Ян Флеминг



«RISICO»

— В этом деле слишком много risico.[1] — Тихий вкрадчивый голос сочился сквозь густые каштановые усы. Тяжелый пристальный взгляд черных глаз скользнул по лицу Джеймса Бонда и уперся в его пальцы, аккуратно рвущие на части бумажную салфетку с надписью: «Ресторан „Коломбо Д\'Оро“».

Впервые это неприятное чувство, когда тебя внимательно исподтишка изучают, кольнуло Бонда пару часов назад, как только он появился в баре «Эксцельсиор». Он должен был подойти к мужчине с большими усами, пьющему «александер» за отдельным столиком. Бонду понравился пароль. Во всяком случае, слабый дамский коктейль выглядел гораздо умнее, чем сложенная газета, или цветок в петлице, или желтые перчатки, — пропахшие нафталином немудреные шпионские фокусы. В отличие от них, «александер» мог обойтись без своего владельца, и Кристатос воспользовался этим, начав с небольшой проверки.

В баре было человек двадцать, но ни одного усатого. Осмотревшись кругом, Бонд направился прямиком к столику в дальнем углу длинной полутемной комнаты. На нем, между тарелкой маслин с одной стороны и орехов кешью — с другой, на высокой ножке красовался белый бокал — водка со сливками. Бонд подошел к столу, выдвинул стул и сел.

Тут же появился официант.

— Добрый вечер, сэр. Синьор Кристатос отошел к телефону.

Бонд кивнул.

— Негрони с «Гордоном», пожалуйста.

Официант вернулся к стойке.

— Негрони. Uno.[2] С «Гордоном».

Джонатан Сантлоуфер

— Прошу прощения. — Огромная волосатая лапа подняла стул, словно это был спичечный коробок. — Я должен был перекинуться парой слов с Альфредо.

«Дальтоник»

Они обошлись без рукопожатия. Со стороны могло показаться, что встретились старые знакомые, быть может, деловые партнеры. В области экспорта-импорта, например. Тот, что помоложе, выглядел американцем. Хотя нет, американец так не оденется. Скорее, это был англичанин.

Посвящаю дочери Дории, моей надежде и опоре
Бонд быстро вернул подачу:

— Как его сынишка?

Если вы хотите эффективно использовать цвет, подготовьтесь к тому, что он будет постоянно вводить вас в заблуждение. Йозеф Альберс[1]
Темные глаза синьора Кристатоса сузились. Да, подтвердил его взгляд, в лице Бонда он встретил профессионала.

Там, куда вы смотрите, ничего нет. То, что вы видите, — фикция. Все цвета синтезируются у вас в голове. Эд Рейнхардт[2]
Итальянец развел руками.


Эта книга — литературное произведение, и все описанные в ней события и персонажи — плод авторского воображения. Любое сходство с реально происходившими событиями, а также с людьми, ныне здравствующими или уже покойными, совершенно случайно.


— Все так же. А вы чего ожидали?

Благодарности

— Полио отчаянный сорванец.


С большим удовольствием выражаю глубокую признательность всем, кто способствовал созданию этой книги.
Моему агенту, Сюзанн Глак, которая, как всегда, была на высоте; внимательному редактору Триш Градер, под чьим руководством я почти полностью переписал рукопись; сотрудникам издательства «Уильям Морроу — Харпер Коллинс» Джейн Фридман, Майклу Моррисону и Кати Хемминг за то, что приняли меня в свои ряды; Джорджу Бику, Брайану Макшерри, Майку Спрадлину, Брайану Грогану и другим усердным труженикам; Джульетт Шапланд, способствовавшей переводу моего первого романа на многие языки, которыми я не владею; Лайзе Галлахер за поддержку; удивительной Дебби Стир и замечательной пиар-команде, куда среди прочих входили Хедер Гулд и Сюзанн Балабан; Эрике Ричнау, Либби Джордан, Бетти Лью, Тому Эгнеру, Ричарду Акану, а также и всем, кто остался за кулисами и заслуживает всяческих похвал.
Благодарю друзей, с размахом отметивших публикацию моего первого романа, — Джека и Джейн Ривкин, Сиди и Джеррит Лансинг, Брюса и Мишелин Эткин, Кевина и Элейн Ричардсон, Джилл Снайдер, Эллисон Уэбб, Нану Ламптон, Хелен и Эда Никол. Доброго им всем здоровья.
Спасибо также Джейн О\'Киф, Флойду Латтину и Уорду Минтцу за дружеское расположение, вкусное угощение и за то, что смеялись моим шуткам; Марселю Клементсу, Джанет Фрёлих, Нэнси Далетт, Ричарду Туну, Марше Такер, Адриану Мнухину, Шей Янгблад и Арлин Голдстин за помощь в подготовке первого романа, а затем и второго; С. Дж. Розан, которая помогла мне ориентироваться в среде авторов детективной прозы; Дэвиду Стори и Джейн Кент за придирчивость; Сюзан Крил, Ричарду Шебайро, Карен и Дэйву Кросс, Грехему Лидеру и Энн Хаагенсон, Яну Хеллеру Леви, Кристофу Келлеру, Тому Бредфорду, Терри Браунштайну, Митчеллу и Фредерике Пенберг, Дайане Китон, Майклу и Нене Фон Штумм за все; Гейл Стависки, Джиму Кимпнеру, Дрю Арстрак, Камерон Шей, Джею Гримму, Павлу Зубоку за то, что всячески поддерживали меня и мое творчество; Джадду Талли, весельчаку, другу и собутыльнику, всегда готовому протянуть руку; моей замечательной маме, Эдит, сестре, Роберте, неизменному капитану моих болельщиков, невесткам, Кати Ролланд и Чарли; кузену Гленну Бриллу за советы и помощь; Райнеру Лейсту, а также Дэвиду, Салли, Лайзе, Терезе и Регине, которые работают рядом со мной в мастерской на десятом этаже. Они были первыми читателями и придирчивыми критиками моих книг. Наконец, спасибо «Фонду Элизабет», поддерживающему мою живопись и частично писательство.
Особая благодарность моему другу Джанис Динер за щедрость и помощь в подготовке этой книги.
И опять спасибо Корпорации Йаддо: в течение многих лет она была для меня вторым домом. Особенно добрейшей Каданс Вейт, Питеру Гулду и всем прочим за щедрость и великодушие. Линн Фарнелл и Элейн Ричардсон за преданность Корпорации, дружбу, энтузиазм, юмор и ценные предложения по редактированию книги.
Крепко целую мою ненаглядную красавицу дочь Дорию, которая помогала наметить сюжет этой книги (так что все претензии, пожалуйста, к ней).
И наконец, спасибо моей жене, Джой, за то, что читана, редактировала, советовала. За поддержку, ум и любовь.


Принесли негрони. Мужчины уселись поудобнее, откинувшись на спинки стульев. Каждый испытывал удовлетворение, что его собеседник оказался серьезным партнером. Редкий случай в их бизнесе. Слишком часто еще в самом начале контакта новый человек терял доверие. Не раз на таких встречах Джеймс Бонд почти наяву ощущал слабый запах паленого — первый признак того, что его личина начала тлеть. И тогда оставалось лишь поскорее уносить ноги, не дожидаясь, пока она вспыхнет и сгорит дотла, а его самого пристрелят. На этот раз, контакт, похоже, прошел гладко.

Пролог

Ожидание затянулось. Он осторожно разминает затекшие мускулы. Шевелит пальцами в белых хлопчатобумажных перчатках. Там, внутри, все вспотело. Подмышки тоже влажные, и вообще все тело чешется. А как же. Попробуй посиди столько времени почти без движения в такой тесноте и духоте. Он ощупывает карманы комбинезона. В левом свежий носовой платок, рулон широкой клейкой пленки, кисть из белой щетины и флакон хлоралгидрата; в правом три ножа и два куска загрунтованного холста для живописи. Свернуты в рулончик.

Он отворачивает край перчатки и вглядывается в циферблат. Стекло заляпано краской, но цифры разобрать можно. 4.38.

Однако тем же вечером, когда они сидели в небольшом ресторанчике «Коломбо Д\'Оро» на Пьяцца-ди-Спапья, Джеймс Бонд с удивлением обнаружил, что его продолжают проверять. И хотя замечание Кристатоса относительно риска предприятия уже подразумевало его возможность, итальянец, почти не скрывая, присматривался к Бонду, явно сомневаясь, можно ли ему окончательно доверять. Впрочем, осторожность синьора Кристатоса лишь подтверждала интуицию М,[3] считавшего, что тот знает многое.

Где же она?

Он наблюдал за ней неделю и знал ее распорядок назубок. Последние три ночи она заканчивала работу где-то в три, после чего шла в конец Сто сорок седьмой улицы на встречу со своим сутенером, высоким, худым как щепка парнем, с длинными, до пояса, косичками.

Бросив последний обрывок салфетки в пепельницу, Бонд сказал:

Опять заработал этот музыкальный автомат в его голове, постоянно воспроизводящий какие-то песенки. Сейчас вот зазвучал старый хит Мадонны «Как Дева Мария». Он закрывает глаза и тихо подпевает. Песня ему нравится, поэтому музыкальный автомат воспроизводит ее чаще остальных. Он даже помнит картинку на кассете, где певица изображена в виде вавилонской блудницы.

Он встряхивает головой — не в такт музыке, а наоборот, — пытаясь вытеснить мелодию, а вместе с ней образы, замелькавшие перед глазами. Хватит, хватит…

В замке шевелится ключ.

— Между прочим, меня учили, что ни одно дело, сулящее больше десяти процентов прибыли либо назначенное после девяти вечера, не обходится без риска. Мы же собираемся получить по тысяче процентов чистого дохода, а действовать будем исключительно по ночам. Так что риск возрастает вдвое. — Бонд понизил голос. — Я плачу наличными. Доллары, швейцарские франки, венесуэльские боливары — любая валюта.

Картинки бледнеют, музыка замирает. В кровь выбрасывается изрядная порция адреналина.

Оставаться неподвижным уже мучительно трудно.

Ничего, подожди еще несколько минут.

— Это меня радует. Я уже не знаю, куда девать лиры.

В стенном шкафу темно. Не то что цвет, вообще ничего различить нельзя.

Но он подождет. Скоро цвета станет больше чем достаточно.

Синьор Кристатос взял меню. — Однако давайте что-нибудь съедим. Важные дела не решают на пустой желудок.

Шаги. Каблуки негромко постукивают по деревянному полу.

Он поворачивает голову. Щеку ласкает тонкая ткань, платье или блузка. Ноздри щекочет запах дешевых цветочных духов.



Над головой одна вешалка задевает другую, порождая слабый металлический стук.

Шаги замирают.

Неделей раньше Джеймса Бонда вызвали к М. Шеф был в плохом настроении.

Неужели услышала?

— Чем занимаетесь, 007?[4]

Он придерживает вешалку и застывает.

— Ничем, сэр, только перекладываю бумаги.

Через пару секунд по полу снова стучат каблуки. Она, должно быть, решила, что ей показалось. Неудивительно, после такой работы.

Он вспоминает, как она сосредоточенно считала купюры, то и дело сбиваясь со счета, после того как тощий сутенер выдал ее долю. Тоже, наверное, от усталости.

— Что значит «перекладываю бумаги»? — М ткнул чубуком трубки в ящик входящих на своем столе. — У кого из нас нет текущих дел?

Все, хватит.

Дверь шкафа распахивается, и он видит ее. Правда, отчетливо только на мгновение. Затем ее лицо расплывается, трансформируясь в другое, знакомое.

— Я имел в виду оперативную работу, сэр.

Она не успевает даже вскрикнуть, когда он припечатывает ладонь к ее рту и валит на пол, обрушиваясь сверху. У несчастной на несколько секунд перехватывает дыхание. Этого достаточно, чтобы достать пленку, оторвать нужный кусок и заклеить ей рот.

В глубине сознания вспыхивает воспоминание: когда заклеен рот, очень трудно дышать.

Он застывает и приходит в себя, когда она начинает дергаться. Сжимает ей руки, заламывает назад, туго обматывает запястья пленкой. Теперь брыкаются только ноги, будто она выполняет какое-то упражнение из аэробики.

— Ладно, пусть будет по-вашему. — М взял перевязанную стопку темно-красных скоросшивателей и резким движением пустил ее по крышке стола Бонду. Тот едва успел поймать папки. — Вот вам еще бумажная работенка. Клиентура Скотланд-Ярда — в основном, наркоманы. Плюс макулатура из министерства внутренних дел и министерства здравоохранения. И несколько толстых отчетов славных парней из Женевы, из Международной организации по контролю наркомании. Забирайте все с собой и внимательно изучите. Времени предостаточно: весь остаток сегодняшнего дня и ночь, на ваше усмотрение. А завтра вы летите в Рим и там сядете на хвост одной крупной фигуре. Ясно?

С ногами справиться теперь уже не трудно. Он сосредоточенно обматывает пленкой лодыжки.

Еще некоторое время она барахтается, потом затихает, видимо, осознав, что это бесполезно. Только смотрит на него умоляюще. Какого цвета ее глаза? Голубые? Зеленые? В любом случае светлые.

Бонд ответил, что ясно. Он видел, что шеф был вне себя от ярости, и сочувствовал ему. Ничто в мире не могло разозлить М больше, чем отвлечение его людей от их прямых обязанностей — агентурной работы и, в необходимых случаях, организации диверсий и подрывной деятельности. Все остальное он считал злоупотреблением секретной службой и ее фондами, которые, Бог свидетель, и без того были скудными.

Он оглядывает комнату. Дешевый диван, обитый искусственной кожей. Коричневой? Серой? Продолжая всматриваться, он тянет руку к настольной лампе рядом с постелью. Щелкает выключателем.

Так лучше.

— Есть вопросы? — Челюсть М выпятилась как форштевень дредноута. Она словно советовала Бонду забрать бумаги и проваливать из кабинета ко всем чертям, предоставив начальнику заняться более важными делами.

Тусклый свет успокаивает.

Он выкладывает на стол и осторожно разворачивает холсты. На одном изображен уличный пейзаж, другой чистый.

Раскладывает в ряд ножи, как хирург перед операцией. Один узкий, длинный. Второй с зазубренным лезвием. Третий небольшой, изящный, с острым концом.

Но Джеймс Бонд знал, что свирепость шефа была напускной. На службе о причудах М ходили легенды, и хотя для самого М это не было секретом, он отнюдь не собирался изменять себе. Прежде всего М терпеть не мог, когда его и сотрудников его отдела использовали не по их прямому назначению, а также не выносил идеалистов, старающихся докопаться до абсолютной истины в ущерб государственным интересам. Были у него и мелкие слабости. Так, он не брал на работу бородатых мужчин и людей с двумя родными языками, испытывая к тем и другим необъяснимую идиосинкразию. Незамедлительно увольнял любого, кто хоть раз пытался оказать на него давление через своих родственников в правительстве. Не доверял женщинам и мужчинам, слишком внимательно следившим за своей внешностью, и всякому, кто обращался к нему «сэр» вне службы. При всем этом он почему-то питал особую слабость к шотландцам. Впрочем, относился М к своим предрассудкам иронически, и Бонду всегда казалось, что именно так воспринимали собственные слабости Черчилль и Монтгомери. М никогда не сердился, если сотрудники не принимали всерьез его притворство. И сейчас Бонд, разумеется, понимал, что у шефа даже в мыслях не было отпустить его, не проинструктировав самым тщательным образом.

Она видит ножи и снова начинает извиваться. Пленка глушит низкие гортанные звуки, вырывающиеся из горла.

— Ш-ш-ш… — Он гладит ее лоб. Перед глазами вспыхивает вначале то, другое лицо, а потом его собственное, из детства, плачущее.

Он сказал:

Нет. Он пытается отогнать видение.

В голове начинает прокручиваться песенка «Ты действительно хочешь сделать мне больно?».

— Всего два вопроса, сэр. Почему мы влезаем в это дело, и какие подступы, если они вообще есть, имеет наша римская резиндентура к тузам в этой игре?

Он встряхивает головой и сосредоточивается на ее сосках, проступающих под тонкой хлопчатобумажной тканью топа. Поддевает ножом нижний край, прямо над ее открытым пупком со вставленным золотым колечком, и быстрым движением распарывает материю, обнажая грудь.

Прижав своим весом ее таз, чтобы она не вертелась, он снова отключается. Какое-то время ничего не видит и не слышит. В голове беспорядочно сменяют друг друга обрывки песенок и фрагментов радиопередач.

Потом она дергается, и он быстро возвращается к реальности. Черты ее лица проясняются, словно проектор наконец-то навели на резкость. Но оно серое, одноцветное.

М одарил Бонда мрачным взглядом. Он повернулся в кресле так, чтобы видеть в окно высокие, стремительно несущиеся октябрьские облака. Взяв трубку, М резко дунул в нее и, после того как появилось маленькое облачко дыма, аккуратно положил ее обратно на стол. От его раздражения не осталось и следа, говорил он неторопливо, спокойным голосом:

Он касается ее волос, пытаясь сообразить, какого они цвета.

Сейчас узнаем.

Он поднимает длинный узкий нож и легко протыкает ей грудь.

— Как вы понимаете, 007, я не хотел, чтобы нас втравили в это дело с наркотиками. В начале года я на пару недель освободил вас от других дел и послал в Мексику, где вы едва не лишились головы. В награду я перевел вас в специальную группу. И когда меня попросили, чтобы вы занялись этой итальянской бандой, я отказал. Тогда Ронни Валланс[5] у меня за спиной обратился в министерства внутренних дел и здравоохранения. Министры надавили на меня, но я сказал, что вы нужны здесь и что свободных людей у меня нет. Министры отправились к премьеру, — М сделал паузу, — а ему не откажешь. Правда, должен признаться, что его доводы звучали убедительно. Премьер-министр считает, что количество поступающего в страну героина уже не просто наркотик, а оружие психологической войны, которое ставит под угрозу здоровье нации. Премьер заметил: он не удивится, если окажется, что за всем этим кроется не обычная шайка итальянских уголовников, извлекающих сверхприбыль, а диверсия, направленная на подрыв устоев нашего общества и не имеющая ничего общего с подпольным бизнесом. — М невесело усмехнулся. — Думаю, что эту мысль ему вложил сам Ронни Валланс. Его люди потеряли чертову прорву времени, пытаясь пресечь ввоз наркотиков в страну. По американскому образцу они сосредоточили внимание на подростках в дансингах и других увеселительных заведениях — там вовсю идет мелкая торговля зельем. Сотрудникам Валланса из отдела по борьбе с контрабандой удалось выйти на одного из посредников и установить, что товар поступает из Италии в автомобилях туристов. Валланс связался с итальянской полицией и Интерполом, но мало чего достиг. Они продвинулись чуть дальше по цепочке посредников, арестовали еще нескольких курьеров, а когда было решили, что подобрались к сердцевине, вдруг уперлись в глухую стену. Все люди, близкие к центру паутины, либо слишком запуганы, либо слишком хорошо оплачиваются.

Она выпучивает глаза, задыхаясь под пленкой.

Он смачивает носовой платок хлоралгидратом, прикладывает к ее носу и рту. Зачем ей страдать без всякой необходимости? Веки несчастной тяжелеют, прикрывая глаза. Голубые? Зеленые? Серые?

Бонд прервал шефа:

Он тоже прикрывает глаза и еще сильнее нажимает на нож, зная, что с ней уже все кончено.

Через несколько секунд, открыв глаза, он видит повсюду кровь. Она темно-красная, цвета спелой клюквы, — не багровая, а именно темно-красная, — разлилась по ее белоснежной коже и волосам. Белокурым, скорее даже желтым. На что это похоже? Да, вот именно, на весенний одуванчик.

— Не исключено, что полиция куплена. Помните дело Монтези, оно выглядело очень подозрительно.

Голова кружится. Он почти в обмороке.

Стены зеленые. Но какого именно оттенка? «Электрик лайм», «зелень джунглей» или цветки мяты? Да, пожалуй, мята. Перед ним возникает пасторальный пейзаж — пронзительно-голубое небо, ярко-зеленая трава, невероятно розовые цветы.

М нетерпеливо пожал плечами.

Он внимательно смотрит на нее. Под густым макияжем на лице отчетливо проступал персиковый оттенок. Только что. А сейчас начинает блекнуть. И веснушки тоже. Они ведь цвета абрикоса? Теперь уже нельзя разобрать.

Неужели все так быстро закончилось? Не может быть.

Он хватает кисть, погружает ее в лужицу крови, образовавшуюся возле ее пупка. Там, где весело посверкивает золотое колечко. Цвет крови темно-бордовый или земляничный? Какая разница? Достаточно того, что он видит его.

— Может быть, может быть. Естественно, вы должны остерегаться этого, хотя, по-моему, дело Монтези закончилось основательной чисткой. Но как бы то ни было, получив приказ премьер-министра, я решил проконсультироваться с Вашингтоном и получил в ЦРУ очень полезную информацию. Вы знаете, что еще с войны американцы держат в Италии бригаду из отдела по борьбе с наркотиками. Эти люди не имеют ничего общего с ЦРУ, а подчиняются американскому министерству финансов. В этом министерстве есть так называемая секретная служба, которая борется с контрабандой наркотиков и подделкой денег. Довольно идиотское сочетание. Меня всегда мучило любопытство, что думает по этому поводу ФБР. Впрочем, это их дело, — М медленно повернулся в кресле к столу и, сцепив руки на затылке, откинулся в кресле. Теперь он смотрел на Бонда. — Вся штука в том, что резидентура ЦРУ в Риме тесно сотрудничает с этой маленькой командой ловцов фальшивомонетчиков. Они вынуждены контактировать, чтобы не перебегать дорогу друг другу. Так вот, ЦРУ — сам Аллен Даллес, лично, между прочим, — сообщил мне имя главного информатора этих ребят из отдела по борьбе с наркотиками. Скорее всего, он двойник — сам приторговывает травкой для прикрытия. Зовут этого типа Кристатос. Даллес сказал, чтобы мы не рассчитывали на помощь его людей в Риме, и предупредил, что министерству финансов тоже наверняка не понравится, если сотрудники их римской команды будут помогать нам слишком активно. Но при этом он обещал, если я пожелаю, лично замолвить Кристатосу словечко за одного из наших… э-э… лучших парней, который якобы намерен провернуть с ним одно дельце. Разумеется, я поблагодарил Даллеса, а вчера получил известие, что встреча с Кристатосом назначена на послезавтра. — М кивнул на папки, лежащие перед Бондом. — Там вы найдете детали.

Кисть становится малиновой, с нее капают жидкие розы.

Он мгновенно возбуждается, глубоко дышит, полуоткрыв рот. Затем начинает исступленно мастурбировать. Вот… вот… уже близко.

— О… О… О!..

Ненадолго в кабинете воцарилось молчание. Бонд подумал, что все это дело выглядит неприятным, по всей видимости, опасным и уж во всяком случае грязным. С этим последним ощущением в душе он встал и взял папки.

Придя в себя через несколько секунд, дрожащей рукой наносит на чистый холст жирный алый мазок. Следом еще два. Красиво. Очень красиво.

Коротким ножом он срезает локон ее волос цвета одуванчика, прижимает к холсту, к сделанным кровью мазкам.

— Хорошо, сэр. Но это обойдется вам недешево. Сколько я могу тратить?

Берет нож с зазубренным лезвием. С силой всаживает в грудину жертвы, перерезает ребра, после чего руками (они в перчатках) раздвигает плоть, чтобы добраться до этих замечательных органов. Темный пурпур. Ему очень важно увидеть их. Вот, наконец, и они. Боже, какое буйство красок! Какие оттенки! Светло-лиловый! Красновато-лиловый! Светло-вишневый! Фуксин! Пурпурный закат в горах!

О Боже!

М придвинулся в кресле к столу и положил на него руки ладонями вниз, кисть к кисти. Раздраженным голосом он произнес:

Его веки трепещут, тело содрогается.

Откуда-то издалека доносится мелодия. Вначале он даже не может сообразить, в реальности это или в голове опять включился музыкальный автомат. Дуэт, мужчина и женщина, исполняют старую песню из репертуара «Дип Перпл». Он помнит эту вещь. Она на кассете, купленной им на какой-то распродаже. Сборник старых хитов.

— Сто тысяч фунтов стерлингов. В любой валюте. Эту сумму назвал премьер-министр. Но я не хочу подвергать вас риску. Вы и так таскаете каштаны из огня за других. Можете истратить и вторую сотню тысяч, если возникнут трудности. Наркомафия — крупнейший и опаснейший в мире синдикат преступников. — М потянулся к корзине входящих и вынул оттуда папку с донесениями. Не поднимая головы, он буркнул:

Потом снова начинают возникать картинки.

Нет. Он не желает на них смотреть. Не желает терять бесценное время, когда появилась возможность опять увидеть цвет.

Но от этого так просто не отвяжешься.

— Берегите себя.

Грохочет музыка. Они в постели, занимаются любовью, не обращая внимания на мальчика, который тут же в комнате, наблюдает.

Нет, нет. Не сейчас! Нельзя попусту растрачивать…



Поздно.

Когда видение исчезает и комната с девушкой вновь приобретает четкие очертания, великолепный пурпур за несколько секунд становится бледно-лиловым, а затем голубовато-серым.

…Синьор Кристатос раскрыл меню.

Нет!

Он трогает ее волосы. Только что они были цвета весеннего одуванчика, а теперь стали пепельными. Вся комната стала серой. Кровь цвета спелых помидоров превратилась в черную.

— Я не собираюсь ходить вокруг да около, мистер Бонд, — сказал он. — Сколько?

Он закрывает глаза.

Когда он открывает их, все вокруг тускло-серое. Рубашка под комбинезоном взмокла. На душе становится необыкновенно гадко.

— Пятьдесят тысяч фунтов и такой же приварок в случае удачи.

Он снова закрывает глаза. Но это уже не имеет смысла. Закрывай не закрывай, картинка все равно останется черно-белой.

В голове, как муравьи на липком леденце, суетятся воспоминания кошмарного детства. Убогие жилища, сменяющие одно другое. Мрачные коридоры, жалкая мебель, затхлый воздух.

Кристатос равнодушно заметил:

Он уже смирился. Встает. Начинает собирать вещи. Это не легко, потому что перчатки намокли. Осторожно раскладывает по карманам предмет за предметом, ножи, кисти, пленку, одурманивающее вещество.

Затем, очень осторожно, прислоняет к тостеру на кухонной стойке первый холст, городской пейзаж. Отрывает от рулона бумажного полотенца кусок, оттирает с края холста пятно крови. Отступает назад, чтобы полюбоваться своей работой.

— Это хорошие деньги. Я закажу дыню с окороком и шоколадное мороженое. На ночь я не ем много. В этом ресторане есть свое кьянти. Рекомендую попробовать его.

Черт! Забыл посмотреть на него. Наверное, можно было бы увидеть, насколько правильно подобраны цвета.

Проклятие! Проклятие! Проклятие! Что скажет Донна?

Надо же, как обычно, в нужный момент забыл самое главное. Но Донна поймет. Она хороший друг.

Подошел официант, и они с Кристатосом обменялись короткими очередями по-итальянски. Бонд заказал домашнюю лапшу с зеленью под генуэзским соусом, состоявшим, по словам Кристатоса, из фантастической смеси базилика, чеснока и еловых шишек.

Ведь помнил же вначале, перед тем, как отключиться.

Впрочем, картина ему не особенно нравилась.

Когда официант удалился, Кристатос откинулся на спинку и стал молча жевать деревянную зубочистку. Постепенно его лицо темнело, становилось мрачным; оно как зеркало отражало обуревавшие его сомнения. Тусклые черные глаза заблестели, их тяжелый взгляд беспокойно шарил вокруг, избегая лишь сидящего напротив Бонда.

Может быть, именно поэтому он забыл вовремя посмотреть? Этот вопрос, наверное, следовало бы задать психоаналитику. Жаль, что у него нет такой возможности.

Мысль о беседе с психоаналитиком смешит его.

«Он сомневается, стоит ли раскрывать все карты», — подумал Бонд, а вслух произнес ободряюще:

Он роется в кухонном шкафу, находит рулон пленки для заворачивания продуктов, отрезает длинный кусок и осторожно заворачивает холст с мазками крови и ее локоном. Смотреть не хочется. Одно разочарование. Мазки крови серо-черные, волосы бесцветные.

Неожиданно перед глазами на мгновение вспыхивает что-то багряное. Или, может быть, пурпурное? И тут же пропадает, не давая ухватиться.

Он устало вздыхает. Работа не принесла никакого удовлетворения.

— При известных обстоятельствах сумма может увеличиться.

Оглядывает тусклую комнату. Темные шторы, бледные стены, безжизненное тело на полу. Наклоняется, приподнимает веко девушки, вглядывается в тускло-серую радужную оболочку.

Поздно.

Казалось, Кристатос на что-то решился. Бросив: «Вот как?» — он отодвинул стул и встал.

Вспоминает, что забыл сделать еще одно дело.

Проклятие! Джессика никогда ничего не забывает. Ему следует брать с нее пример.

— Извините, мне нужно в туалет. — Повернувшись, он быстро пошел в дальний конец зала.

Находит на полу ее сумочку, достает оттуда пачку купюр, большей частью десятки и двадцатки, кладет в карман.

Расстроенный, направляется к двери, шлепая ногами по почерневшей крови.

По дороге напоминает себе о том, что нужно снять окровавленные перчатки и полиэтиленовые чехлы с кроссовок.

Неожиданно Бонд почувствовал, что проголодался и хочет пить. Он налил кьянти в большой бокал и залпом выпил половину. Затем отломил кусок булки и стал есть, намазывая хлеб толстым слоем желтого масла. Интересно, почему булка с маслом кажется такой вкусной только во Франции и Италии? Других мыслей у Бонда не было. Он сделал все, что мог, и теперь оставалось только ждать. Кристатос ему поверил, — ведь он был крупной фигурой, солидным клиентом, которого рекомендовали сами американцы. По-видимому, Кристатос пошел звонить, и этот звонок решит все. Через зеркальное стекло ресторана Бонд глазел на прохожих за окном. Вот проехал на велосипеде разносчик одной из партийных газет. Поверх корзины на переднем крыле развевался красный флажок. Белыми буквами на нем было написано: «Progresso? — Si! Avventuri? — No!».[6] Бонд улыбнулся. Он был в прекрасном настроении. Все шло как надо. Сейчас главное продолжать в том же духе.

Жаль, что не удалось узнать, какого цвета ее глаза.

Что ж, возможно, в следующий раз повезет больше.



Глава 1

…В противоположном конце полупустого зала ресторана за угловым столиком около кассы пышная блондинка с ярко накрашенным ртом наклонилась к преуспевающего вида мужчине, словно привязанному за подбородок к тарелке толстой веревкой спагетти, и сказала:

— Погоди секунду. — Кейт сдернула с постели покрывало и, откинувшись головой на подушку, расстегнула черный кружевной лифчик.

— Какая прелесть!

— Покрывало или мой лифчик?

— У него хищная улыбка, а так он милый. Легавые не бывают такими симпатичными. Ты уверен, что не ошибся, mein Taubchen?[7]

Ричард улыбнулся:

— Мы женаты больше десяти лет, но меня по-прежнему интересует только то, что под лифчиком.

Зубы мужчины клацнули, перекусив макаронную веревку. Он вытер губы салфеткой, испачканной томатным соусом, и, зычно рыгнув, сказал:

Кейт обняла его за шею. Притянула к себе. Теперь она любила Ричарда даже сильнее, чем в самом начале, когда он начал за ней ухаживать. Знаменитый адвокат Ричард Ротштайн и полицейский детектив Кейт Макиннон. Странная пара. Во всяком случае, внешне. Но очень скоро выяснилось, что они почти идеально подходят друг другу. Кейт ушла из полиции, снова занялась историей искусств, окончила аспирантуру, получила ученую степень, позднее написала популярную монографию и стала вести авторскую программу «Портреты художников» на телеканале Пи-би-эс.

Как такое могло случиться с девушкой из Астории, далеко не самого престижного района Нью-Йорка? Это удивляло ее до сих пор. Если бы кто-нибудь сказал ей тогда, что совсем скоро она поселится в роскошном пентхаусе, Кейт ни за что не поверила. Она испытывала счастье и сознавала, что оно пришло к ней в результате какого-то чуда. Может быть, поэтому много времени уделяла работе в благотворительном фонде «Дорогу талантам», который помогал получить образование способным детям из бедных семей.

— Сантос никогда не ошибается в таких вещах. У него нюх на ищеек. Поэтому я и поручил ему пасти этого ублюдка Кристатоса. Скажи, кому, кроме легавого, придет в голову провести целый вечер с этой свиньей? Но мы проверим еще раз. — Он вынул из кармана маленький жестяной скреппер, из тех, что выдают вместе с выкройкой бумажного колпака и свистулькой на карнавалах, и негромко щелкнул. Метрдотель в противоположном конце зала остановился как вкопанный и, развернувшись, бросился к их столику.

Ее мать ушла из жизни добровольно, довольно молодой, когда дочь была еще девочкой. Кейт так до конца и не оправилась от потрясения. Потом, окончив университет, пошла работать в полицию. Почему? Ну конечно, можно было бы ответить, что по стопам отца. Впрочем, не только отец, все ее родственники-мужчины — дяди, кузены — были копами. Она стала первой женщиной в семье, выбравшей эту профессию. Позднее психоаналитик разъяснил, что это отчасти было продиктовано желанием доставить удовольствие отцу, как-то компенсировать утрату жены. Хотя Кейт страдала не меньше, чем он.

Но отец не оценил этого. Не сказал ни слова, даже когда всего через два года Кейт стала детективом. Ей поручили расследование преступлений, связанных с исчезновением детей, и она вложила в эту работу всю душу. Многих удалось отыскать, но не всех. Некоторые пропадали бесследно.

— Si, padrone?[8]

Каждая неудача приводила Кейт в отчаяние. А потом Ричард, милый славный Ричард, помог ей избавиться от комплексов, кропотливо работал, чтобы заделать все трещинки, образовавшиеся в ее сердце.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

Мужчина поманил его пальцем. Метр нагнулся, почтительно прислушиваясь к шепоту. Затем коротко кивнул, пересек зал ресторана к двери с табличкой «Ufficio»,[9] зашел внутрь, плотно прикрыв дверь за собой.

Ричард улыбнулся, залюбовавшись элегантной красотой жены — несколько длинноватый прямой нос, широкие дугообразные брови, пронзительные зеленые глаза, — провел рукой по ее густым темным волосам с несколькими седыми прядками, сплетенными с золотистыми. Этими парикмахерскими изысками Кейт увлеклась в последнее время, перед своим сорок вторым днем рождения.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты красавица?

— Давно уже ни от кого не слышала таких слов. Спасибо, что напомнил. — Она расстегнула верхнюю пуговицу пижамы Ричарда, которую купила ему месяц назад во Флоренции, где читала лекции в Академии изобразительных искусств.

Шаг за шагом мелкими незаметными движениями начало претворяться в жизнь идеально отрепетированное действие. Мужчина за столиком у кассы продолжал, громко чавкая, поглощать спагетти, исподтишка наблюдая за каждым ходом разыгрывающейся партии.

Он скатился с Кейт, сбросил пижаму и отфутболил ее ногой.

Ричард все еще мальчик, хотя неделю назад ему стукнуло сорок пять, думала Кейт, рассматривая своего высокого, атлетически сложенного мужа. Наверное, для всех любящих жен мужья не стареют. Она поцеловала его в губы, затем провела дорожку из поцелуев к уху.

Вновь появился метрдотель и засеменил через зал ресторана, на ходу громко распорядившись:

Ричард ласкал языком ее шею, ключицу, пока наконец не достиг груди.

«Неужели всего год назад я была близка к тому, чтобы поверить, будто он способен мне солгать?» — размышляла Кейт, рассматривая сквозь полусомкнутые веки его каштановые с проседью кудри и веснушки на плечах.

— Еще один стол на четверых. Живо.

Живописец смерти.

Перед ее глазами вспыхнула запонка Ричарда — оникс в золоте, — закатившаяся под край персидского ковра. В квартире убитого.

Его помощник поймал взгляд метра и кивнул. Он щелкнул пальцами, подзывая официантов. Затем взял стул от одного стола, от другого и, с поклоном извинившись, забрал свободный стул из-за стола Бонда. Четвертый стул принес из служебного помещения сам метрдотель. Он расположил стулья квадратом, в середину был опущен стол, беззвучно расставлена посуда и разложены приборы.

— Ричард, ты больше не будешь мне лгать?

Метрдотель нахмурился.

Он напрягся.

— Что? Конечно, не буду. Но… почему ты вспомнила об этом сейчас?

— Я же сказал: стол на троих — слышите, на троих! А вы накрыли на четверых.

— Так, просто пришло в голову ни с того ни с сего. Извини.

Он мимоходом подхватил стул, который только что принес из кабинета управляющего, и переставил его к столу Бонда. Движением руки он отпустил помощников, и они будто растаяли в воздухе, вернувшись к своим обязанностям.

Ричард шумно вздохнул и сел.

— В чем дело?

— Ничего. Понимаешь… я просто… вспомнила.

Все заняло меньше минуты — словно порыв ветерка прошелся по залу и стих. В ресторане появилось трио беззаботных итальянцев. Метрдотель встретил их у входа, поздоровался с каждым отдельно и с поклонами проводил к новому столику. Дебют был разыгран.

— Но, Кейт, мы ведь это уже обсуждали, наверное, раз десять, не меньше. Я полагал, что вопрос закрыт.

— Так оно и есть. Прости. — Кейт пожалела, что завела этот ненужный разговор. Ей хотелось, чтобы рука Ричарда снова гладила ее бедро, а язык ласкал грудь. Она провела рукой по его щеке. — Обещаю, больше не скажу ни слова. Только, пожалуйста, прошу тебя, вернись туда, где был. Мне так хорошо.

Джеймс Бонд едва ли обратил внимание на суету вокруг. А вскоре вернулся Кристатос, и им принесли ужин. За едой они болтали о разных пустяках: о выборах в Италии, о последней модели «альфа-ромео», сравнивали итальянскую обувь с английской… Кристатос умел поддержать разговор. Казалось, он знал обо всем на свете. Его непринужденная манера рассуждать о профессиональных тонкостях любого дела невольно вызывала уважение. В разговоре он пользовался собственным вариантом английского, щедро приправленным словами и целыми фразами из других языков. Получалась довольно забавная смесь. Честно говоря, Бонд не ожидал обнаружить в информаторе столь эрудированного и умного человека. Теперь ему стало понятно, почему американцы так носятся с этим Кристатосом.

Ричард продолжил ласки, а Кейт откинулась на спину и закрыла глаза. Однако секунду спустя перед ее внутренним взором возникла кухня, пол, залитый кровью, распростертое тело. Проклятие! Ей очень не хотелось вспоминать об этом. Особенно сейчас. Она приложила столько усилий, чтобы забыть. Но как это возможно, если погибла молоденькая девушка, которая была близка ей, как родная дочь.

Принесли кофе. Синьор Кристатос закурил тонкую черную сигару и продолжал говорить сквозь зубы, не выпуская чируты изо рта. При этом она прыгала вверх и вниз между его тонкими прямыми губами. Кристатос положил ладони на стол перед собой и, глядя на скатерть между ними, тихо говорил:

Кейт открыла глаза, пристально вгляделась в лепнину на потолке, пытаясь отогнать кошмарное видение. «Этого больше нет. Все кончено. Навсегда. Живописец смерти отошел в прошлое. У нас с Ричардом все прекрасно. Нет, даже больше чем прекрасно. Превосходно».

Она притянула его к себе.

— Теперь о деле. Я согласен. До сих пор я работал с американцами, но они не знают того, что узнаете вы. Просто они не спрашивали меня об этом. Те, кто вас интересуют, не имеют выхода на американский рынок. Существует строгое разделение. Эти люди работают только на Англию. Capito?[10]

— Милая, ты задушишь меня.

— Я понял. У каждого своя территория. Обычное дело в таком бизнесе.

— О, извини. — Кейт ослабила объятие.

— Правильно. А сейчас, как добрые коммерсанты, давайте обговорим условия, прежде чем вы получите товар, идет?

«Да, да, все замечательно. Я больше не буду вспоминать о той злополучной запонке, о гибели Элены. Это все уже в далеком прошлом».

— Конечно.

Она глубоко вздохнула.

— Перестань переживать.

Синьор Кристатос еще внимательнее стал изучать скатерть.

— С чего ты взял? — Кейт скользнула рукой между ног Ричарда.

— Я хочу получить десять тысяч американских долларов в мелких купюрах. Завтра к обеду. Когда вы упечете их за решетку, заплатите мне еще двадцать тысяч. — Синьор Кристатос внезапно поднял голову, бросив на Бонда быстрый пристальный взгляд. — Я не жадный, правда? Я не требую всех ваших денег.

— Оооо… — отозвался он и просунул пальцы между ее ног.

— Цена меня устраивает.

Кейт ответила стоном. Ричард прошелся губами по ее животу и остановился ниже. Его язык начал сладостный медленный танец.

Она глубоко задышала, все страшные видения улетучились.

— Buono.[11] Второе: никогда ни при каких обстоятельствах вы не признаетесь, откуда получили информацию. Даже если вас будут бить.



— Ясно.

Кейт наконец затихла.

— Третье: во главе организации стоит плохой человек. — Кристатос замолчал, снова взглянул на Бонда. В черных глазах итальянца мелькнул красный отблеск. Его тонкие губы отклеились от сигары, процедив:

Ричард откинул голову на подушку. Минуло больше десяти лет, но заниматься с ней любовью было для него все таким же колдовством. И по-прежнему никакая женщина не могла соблазнить его. Он желал только свою жену. Причем для этого ему незачем было прикладывать усилия, напрягать фантазию. Кейт — его единственная возлюбленная. Его единственный близкий друг. Благодаря ей Ричард стал не только одним из лучших адвокатов по уголовным делам в Нью-Йорке, но и одним из самых уважаемых.

— Он должен быть destrutto — убит.

Сейчас Ричард Ротштайн зарабатывал столько денег, что даже не знал, что с ними делать. И все равно хотел еще больше. Почему? Не потому ли, что вырос он в Бруклине, в бедной семье, и его не покидало ощущение, будто все это: и шикарный пентхаус у Центрального парка, и летний дом в Хэмптоне, и вызывающая зависть коллекция современного искусства, и банковские счета — все вдруг возьмет и исчезнет. Ричард боялся этого. У него холодело сердце при одной только мысли о том, что он вернется к скудному существованию своих молодых лет.

Ричард прислушался к ровному дыханию жены. Она спала глубоким сном. А ему не спалось. Странно. Обычно после секса он засыпал даже раньше нее. Наверное, надо было поговорить с Энди сегодня. Все выяснить. Именно это мешало ему сейчас заснуть.

Бонд откинулся на спинку стула, насмешливо наблюдая за собеседником, который налег грудью на стол в ожидании ответа. Вот, оказывается, в чем дело. Частная вендетта, так сказать. Кристатос хочет разделаться с соперником рукой наемного убийцы, причем не заплатив тому ни пенни. Наоборот, убийца сам заплатит Кристатосу за честь расправиться с его врагом. Великолепная идея! На этот раз двойник решил не только сорвать хороший куш, но и воспользоваться услугами секретной службы для сведения личных счетов. Бонд вкрадчиво поинтересовался:

Некоторое время он лежал, уставившись на серебристую полоску лунного света, мерцающую между шторами. Потом перевел взгляд на Кейт. Кончиками пальцев сдвинул упавший на щеку локон.

— Почему?

Может, стоило сказать ей? Но что именно? В том-то и дело, что до разговора с Энди ничего не прояснилось. Так зачем же зря волновать жену?

Где-то вдалеке завыла полицейская сирена.

— Если не хотите услышать ложь, не задавайте таких вопросов, — равнодушным голосом ответил синьор Кристатос.

Ричард откинул одеяло и тихо поднялся с постели.

Джеймс Бонд допил кофе. Обычная история в мире организованной преступности — на виду лишь верхушка айсберга, а до сути никому никогда не докопаться. Но ему-то что за дело? У него есть задание: сокрушить клан контрабандистов наркотиков. В случае успеха никого, и в первую очередь М, не будут интересовать подробности. И более того: если во главе клана стоит этот неизвестный Бонду человек, то его убийство не выходит за рамки приказа М.

Достал из аптечки в ванной комнате пузырек со снотворным, вытряхнул на ладонь таблетку, разломил пополам. Достаточно, чтобы нормально заснуть и не испытывать характерной вялости утром. Запил глотком воды. Посмотрел в зеркало и недовольно отвернулся. Лицо показалось ему постаревшим. Круги под глазами, рельефные линии у рта. Давно уже не было у него на душе так неспокойно.

Бонд произнес:

Укладываясь в постель, под мягкое одеяло, Ричард почувствовал, что лекарство начало действовать. Ничего, завтра перед отъездом в Бостон он поговорит с Энди. Скорее всего, это какое-то недоразумение. И тогда все снова будет в порядке. Как всегда.

— Не обещаю вам этого. Все, что могу сказать: если он будет угрожать моей безопасности, я убью его.

* * *

Кейт потянулась, открыла глаза, оглядела привычные предметы. Картины на стенах, изящную керамику на специальных полках, крупные светящиеся цифры на будильнике. 8.22.

Синьор Кристатос взял со стола новую зубочистку, развернул бумажную обертку и стал выковыривать грязь из-под ногтей. Закончив чистить ногти на одной руке, он взглянул на Бонда и сказал:

Она прищурилась. Не может быть. Она же никогда не встает позднее семи. Даже не слышала, как уходил Ричард.

— Я редко играю наобум. Но на этот раз рискну, потому что вы платите мне, а не я вам. Правильно? Итак, сейчас вы получите информацию и будете действовать самостоятельно, solo. Завтра вечером я улетаю в Карачи. Там у меня важное дело. Я буду полезен вам только информацией, дальше вы играете в одиночку… — Он бросил грязную зубочистку на стол.

Поднявшись с постели, Кейт подхватила с пола его пижаму и направилась в ванную.

Через минуту душевая кабина наполнилась ароматом дорогого шампуня. Кейт не спешила. День обещал быть спокойным. Обед с приятельницами, маникюр, потом она ненадолго заедет в офис фонда «Дорогу талантам». А вечером поужинает с Нолой. Ричард все равно уезжает.

Придвинувшись поближе к Бонду, синьор Кристатос начал тихо и быстро говорить. По ходу рассказа он упоминал даты, адреса, имена, ни разу не запнувшись и не тратя времени на второстепенные детали. В итоге Джеймс Бонд услышал сжатую, но исчерпывающую историю итальянской наркомафии. Сейчас в Италии, по словам Кристатоса, действует около двух тысяч бывших американских гангстеров — итало-американцев, высланных по суду из США. Живется им нелегко. Все они состоят в самом черном из полицейских списков. Найти работу практически невозможно, ибо на родине этих людей опасаются нанимать из-за их дурной репутации. Сотня наиболее состоятельных из них — своего рода элита — объединила капиталы и направила представителей из своего круга в Бейрут, Стамбул, Танжер и Макао — крупнейшие центры подпольной торговли наркотиками. Остальные, а их большинство, работают курьерами. Центр предприятия в Милане, где боссы приобрели под чужим именем небольшую, но респектабельную фармацевтическую фирму. Сюда курьеры привозят опиум-сырец и его производные. Контрабанду в страну доставляют каботажные суда через Средиземное море. Кроме этого, задействована группа стюардов на итальянской чартерной авиалинии, а регулярным источником снабжения служат вагоны «Восточного экспресса», где целые купе оборудованы двойной обшивкой, куда загружают товар подкупленные мойщики вагонов в Стамбуле. В лабораториях миланской фирмы «Фармация Коломбо С. А.» опиум-сырец очищают и производят из него героин. Отсюда курьеры доставляют наркотик в автомобилях посредникам в Англии.

Нола Дэвис.

Джеймс Бонд прервал Кристатоса:

Эта девочка с нью-йоркской окраины заменила Кейт погибшую Элену. Она относилась к ней как к дочери. Опекала с девятого класса, когда Нолу приняли в фонд «Дорогу талантам». За это время всякое случалось, девочка оказалась способная, но упрямая. Заставила Кейт поволноваться. Но в конце концов все складывалось вполне благополучно. Нола собиралась стать искусствоведом, обладая прекрасными способностями, но в год окончания частного женского колледжа высшей ступени вдруг объявила, что забеременела. В первый момент Кейт хотелось ее убить. Но потом, оправившись от шока, она начала искать няню и убеждать Нолу переехать к ним, в двенадцатикомнатную квартиру. Хотя бы на несколько месяцев после рождения ребенка. Кейт мечтала, чтобы комната, которую они с Ричардом в первые годы после женитьбы предназначали для детской, наконец была использована по назначению. Она фантазировала, какие обои там наклеит, а на потолке будет нарисовано голубое небо с облаками. Однако Нола пока склонялась к тому, чтобы поехать в Маунт-Верной, неподалеку от Нью-Йорка, к своей тете Джинни, у которой жила после смерти матери. Кейт, конечно, не настаивала, хотя мысль о том, что ее квартира огласится криками младенца, приводила ее в восторг.

Она причесалась двумя черепаховыми расческами, наложила макияж. Надела кашемировый свитер, темно-серые слаксы и туфли без каблуков. Рост превышал метр восемьдесят. Зачем же без надобности пугать людей, прибавляя лишние сантиметры?

— Наши таможенники достаточно опытны, чтобы пресечь капал такого рода. В автомобиле не так много тайников, о которых они не знают. Куда курьеры прячут товар?

В спальне Кейт бросился в глаза пиджак от костюма, оставленный Ричардом в спешке на спинке кресла. Через секунду стало ясно, почему он не надел его. На лацкане проступило темное пятно. Скорее всего, от красного вина. Она понесла пиджак к корзине, куда складывали вещи, предназначенные в чистку. По пути быстро проверила карманы. Ричард вечно оставлял в них что-нибудь, а потом сетовал, когда какой-то важный юридический документ возвращался после чистки в виде плотного комка бумаги.