он решил, что умереть следует не ему, а предателю. В таком примерно состоянии ума он и поджидал знаменитого битла.



В кармане у него лежала книга Сэлинджера «Над пропастью во ржи». В тот день он воображал себя Холденом Колфилдом. Появился Джон Леннон, и он его окликнул. Певец повернул голову и наверняка узнал толстяка в очках, которому сегодня давал автограф. Но Чепмен больше ни о чем не просил. Опустившись на колено, он пять раз в упор выстрелил в звезду. Четыре пули попали в цель. Леннону удалось подняться по ступенькам крыльца. Стоявшая позади него Йоко закричала. Вызвали «скорую». Чепмен и не думал убегать. Он сидел на земле, ожидая, когда его арестуют. Подъехала полицейская машина. Раненого положили на носилки и повезли в медицинский центр Рузвельта. По дороге полицейский пытался поддерживать разговор с Ленноном, который стремительно терял кровь. Слишком много крови. «Вы Джон Леннон?» — спросил полицейский. Леннон ответил: «Да». Это было его последнее слово. Незадолго до полуночи он скончался.
[19]Несмотря на все попытки Чепмена изображать сумасшедшего и утверждать, что он слышал голоса, приказавшие ему совершить это убийство, он был приговорен к пожизненному заключению.

Послесловие

Работая над этой книгой, я постоянно слушал записи Джона Леннона и «Битлз». Эта музыка давно со мной. Первым моим четким воспоминанием стала весть об убийстве Джона Леннона. Мне тогда шел седьмой год. Выразить правду того или иного конкретного человека невероятно трудно. Особенно трудно, если речь идет о том, кто удостоился такого количества комментариев. Леннон любил прессу. Он постоянно давал интервью, по-разному толкуя одни и те же события. К тому же он и сам писал о себе. В частности, рассказал всю историю с Йоко. В их желании стать мифом, создать официальную версию своей жизни я вижу особую красоту и непосредственность. В этой книге присутствуют почти все значимые события в жизни Леннона, но я попытался осмыслить их по-своему. Я стремился максимально приблизиться к его образу мыслей, но, разумеется, это моя свободная интерпретация. И она постоянно меняется. Порой я вообще не знаю, что я думаю о Джоне Ленноне. Знаю только, что он меня волнует, что его музыка всегда со мной и что я бесконечно им восхищаюсь. Знаю, что он — часть моей жизни.