— Могу. Могу взять вас с собой и завалить все дело. Сам факт вашего исчезновения произведет эффект выстрела и провалит все. Мы можем выиграть только в том случае, если они не узнают, что кто-то был здесь сегодня ночью. При малейшем подозрении они упакуют манатки и исчезнут еще до наступления рассвета. Сейчас я не могу больше ничего сделать. Нет ни малейшего сомнения, что, если мы уйдем с вами вместе, они перебьют всех этих несчастных в подземелье. Я уж не говорю о вашем отце и о Макишерне, которого ликвидируют по дороге, чтобы заткнуть ему рот. Вы хотите этого, Сьюзен? Господь свидетель, как хотелось бы мне вызволить вас отсюда! Я тоже не из камня сделан. Неужели вы этого не понимаете? Если они обнаружат, что маленькая Сью покинула остров, они сразу поймут что к чему. Вы не можете сейчас исчезнуть.

— Хорошо, — спокойно сказала она. — Но вы кое о нем забыли.

— Склеротик проклятый! О чем?

— Гарри. Он должен исчезнуть, иначе заговорит он.

— Он исчезнет. Так же как и тот, что стоял у ворот. Я обезвредил его по дороге сюда.

В ее глазах я снова увидел страх, но уже не обращал на это внимания. Я закатал левый рукав и лезвием сделал на руке небольшой надрез. Не слишком глубокий — моя кровь была нужна мне самому, — но достаточный для того, чтобы окрасить острие штыка длиной пять-шесть сантиметров. Потом я протянул Сьюзен лейкопластырь, и она покорно заклеила мне ранку. Я опустил закатанный рукав, и мы двинулись: впереди Сьюзен с бутылкой виски и фонарем, за ней Гарри со связанными руками и спутанными веревкой ногами, за ним я с карабином в руках. Когда мы добрались до холла, я вернулся и запер дверь той же отмычкой, которой ее отпер.

Дождь прекратился совсем, ветер утих, зато туман стал еще гуще, а температура воздуха упала до нуля. Это была настоящая шотландская золотая осень во всей ее красе.

Мы нашли то место у края пропасти, где я оставил первый карабин со штыком. Электрическим фонарем я пользовался теперь свободно, а вот разговаривали мы шепотом. В такой мгле часовой на галерее не мог ничего увидеть даже в пяти метрах от себя ни в какой бинокль, а вот услышать нас мог. Звук в тумане ведет себя очень странно: то приглушается, то внезапно распространяется очень далеко и четко.

На случай, если Гарри придет в голову попробовать спихнуть меня в пропасть, я положил его животом вниз, после чего принялся несколько подправлять декорации. Прежде всего каблуками и прикладом карабина я взрыл землю, воткнул в нее штык того курильщика, который стоял у ворот, а штык Гарри положил таким образам, чтобы его окровавленное острие торчало из травы. Потом я разлил вокруг виски и поставил бутылку так, чтобы она сразу бросалась в глаза.

— Что тут произошло? — спросил я Сьюзен.

— Совершенно ясная картина. Пьяная драка. При этом они поскользнулись и. упали в пропасть.

— Вы что-нибудь слышали?

— О, я слышала, как двое ругались в холле, и даже вышла из комнаты. Один из них сказал: «Гарри, теперь твоя очередь». А Гарри ответил: «Еще чего! Если ты мужчина, выйди со мной». Не могу повторить тех ужасных ругательств, которые они при этом адресовали друг другу. Потом они, по-прежнему ругаясь, вместе вышли, а я вернулась в постель.

— Великолепно. Именно так все и было.

Сьюзен проводила нас до того места, где я оставил свою первую жертву. Он еще дышал. Я использовал оставшуюся веревку, чтобы связать их вместе, на расстоянии метра друг от друга, а свободный конец веревки оставил у себя в руке. Опытный альпинист опоясался бы этим концом, но я никак не мог этого сделать. У моих пленников руки были связаны за спиной, и им было достаточно трудно балансировать на крутых уступах. Я же ни в коем случае не собирался вместе с ними кувыркаться по отвесному склону, если хоть один из них потеряет равновесие.

— Благодарю вас, Сьюзен, — сказал я. — Благодарю вас за помощь. Ложитесь поскорей, только не принимайте снотворного, а то им может показаться странным, что вы спите до полудня.

— Я бы предпочла проснуться послезавтра, мистер Калверт. Но вы можете положиться на меня, я не подведу вас. Ведь все будет хорошо, правда?

— Обязательно.

Глядя на меня, она нервно сплетала и расплетала пальцы.

— Вы ведь могли бросить этих людей в воду, — наконец произнесла она. — И руку порезать вы могли не себе, а Гарри… Простите мне все те неприятные слова, которые я вам сказала… Мистер Калверт, вы действительно делаете только то, что сделать необходимо… Мне кажется, что вы совершенно удивительный человек. Просто великолепный!

— Все рано или поздно убеждаются в этом, — скромно сказал я, но она уже исчезла в тумане.

Мне было очень жаль, что я не мог разделить ее мнение обо мне. Я вовсе не чувствовал себя великолепным. Я был до изнеможения измучен физически, к тому же меня просто ело поедом беспокойство, так как самые лучшие планы ничего не стоят, когда в игру входит такое количество самых разнообразных обстоятельств. Мне пришлось несколько раз пнуть ногой обоих своих пленников, прежде чем они поднялись с земли, но именно от этого мне стало несколько легче.

Медленно, гуськом мы спускались по этому опасному склону. Я замыкал шествие, держа в левой руке фонарик. Правая моя рука была занята веревкой, связывавшей пленников… А собственно, почему я действительно пустил кровь себе, а не Гарри? Черт побери, ведь это его кровь должна была быть на штыке! Это было бы просто разумнее.



— Надеюсь, прогулка была приятной? — вежливо осведомился Хатчинсон.

— Во всяком случае, скучной я бы ее не назвал. Вам бы наверняка понравилось.

Хатчинсон, не отвечая, вел «Файркрэст» сквозь туман и ночь.

— Может, откроете мне тайну? — не выдержал я наконец. — Каким образом вы определили положение судна, чтобы вернуться и подойти к пристани? Туман сейчас еще гуще, чем прежде, а вам пришлось почти полночи кружить в море, не имея никакого ориентира, плюс волны, течение и так далее… И в результате вы прибываете в назначенное место точно в назначенный срок. Этого я никогда не пойму.

— А я обладаю шестым чувством — навигационным, — торжественно заявил Хатчинсон. — А также у меня есть карта с обозначенными глубинами. И если вы, Калверт, на нее глянете, то увидите в этом районе, на глубине восьми саженей, мель длинной приблизительно в одну десятую мили, расположенную в трех пятых мили западнее старой пристани. Я отправился навстречу ветру и течению и ждал, пока эхолот покажет, что я над мелью. Тогда я бросил якорь. За пять минут до назначенного вами срока я поднял якорь и позволил ветру и приливу донести меня до того места, откуда я отплыл. Это так просто.

— Вы меня разочаровали, — сказал я. — И в первый раз вы причалили, используя эту же технику?

— Более или менее. Только в тот раз ориентироваться пришлось не на одну мель, а на пять, а также использовать несколько волн. Ну вот, теперь вы знаете все мои тайны. Куда теперь?

— А дядюшка Артур ничего вам не сказал?

— Вы его недооцениваете. Он сообщил мне, что никогда не вмешивается в ваши дела во время… Как это он сказал?.. Ах да, во время проведения полевых операций. Он мне так объяснил: «Я только координирую. Разрабатывает и реализует операции Калверт».

— Иногда его можно выносить, — признался я.

— Если верить тому, что он мне тут рассказал о вас, то это большая честь — сотрудничать с вами.

— Не говоря уже о чести получить четыреста, а может, и восемьсот тысяч фунтов.

— Естественно — даже не говоря об этой чести. Так куда теперь?

— Домой. Если вы сможете его найти.

— Крэйджмор? Ну, это-то я могу… Кажется, мне придется погасить сигару, а то я уже не вижу даже стекла рубки… А где, кстати, дядюшка Артур?

— Он занят другими делами. Допрашивает пленных.

— Много ли можно из них вытянуть, если учесть их состояние?

— Не думаю…

— Ну, следует признать, что прыжок с пристани на палубу дело и нелегкое, и небезопасное. Особенно при такой качке и… с руками, связанными за спиной.

— Одна сломанная рука и одна сломанная нога — это неплохой счет. Можно сказать, что им повезло. Могло быть хуже.

— Это уж точно. Могли вообще не допрыгнуть до палубы, — Хатчинсон высунул голову в боковое окно рубки. — О, это вовсе не моя сигара затемняла горизонт, — сказал он. — Могу курить дальше. Видимость действительно нулевая. Придется рассчитывать только на приборы. Включите, пожалуйста, лампу под потолком, так, по крайней мере, мы сможем нормально видеть карту, показания эхолота и компаса. А радару это не мешает.

Я исполнил просьбу, и его глаза широко раскрылись при виде моего наряда.

— Вы собрались на карнавал? — попытался сострить он.

— Попрошу не оскорблять мой халат, — высокомерно заявил я. — А вообще-то, все три имеющиеся в моем распоряжении здесь костюма насквозь промокли и безнадежно испорчены.

В это время в рубке появился дядюшка Артур, и я поинтересовался:

— Вам сопутствовала удача, сэр?

— Один из них потерял сознание, — с явным самодовольством сообщил дядюшка. — Другой стонет так громко, что не слышит моих вопросов. Будьте добры, Калверт, расскажите коротенько о вашей прогулке.

— Сэр, я как раз собирался пойти прилечь. К тому же я уже все, что мог, вам рассказал.

— Да-да, полдюжины фраз, которые к тому же я плохо слышал из-за мяуканья этих ваших пленников. Мне необходимо, Калверт, знать все, причем очень подробно.

— Но, адмирал, я чувствую себя совершенно вычерпанным.

— А вы никогда и не бываете в другом состоянии. Может, вы сумеете найти тут бутылку виски?

Хатчинсон осторожно кашлянул.

— Если вы позволите, адмирал…

— Ну разумеется, мой мальчик! — «мальчик» был сантиметров на тридцать выше шефа. — И кстати, Калверт, раз вы уж идете за виски, принесите стакан и для меня.

Воистину этот дядюшка Артур был страшным человеком!

Пять минут спустя я пожелал им спокойной ночи. Шеф был в бешенстве. Как я понял, он подозревал, что в своем рассказе я опустил самые драматичные и волнующие моменты. Но я действительно уже с трудом держался на ногах. Проходя мимо, я заглянул к Шарлотте.

Этот спящий на ходу близорукий восьмидесятилетний аптекарь из Торбэя мог, в конце концов, ошибиться в дозе. Тем более что ему вряд ли приходилось слишком часто отпускать снотворное местным аборигенам.



Но я недооценил старого аптекаря. Хватило минуты, чтобы разбудить Шарлотту, когда мы совершенно сверхъестественным способом нашли то, что жители Крэйджмора называли своим портом. Я велел ей одеться — маленький трюк с моей стороны, чтобы она не догадалась о моей осведомленности о том, в каком виде она спит, — и предложил следовать за мной на берег. Через четверть часа мы уже все были в доме Хатчинсона, а еще через пятнадцать минут, после того как раненых, наложив шины на их переломы, заперли в отдельном помещении, я наконец, лег. Комната, которая была мне предоставлена, видимо, принадлежала председателю отборочной комиссии Крэйджморской картинной галереи, поскольку именно в ней были сосредоточены самые роскошные экспонаты. Я засыпал с мыслью о том, что, если бы какой-нибудь университет решился бы назначить награду маклерам по продаже недвижимости, первую получил бы тот, которому удалось бы продать домишко на Гебридах, расположенный в радиусе действия запахов из ангара, где резали акул. И в эту минуту дверь распахнулась, зажегся свет и передо мной предстала Шарлотта.

— Ради Бога, — взмолился я, — дайте мне поспать!

— На вашем месте я ни за что бы не гасила свет, — ответила она, рассматривая произведения искусства, украшавшие стены.

— Эти рисунки интересуют меня в данную минуту ровно столько же, сколько те, которые частенько украшают стены общественных уборных, — ответил я, с трудом разлепив наконец глаза. — К тому же я не привык принимать дам посреди ночи и не знаю, чем бы мог сейчас вам служить.

— Если вы боитесь, вы в любой момент можете позвать на помощь дядюшку Артура. Он спит рядом. Могу я сесть? — спросила она, косясь на изъеденное молью кресло.

И действительно уселась. На ней было все то же немнущееся белое платье, волосы аккуратно причесаны, но это все, что можно было сказать в ее пользу. За исключением, возможно, легкого оттенка иронии в том, что она говорила. Но ее лицо и глаза, казалось, принадлежали другому человеку. В этих мудрых карих глазах, которые знали все о жизни, радости и страдании, в глазах, которые сделали из нее самую известную актрису эпохи, теперь были только грусть и безнадежность. А также страх. Это было странно: теперь, когда она избавилась от своего супруга и его сообщников, страх должен был исчезнуть, но он по-прежнему таился в ее темных очах. Именно это так изменило и состарило ее. Легкие морщинки в углах губ и у глаз, так очаровательно подчеркивавшие ее улыбку, теперь казались следствием многих лет боли и отчаяния. Лицо Шарлотты Мейнер исчезло, а без него казалось, что Шарлотта Скаурас вообще не имеет лица. Передо мной сидела измученная тревогой, стареющая женщина, и все равно рядом с ней картинная галерея Крэйджмора перестала существовать.

— Вы мне не доверяете, Филипп?

— Боже, к чему такие слова! С чего бы это я не доверял вам?

— И вы смеете об этом спрашивать? Вы очень странно себя ведете. Вместо того чтобы отвечать на мои вопросы, отделываетесь от меня чем придется или говорите первое, что придет вам в голову. Я достаточно взрослый человек, чтобы понять это. Так что же я сделала, Филипп, такого, что лишилась вашего доверия?

— Иначе говоря, вы обвиняете меня в том, что я лгу? Ну что ж! Иногда я действительно несколько искажаю факты, может, даже пару раз мне пришлось прибегнуть ко лжи. Но это было связано исключительно с профессиональными проблемами. Вам лично я никогда не сказал бы неправды.

Я действительно так думал и не собирался ей лгать… Разве только в ее собственных интересах. А это уже совсем другое дело.

— Но почему, Филипп?

— Я не сумею объяснить вам этого. Я мог бы сказать, что не лгу красивой женщине, если ее уважаю, но вы тогда ответите мне, что я подвергаю правду слишком сильному испытанию. Впрочем, в таком случае вы совершили бы ошибку, так как правда только тогда правда, когда ее рассматривают с точки зрения говорящего. Прошу не понять этого неправильно. Я мог бы вам сказать, что не лгу потому, что мне очень тяжко видеть вас покинутой, не имеющей никого, кто мог бы утешить вас в те минуты, когда вы особенно в этом нуждаетесь. Но и это вы могли бы неправильно понять. Я мог бы сказать, что не лгу друзьям, но боюсь вызвать этим ваш гнев: Шарлотта Скаурас не братается с наемными правительственными убийцами. Все это не имеет смысла, Шарлотта, и вы сами видите, что я не знаю, что ответить вам. Но это все и не имеет значения. Главное, вы должны мне верить, что никогда я не причиню вам никакого вреда. И никто этого не сделает, пока я рядом с вами. Возможно, вы не верите мне… Возможно, ваша женская интуиция объявила забастовку…

— О нет! Она даже работает сверхурочно, — взгляд ее был решителен, лицо непроницаемо. — Я абсолютно уверена, — продолжала она, — что могу спокойно вручить вам свою жизнь.

— А вы не боитесь, что я ее присвою?

— Она этого не стоит. Но, может, я и не хочу, чтобы вы мне ее возвращали?

Теперь она смотрела на меня без страха, а потом перевела взгляд на свои сплетенные руки. Она так долго рассматривала их, что я невольно последовал ее примеру, однако не заметил в них ничего особенного.

— Вы хотите знать, зачем я пришла? — отозвалась она наконец с улыбкой, которая ей совсем не шла.

— Нет, — ответил я. — Вы мне уже сказали это. Вы хотели услышать от меня одну историю. Особенно ее начало и ее конец.

— Да, — призналась она. — Когда я еще только начинала в театре, я играла маленькие роли. Но и тогда я знала, какое они имеют значение для всей пьесы. В этой пьесе, написанной самой жизнью, я тоже играю очень маленькую роль. Но в этот раз я не знаю, о чем вообще идет в ней речь. Я появляюсь на три минуты во втором акте, не зная, что произошло в первом. Возвращаюсь на минутку в четвертом и не знаю третьего. И уж вообще не имею ни малейшего понятия о развязке всей этой драмы. Это унизительно для женщины.

— Вы действительно не знаете начала?

— Поверьте мне, Филипп. Я клянусь вам.

Я поверил ей, потому что и сам знал, что это правда.

— В таком случае, будьте добры, принесите мне что-нибудь укрепляющее. Вы найдете это в большой комнате. У меня действительно уже нет сил.

Она охотно выполнила мою просьбу, и то, что она принесла, так взбодрило меня, что она наконец смогла услышать то, о чем просила.

— Был некогда такой триумвират, — начал я. — Это определение грешит некоторой неточностью, но достаточно близко к правде… Сэр Энтони, Лаворски, его бухгалтер, но прежде всего — финансовый советник, а также Джон Доллман, генеральный директор пароходных компаний, связанных с нефтяной компанией вашего мужа, но неинтегрированных из-за налоговых соображений. Сначала я думал, что Маккаллюм, шотландский адвокат, и парижский банкир Жиль Бискар входят в эту компанию, но я ошибался, по крайней мере в отношении Бискара. Он был приглашен под предлогом деловых переговоров, а на самом деле — чтобы выудить из него информацию для подготовки новой аферы. Бискар вовремя что-то учуял и смылся, О Маккаллюме мне ничего не известно.

— Я не знаю Бискара, но могу сказать, что ни он, ни Маккаллюм не жили на «Шангри-Ла», а остановились в отеле «Колумб», где провели несколько дней, и дважды были приглашены к нам на ужин. С тех пор как вы были у нас, я их больше не видела.

— Им не слишком пришлось по вкусу то, как с вами обращался ваш муж.

— Мне еще меньше… Я знаю, зачем был приглашен Маккаллюм. Мой муж собирается зимой начать строительство нефтеперегонного завода в Клайде, и Маккаллюм готовит для этого всякие договора. Энтони полагает, что к концу года он соберет достаточное количество свободного капитала, чтобы вложить его в это дело.

— Наверняка. Очень, кстати, милое определение для самого грандиозного грабежа, какой я только в жизни встречал… Так вот, я полагаю, что мне удастся доказать, что Лаворски является инициатором и мозгом всего этого дела. Именно он в один прекрасный день пришел к мысли, что империя Скаураса нуждается в притоке свежей крови в виде свободного нового капитала. И нашел для воплощения этой идеи в жизнь способ, который, видимо, был ему ближе всего.

— Но у моего мужа никогда не было недостатка в деньгах. У него всегда были самые роскошные яхты, самые роскошные самолеты, самые роскошные дома…

— Я имею в виду совсем другое. Ему не хватало денег в том смысле, в каком их не хватало половине миллионеров, которые во времена Великой Депрессии прыгали из окон нью-йоркских небоскребов. Нет, дорогая, вы ничего не понимаете в серьезных финансовых делах, — это замечание в устах человека, влачащего существование на мизерную зарплату, было поистине великолепно! — Так что не прерывайте меня… Лаворски напал на гениальную идею: заняться крупным пиратством — перехватывать суда, транспортирующие от одного до многих миллионов фунтов. Не меньше.

От изумления она открыла рот, и я позавидовал ее зубам. Половину своих я потерял в борьбе с врагами дядюшки Артура. А сам чертов дядюшка, двадцатью пятью годами старше меня, может похвастаться полным набором натуральных здоровых зубов.

— Вы все это выдумали, — прошептала она.

— Выдумал все это Лаворски. Мне просто не хватило бы воображения. Итак, цель была конкретизирована. Оставалось решить три проблемы: каким образом добывать информацию о времени и месте выхода в море судов с ценным грузом; как перехватывать эти суда; где и как укрывать их, пока будет идти вскрытие сейфов и перегрузка на свои суда. Первая проблема особых трудностей не представляла. Они просто подкупили несколько крупных банковских чиновников. Подтверждением этого может служить попытка с Бискаром. Очень сомневаюсь, что когда-нибудь нам удастся поставить этих людей перед судом. Зато вполне возможен арест и предъявление обвинения их главному информатору, их козырному тузу — нашему доброму другу лорду Чарнли, присяжному маклеру. Тут необыкновенно важный момент. Ведь чтобы все это грандиозное дело процветало, им было необходимо сотрудничество с самим страховым королем Ллойдом или, по крайней мере, с кем-то от Ллойда. С кем-то таким, как лорд Чарнли, который благодаря своей профессии ориентируется во всех морских страхованиях Ллойда… И, пожалуйста, не смотрите на меня так — я теряю нить рассказа… Так вот, большая часть ценных грузов застрахована у Ллойда. Какой-то их частью занимается Чарнли, а значит, знает их стоимость, отправителя, название судна и дату выхода в море.

— Но лорд Чарнли богатый человек!

— Это только кажется. Когда-то он действительно был богат. Но мог же он поставить не на того коня в каком-то деле или неудачно сыграть на бирже… Так или иначе, но он нуждался в деньгах. Возможен и другой вариант. Ведь деньги — это как алкоголь. Одни его переносят, а другие нет. И этим последним, чем больше они его имеют, тем больше надо… Вторую проблему — похищение судов — разрешил Доллман. Для него это не представляло труда. Ваш муж частенько отправляет свои нефтеналивные суда в достаточно темные, малоцивилизованные местности, а потому нуждается в таких же темных и малоцивилизованных сотрудниках. Я даже не думаю, что Доллман сам подбирал пиратские команды. Он воспользовался с этой целью услугами капитана Имри, у которого весьма богатая биография. Именно он получил от Доллмана задание прочесать флот Скаураса и подобрать людей, годных для задуманной работы.

Когда команда была собрана, Скаурасу, Лаворски и Доллману оставалось только выжидать, пока в море выйдет очередное судно с ценным грузом на борту. Именно в такие моменты они помещали вас с горничной в отель, а вместо вас на борту «Шангри-Ла» появлялись пираты и их жертвы. Используя определенные приемы, о которых я вам еще расскажу, Имри и компания захватывали суда, «Шангри-Ла» перевозила плененную команду на сушу, а пираты в это время перегоняли захваченное судно в заранее подготовленное укрытие… Шарлотта, где бы вы спрятали судно?

— Я?.. Не знаю… В Арктике, в пустынном норвежском фиорде, на безлюдном острове… Нет, это не так просто. Судно — это слишком большой предмет.

— Отнюдь, нет ничего проще. Теоретически судно можно спрятать где угодно, стоит только открыть кингстоны и устроить в трюме пару небольших взрывов.

— Так просто?

— Так просто. Думаю, что в настоящий момент наиболее посещаемым и переполненным морским кладбищем является западная часть пролива на восток от Дюб Сджэйра — этакое небольшое спокойное местечко, носящее милое название «Глотка мертвеца». Выждав момент, когда море спокойно и не наблюдается никаких там приливов и отливов, вы приводите свою добычу на облюбованное место, открываете кингстоны и… буль, буль, буль… Если сравнить таблицу приливов и отливов со временем исчезновения судов, можно совершенно точно определить, что пять из них были затоплены около полуночи. «Исчезли в полночь», как выражаются поэты. Правда, для заинтересованных страховых компаний дело это было начисто лишено лирики. «Глотка мертвеца»… Можно ли было найти лучшее название?… Боже! До меня только что дошло! Это название крупным шрифтом напечатано на карте, и его может увидеть каждый. Только для Калверта самое темное место находится под фонарем…

Но Шарлотта уже не слушала меня.

— Дюб Сджэйр? — спросила она. — Но ведь это остров лорда Кирксайда.

— Именно поэтому там и устроили тайник. Выбор был сделан вашим мужем, по крайней мере с его участием. Я только недавно узнал об узах дружбы, связывающих Скаураса с лордом Кирксайдом. Я виделся с ним вчера, но он держал язык за зубами. Так же как и его очаровательная дочь.

— Вы успели обзавестись здесь большими связями. Лично я с ней не знакома.

— О, об этом можно только пожалеть! Она считает вас охотящейся за золотом авантюристкой. Ото очаровательная девушка. К сожалению, она очень боится за свою жизнь. И еще за жизнь нескольких близких ей людей.

— Но почему?

— Как вы полагаете, Шарлотта, как удалось нашему триумвирату убедить лорда Кирксайда помочь им в их славных делах?

— Быть может, они купили его?

— Купить джентльмена! К тому же шотландца и главу клана! Вы ошибаетесь. Всего золота мира было бы недостаточно, чтобы уговорить лорда Кирксайда даже проехаться без билета в автобусе. Да что я говорю! Лорд Кирксайд не заметил бы этого автобуса, даже если бы он проехал по его животу. Этого старика подкупить невозможно. А потому ваши очаровательные друзья похитили его старшего сына. Младший живет в Австралии. А заодно, чтобы предотвратить возможный удар со стороны его дочери, — ее жениха. Я практически не сомневаюсь, что официально они уже считаются мертвыми.

— О, нет!.. Боже, нет!..

Она прижимала руку к губам, голос ее дрожал.

— Боже! Да! Это очень логично и результативно. Для этих же целей они похитили сыновей Макдональда и жену Макишерна — чтобы обеспечить себе молчание этих людей и их сотрудничество.

— Но… но люди ведь не могут так просто исчезнуть!

— А мы и не имеем дело с дилетантами, Шарлотта. Разговор идет об очень опытных, умных, почти гениальных уголовниках. Все исчезновения закамуфлированы под гибель при несчастном случае. Несколько бедолаг действительно исчезли. Это были те, кого случай привел к месту захоронения судов на маленьких частных яхтах как раз в тот момент, когда очередное похищенное судно было подготовлено уже к затоплению.

— А полицию не удивило, что столько яхт затонуло в одном и том же месте?

— Две из. них были отведены на пятьдесят миль дальше и выброшены на рифы. Третья погибла еще где-то. Четвертая исчезла, выйдя из Торбэя, но одно исчезновение не могло возбудить подозрений.

— Это похоже на правду… Да, это правда, — она повторяла эти слова, одновременно качая головой, как бы не веря сама себе. Наконец она сказала: — Да, все это складывается в единую, очень ясную картину. Только о чем теперь говорить? Они во всем прекрасно ориентируются. Я полагаю, что они знают о ваших подозрениях относительно Лох Хаурона и просто теперь смоются оттуда.

— А почему вы думаете, Шарлотта, что мои подозрения как-то связаны с Лох Хауроном?

— Дядюшка Артур еще вчера вечером сказал мне об этом, — произнесла она удивленно. — Разве вы не помните?

Действительно, я забыл об этом. Отсутствие сна частенько провоцирует предивные оговорки. Предательские оговорки! Хорошо хоть, что эту не слышал дядюшка Артур.

— Да, вы правы, это уже закат Калверта, — сказал я. — Я начинаю терять голову… Конечно, смоются. Но не раньше чем через два дня. Они уверены, что у них еще достаточно времени впереди. С того момента как мы передали им через Макдональда, что идем в Клайд за подкреплением, прошло всего восемь часов.

— Понимаю, — сказала она неуверенно. — А что вы делали сегодня ночью на Дюб Сджэйре, Филипп?

— Немногое мне там удалось, — еще одна ложь. — Однако этого было достаточно, чтобы развеять последние сомнения. Я добрался вплавь до ангара и убедился, что это чертовски интересный ангар. Он раза в три больше, чем это может показаться снаружи, и забит снаряжением для подводных работ.

— Для подводных работ?

— О Боже, неужели вы так наивны? А как, вы полагаете, можно добыть груз из затопленного судна? Они используют для этого специальный катер, который базируется в ангаре на Дюб Сджэйре.

— И это все, что… что вам удалось там найти?

— А что бы вы хотели еще там увидеть? На самом деле у меня было намерение осмотреть замок… И я нашел там бесконечной длины лестницу, ведущую из ангара прямо в замок. Я уже начал было подниматься, но там, повыше, сидел милый молодой человек о карабином в руке. Как я предположил, нечто вроде стража. Он попивал виски прямо из бутылки, но это не мешало ему следить за лестницей. Ему ничего не стоило продырявить меня сразу в нескольких местах. Так что я предпочел ретироваться.

— Боже! Но мы же в отчаянной ситуации! У вас нет передатчика. Вы не можете вызвать сюда подкрепление. Что же делать, Филипп?

— Я собираюсь вечером отправиться туда на «Файркрэсте». В салоне под диваном спрятан ручной пулемет, дядюшка Артур и Хатчинсон имеют револьверы, так что мы можем Произвести нечто вроде разведки. Ворота ангара неплотно замыкаются, так что, если мы не увидим там света, значит, эти водолазы заняты вылавливанием остатков груза, и мы можем их подождать. Когда они вернуться, им придется открыть ворота ангара, и свет будет виден на расстоянии трех километров. Пока они будут заниматься погрузкой на свою яхту добычи с четырех захваченных раньше судов, ворота, конечно, будут закрыты. И вот тогда-то мы и протараним их носом «Файркрэста». Ворота не производят впечатления слишком уж крепких. Таким образом мы захватим их врасплох. И могу вас заверить, Шарлотта, что ручной пулемет способен натворить много бед в небольшом замкнутом помещении.

— Они вас убьют! — она села на край моей постели, глаза ее расширились от испуга. — Не делайте этого, Филипп! Прошу вас, не делайте этого! Вас убьют! Бога ради!

Она была уверена в моей гибели!

— У меня нет другого выбора, Шарлотта. И у нас, и у них остались считанные часы.

— О, Филипп, Филипп! Ради меня, не делайте этого!

Она действительно плакала, хотя мне трудно было в это поверить.

— Не могу.

На мои губы упала слеза, соленая, как морская вода.

— Нет, Шарлотта, я могу сделать для вас все, о чем вы попросите, но только не это. Я должен туда идти.

Она медленно встала. Плечи ее дрожали от рыданий, лицо было залито слезами. Мгновение она колебалась, потом выключила свет.

— Филипп, более сумасшедшего плана просто не может быть, — сказала она, медленно выходя из комнаты.

Я остался лежать с широко открытыми в темноте глазами и размышлял о ее словах. Это действительно был самый сумасшедший план, какой только можно вообразить, и я радовался, что мне не придется воплощать его в жизнь.

От полудня четверга, до рассвета пятницы

— Дайте мне поспать!

Я крепче закрыл глаза. Я мертв. Нет меня. Рука, потряхивавшая мое плечо, представлялась мне огромной лопатой. И все-таки мне пришлось открыть глаза.

— Который час?

— Уже больше Двенадцати. Вы не можете спать до вечера.

— Двенадцать? Я просил вытащить меня из постели в пять утра. Да знаете ли вы…

— Посмотрите сюда!

Хатчинсон подошел к окну. Я кое-как слез с кровати и на негнущихся ногах последовал за ним. Чувствовал я себя отвратительно, хуже быть не могло. Хатчинсон кивнул в сторону окна и спросил:

— Что вы об этом думаете?

— А что я могу думать, если в этом проклятом тумане ничего не видно?

— Вот именно — туман. Вспомните сводку, которую передавали ночью. Вы забыли? Они говорили, что к утру туман рассеется.

Туман мгновенно рассеялся в моей несчастной голове. Я бросился поспешно одеваться, выбирая менее промокшую одежду. Впрочем, она вся была влажной и холодной, но мне было не до того. Мысли мои были уже далеко. Пираты затопили «Нантсвилл» в понедельник вечером во время отлива, но водолазы наверняка не могли сразу начать работы. На следующий день — тоже, так как, судя по состоянию моря в относительно защищенной гавани Торбэя, к «Глотке мертвеца» просто нельзя было подобраться. Но вчера вечером работы начались, это несомненно, поскольку в ангаре на Дюб Сджэйре не было их катера. Владельцы «Нантсвилла» утверждали, что сейф на нем старый и не устоит перед современным автогеном. На его вскрытие пиратам нужно было не больше двух-трех часов. Можно было не сомневаться, что Лаворски и компания оснащены по последнему слову науки и техники. Перетранспортировка слитков золота могла закончиться уже к сегодняшнему утру. При сменной работе двух команд, по три водолаза в каждой, поднять слитки наверх можно было достаточно быстро. И все-таки не настолько, чтобы справиться с восемнадцатью тоннами в течение одной ночи. Это подсказывал мне и мой собственный опыт в спасательной службе, где меня и подобрал дядюшка Артур. Нет, нашим славным героям нужна была еще одна ночь. Но этот туман стоил любой ночи! Ничто не мешало им продолжать работу и с наступлением дня.

— Тряхните, пожалуйста, дядюшку Артура и скажите ему, что мы выходим в море. На «Файркрэсте».

— Он захочет идти с нами.

— Ничего, он прекрасно понимает, что должен остаться. Вы скажите ему одно: «Глотка мертвеца».

— А разве мы идем не на Дюб Сджэйр?

— Вы же знаете, что мы не можем атаковать их до наступления полуночи.

— Да, я забыл… Вы правы, раньше полуночи мы не можем их атаковать.



«Глотка мертвеца» вовсе не подтверждала своей репутации. Погода была мягкой, и невысокие волны лениво катили с юго-запада. «Файркрэст» спокойно миновал остров Бэллар, обогнул северный мыс восточного побережья Дюб Сджэйра и направился на юг со скоростью, близкой к нулевой. Мы заткнули выхлопные трубы под водой, и поэтому шум мотора был почти не слышен в рубке даже при открытых дверях. Впрочем, двери рубки были оставлены нами открытыми совсем не из желания наслаждаться шумом собственного мотора.

К этому времени мы уже прошли половину того отрезка поверхности воды, расположенного восточнее «Глотки мертвеца», который я вчера видел с борта вертолета в виде кипящего котла. Сегодня вода была абсолютно спокойной. В первый раз я увидел, что Хатчинсон проявляет признаки озабоченности.

Он ориентировался исключительно по эхолоту и карте и ни разу даже взгляда не бросил за окно рубки. Только иногда посматривал на компас.

— Вы уверены, Калверт, что здесь на глубине четырнадцати саженей есть отмель и именно здесь находится затопленный корабль?

— Почти не сомневаюсь. Нигде в другом месте они не могут этого сделать. Вот посмотрите, здесь, например, глубина менее десяти метров, но их это не может устроить, так как во время отлива из воды торчали бы мачты. Отсюда и до отмели, о которой я вам говорил, все пространство практически занято рифами, да и наклон дна слишком отвесный, так что затопленное судно могло бы просто соскользнуть вниз. Там, где глубина от тридцати до шестидесяти метров, работать можно только с очень сложным специальным оборудованием.

— Но это чертовски узкая отмель, — пророкотал Хатчинсон. — Максимум двести метров. Как они могли быть уверены, что судно осядет именно на нее?

— При идеально спокойной воде это не проблема. А они свое дело знают.

Хатчинсон выключил мотор и вышел из рубки. «Файркрэст» медленно продвигался во мгле. Дальше борта не было видно ровным счетом ничего. Вскоре Хатчинсон вернулся.

— Боюсь, что вы правы, — сказал он. — Кажется, я слышал шум мотора.

Я тоже напряг слух и услышал характерный шум компрессора.

— А почему вы этого боитесь? — спросил я.

— Потому что догадываюсь, что вы собираетесь делать. Ведь вы хотите тоже спуститься на дно, не правда ли?

— Дело не в том, чего я хочу. Не настолько уж я ненормальный, чтобы хотеть этого. Но… Если я не сделаю этого, уже сегодня во второй половине дня весь груз с «Нантсвилла» будет снят, катер отправится на Дюб Сджэйр за остальной добычей, и задолго до полуночи эти господа исчезнут вместе со всем товаром. Так что мне придется этого захотеть.

— Калверт, вы должны взять половину нашей доли награды. Половину! Ведь мы ничего не делаем!

— Согласен на холодное пиво в торбэйском отеле.

А пока прошу отвести «Файркрэст» в надежное место и удерживать его там. Я не намерен по возвращении с «Иантсвилла» провести остаток жизни, кружа в водах Атлантики.

В его глазах отчетливо читалось: «Если вернетесь…» Но он промолчал и направил судно к тому месту, где слышался шум компрессора.

— Осталось около одной десятой мили, — наконец объявил он.

— Трудно быть уверенным в этом тумане.

— Бросьте якорь.

Я повиновался. Но использовал не обычный, подвешенный на цепи, а маленький, укрепленный на нейлоновом канате длиной около сорока саженей. Якорь тихо лег на дно. Я закрепил конец каната, вернулся в рубку и принялся прилаживать на спине баллоны.

— Запомните, — напутствовал меня Хатчинсон, — как только всплывете на поверхность, отдайтесь волнам. Отлив начинается на северо-востоке, и волны сами принесут вас сюда. Уже на расстоянии двадцати метров вы услышите подводную выхлопную трубу. И пожелайте себе, чтобы к этому времени не рассеялся туман, иначе мне придется отсюда сматываться, а вам вплавь добираться до Дюб Сджэйра.

— Да, весьма заманчивая перспектива. А сами вы что будете делать, если они погонятся за вами?

— Нет проблем. Они не оставят своих водолазов, поскольку совершенно не заинтересованы в том, чтобы потом на «Нантсвилле» была обнаружена парочка трупов.

— Немножко такта, Хатчинсон! Не надо мне сейчас рассказывать о трупах водолазов.



Их было трое на палубе «Нантсвилла». Они работали с предельной скоростью, какую только можно достичь на большой глубине, в этом мире медленных движений. Добраться до них не составило для меня труда. Я плыл, ориентируясь по звуку компрессора, и нырнул только на расстоянии трех метров от их катера. Под водой я быстро нашел кабели, сигнальные канаты и основной толстый стальной трос. Именно он-то мне и был нужен как указатель направления. Я медленно плыл вдоль него, пока не увидел впереди свет. Тогда я отклонился вбок и продолжал спускаться, пока мои ноги не ощутили под собой опору. Это была палуба «Нантсвилла», и именно на ней был укреплен двойной прожектор. Соблюдая возможную осторожность, я стал приближаться к источнику света.

Наконец я увидел двоих. Они стояли в своих утяжеленных сапогах над открытым люком. На них были, как я и полагал, классические шлемы и скафандры с воздушными трубками и сигнальными тросами, видимо, объединенными с телефонными проводами. На мне был другой костюм. В моем нельзя было бы работать в таких условиях из-за слишком маленького резерва сжатого воздуха, в то время как они могли находиться здесь целых полтора часа и отводить от тридцати до сорока минут на поэтапное всплытие. У меня не было намерений провести там столько времени. Да что говорить! Я бы с удовольствием не пробыл там и минуты, так громко и быстро билось мое сердце. Боялся ли я? «Еще чего! — сказал я себе. — Такие, как я, никогда не боятся! Это только давление. Только давление воды, которое мешает мне дышать».

Стальной трос, вдоль которого я спускался, закончился металлическим кольцом, на котором, на четырех цепях, висела квадратная стальная корзина. Двое водолазов вытягивали из трюма приблизительно по одному железному ящику в минуту и устанавливали их в корзине. Ящики были небольшими, но казались очень тяжелыми. Неудивительно! Четыре слитка золота по тринадцати килограммов каждый… Целое состояние.

Исходя из того что на «Нантсвилле» находилось около трехсот шестидесяти таких ящиков, я попробовал вычислить время, требующееся для всей операции по перегрузке. В стальной корзине можно было уместить шестнадцать ящиков, и, значит, на это должно было уйти шестнадцать минут. Подъем корзины, ее разгрузка и возвращение на дно — еще минут десять. Итак, двадцать шесть минут на шестнадцать ящиков или сорок ящиков в час и шестьдесят — за полуторачасовое погружение одной смены. К этому следует добавить сорок минут на подъем водолазов (первая пауза продолжалась не менее двенадцати минут, вторая — двадцати четырех) и двадцать — на передачу своих костюмов другой смене и спуск ее на дно. В сумме это давало час. Короче говоря, на подъем шестидесяти ящиков с золотом уходило два с половиной часа, по двадцать четыре ящика в час.

Теперь самым важным был вопрос: сколько ящиков еще оставалось в трюме. Следовало это проверить немедленно, так как запас воздуха в моих баллонах уже не оставлял мне много времени.

Как раз в это время трос напрягся, и стальная корзина стала медленно подниматься вверх, в то время как оба водолаза направляли ее движение с помощью шестов, чтобы не дать ей зацепиться за корабельную оснастку.

Я осторожно приблизился к краю люка, противоположному тому, у которого стояли эти двое, и с еще большей осторожностью нырнул в него. Впрочем, особые предосторожности на самом деле были излишни, так как фонарь, которым пользовались водолазы, отбрасывал очень узкий круг света. Мои заледеневшие и уже опухшие руки сразу коснулись трубки воздуховода и сигнального троса, и я быстро отдернул их. Подо мной, справа, я заметил движущееся пятно света. Несколько движений руками — и я увидел его источник. Он находился на шлеме третьего водолаза, орудующего внутри сейфа. Сейф отнюдь не был открыт ключом, в его боковой стенке зияло огромное отверстие, не оставлявшее сомнений в том, что здесь пользовались автогеном. Отверстие это было величиной не менее ста восьмидесяти на сто двадцать сантиметров.

Я подплыл ближе и заглянул внутрь сейфа. Лампа под потолком позволила мне разглядеть металлические ящики, установленные прямо под отверстием. Их оставалось еще сто двадцать штук.

Что-то скользнуло по моей руке, и я увидел, что это тонкий нейлоновый шнур, который этот тип пытался привязать к ручке ящика. Я быстро отодвинулся, хотя он стоял нагнувшись и спиной ко мне. У него явно были какие-то сложности, но в конце концов ему удалось завязать несколько узлов на ручке ящика, после чего он вытащил прикрепленный к поясу нож.

Я успел было подумать, зачем ему нож, но мои размышления не были долгими. «Номер третий» мог заметить меня краем глаза, пока стоял, наклонившись, мог почувствовать внезапное напряжение нейлонового шнура, когда он скользнул по моей руке… А может, просто его шестое чувство было развито гораздо сильнее моего… Трудно утверждать, что он бросился на меня. На глубине двадцати — тридцати метров все движения напоминают движения при замедленной съемке. И все-таки он оказался слишком подвижным для меня. Медленно реагировало не столько мое тело, сколько мозг, и, когда он напал на меня, мой рефлекс сработал, как он мог бы сработать у мешка с цементом. Свой нож он держал в опущенной руке, вверх пятнадцатисантиметровым острием. Надо сказать, что так держат нож только очень нехорошие люди и только с преступными намерениями. И какого только черта он полез за ножом? Скорее всего, это было чисто рефлекторным движением. Для того чтобы ликвидировать такого, как я, или даже двоих таких, никакой нож ему не был нужен: это был Квинн собственной персоной.

Я смотрел на него как загипнотизированный, питая слабую надежду, что он пригнет голову, чтобы подбородком нажать на кнопку телефонного вызова. Напрасно! Квинн никогда не нуждался в помощи! Губы его растянулись в почти сладострастной улыбке. Подводная маска, которая была на мне, делала практически невозможным разглядеть мое лицо, но он, видимо, догадывался, с кем имеет дело. Его лицо приобрело выражение, которое можно сравнить только с выражением лица человека в момент наивысшего религиозного экстаза. Он согнул колени и позволил воде приподнять себя, пока не оказался почти надо мной, под углом в сорок пять градусов, и тогда он бросился на меня, заранее набирая размах правой рукой.

В то же мгновение я очнулся от сковавшего меня паралича и резко оттолкнулся левой ногой от внутренней стенки сейфа. У меня под рукой оказалась трубка воздуховода Квинна, и я потянул ее изо всех сил, надеясь этим лишить моего противника равновесия. Одновременно я почувствовал в боку острую боль, и что-то резко рвануло мою правую руку. Я упал навзничь на палубу и перестал видеть Квинна. Но не потому, что потерял сознание или Квинн исчез из моего поля зрения. Квинн на моих глазах исчез в потоке кипящей белой пены, потому что для каких бы больших нагрузок ни были предназначены резиновые воздуховоды, они не способны выдержать удар ножа самого сильного человека, какого только я в жизни встречал. Квинн, промахнувшись, сам себе перерезал трубку, по которой к нему шел сжатый воздух.

И теперь уже ничто не могло спасти его здесь, при давлении в три или четыре атмосферы. Вода уже заполнила половину его скафандра. Я взял нейлоновый шнур и, действуя, скорее, инстинктивно, опутал им конвульсивно двигающиеся ноги Квинна, стараясь при этом остаться недосягаемым для его страшных рук. Я не сомневался, что их силы могло еще и теперь хватить на то, чтобы забрать меня с собой. Кроме того, я подумал, что, когда те двое наверху, обеспокоенные появлением воздушных пузырей из трюма, появятся здесь, чтобы проверить, что произошло, они могут решить, что Квинн запутался в шнуре и, пытаясь освободиться, перерезал воздуховод. Связывать ноги умирающему, вместо того чтобы оказать ему помощь, — не слишком рыцарский поступок. Однако меня не мучила совесть ни тогда, ни позже. Квинн был всего лишь безумцем, чудовищем, убивающим для удовольствия. Впрочем, я думал не о нем, а о несчастных узниках Дюб Сджэйра, которые тоже могли погибнуть… Поэтому я просто бросил его подыхать, а сам быстро поднялся к потолку трюма и укрылся там.

Первые два водолаза уже спускались в трюм, разматывая по дороге сигнальные канаты. Я подождал, пока их шлемы окажутся ниже моих ног, ухватился за канат от стальной корзины и, держась за него, начал подъем. Внизу я провел ровно десять минут, поэтому, когда мой ручной лот показал, что до поверхности осталось четыре метра, я сделал трехминутную остановку в целях декомпрессии. Квинн в это время наверняка уже был мертв.

Вынырнув, я поступил так, как советовал мне Хатчинсон, и без всякого труда отыскал «Файркрэст». Тим помог мне подняться на палубу, за что я был ему бесконечно благодарен.

— Рад видеть вас снова, Калверт, — сказал он. — Никогда бы не поверил, что когда-нибудь мне придется умирать от страха тысячу раз в минуту, но приходится признать, что последние полчаса попортили мне много крови! Как пошло?

— Очень хорошо… У нас еще есть время. По крайней мере, пять-шесть часов.

— В таком случае я поднимаю якорь.

Тремя минутами позже мы уже двинулись в путь, а еще через три минуты мы уже были посреди «Глотки мертвеца» и плыли на северо-восток вместе с приливом. Я спустился в салон, где шторы были по-прежнему тщательно задернуты, хотя в этом и не было уже никакой необходимости: туман и не думал рассеиваться. Я разделся и занялся промыванием весьма скверной на вид раны, которая тянулась от нижнего ребра до плеча. До меня дошел звук включения автоматического управления, и через минуту на пороге показался Хатчинсон. Густая растительность на лице Тима не позволяла мне по его выражению понять, что он думает о моей ране. Но молчал он достаточно выразительно.

— Что случилось, Калверт? — наконец спросил он меня.

— Квинн. Я наткнулся на него в сейфе судна.

Он молча помог мне наложить повязку. Только когда с этим было покончено, он сказал:

— Квинн мертв.

И это не было вопросом.

— Он перерезал свой воздуховод, — объяснил я и рассказал Хатчинсону обо всем, что произошло внизу.

Мы не сказали друг другу и десяти слов до самого Крэйджмора. Он не поверил мне. И никогда не поверит.



Дядюшка Артур тоже не поверил мне, и я знал, что он не поверит мне даже на смертном ложе. Но его реакция была совершенно иной: он был в восторге. Он действительно был совершенно беспощаден в таких делах. Но самое любопытное заключалось в том, что, как мне показалось, пятьдесят процентов заслуги в проведении этой якобы экзекуции он приписал себе.

— Всего двадцать четыре часа назад, — сказал дядюшка, попивая чаек, — я попросил Калверта найти этого индивидуума и уничтожить его любыми средствами. Должен признать, что способ был выбран исключительно элегантный — перерезанная трубка воздуховода… Чисто и четко, мой мальчик. Поздравляю!



Шарлотта Скаурас мне поверила. Почему? Не знаю, но она поверила мне. Она сняла бинты, промыла мне рану и наложила очень профессиональную повязку. Я вынес все, не моргнув глазом и не скрежеща зубами, чтобы не рушить ее веру в крепость и стойкость тайных агентов. Поэтому, вместо того чтобы кричать, я рассказал ей все, что со мной приключилось, а потом поблагодарил ее за заботу и доверие. В ответ она улыбнулась мне.

Шесть часов спустя, за двадцать минут до назначенного отплытия «Файркрэста», она уже мне не улыбалась. Она смотрела на меня так, как обычно смотрят женщины, когда они полны решимости чего-то добиться, но при этом знают, что ничего у них не выйдет.

— Я очень сожалею, Шарлотта, — сказал я, — но все это не имеет смысла. Вы не можете идти туда с нами. Об этом не может быть и речи.

На ней были свитер и черные брюки, специально надетые для ночной эскапады.

— Мы отправляемся не на пикник, — объяснял я. — Вы сами утром говорили, что там не обойдется без стрельбы. Я категорически не желаю, чтобы вас убили.

— Я останусь внизу, Филипп. Я носа не высуну на палубу. Я вас умоляю разрешить мне сопровождать вас!

— Речи нет.

— Но вы же говорили, что сделаете для меня все на свете!

— Чтобы вам помочь — да. Чтобы вас убили — нет, Я не могу допустить, чтобы с вами что-нибудь случилось, Шарлотта.

— Правда? Я так много для вас значу?

Я улыбнулся и кивнул головой.

— Это так важно для вас, Филипп?

Я снова кивнул головой. Она долго смотрела на меня, и в ее глазах я читал вопрос, а ее губы дрожали от непроизнесенных слов. Потом она сделала шаг ко мне, обняла меня за шею и попробовала задушить. По крайней мере, так это понял я своей совершенно разрегулированной от частых встреч с Квинном башкой. На самом деле она прижалась ко мне, как прижимаются к дорогому существу, прощаясь навсегда. Может, она была медиумом, ясновидящей, может, ее глазам явился бедный неподвижный Калверт, плавающий хребтом вверх в темных водах ангара на Дюб Сджэйре? Что ж, я тоже мог легко представить себе эту картинку. Я понемногу начинал задыхаться в ее объятиях и уже собирался отреагировать так, как надлежит реагировать в таких обстоятельствах, но она неожиданно оторвалась от меня, вытолкнула из каюты и закрыла дверь на ключ.



— Наши друзья уже дома, — сказал Тим Хатчинсон.

Мы обошли Дюб Сджэйр с южной стороны и держали курс вдоль южного берега Лох Хаурона. Моторы мы выключили задолго до приближения к маленькой гавани и теперь, пользуясь приливом, достаточно быстро дрейфовали на северо-восток.

— Вы были правы, Калверт, — снова отозвался Тим. — Они собираются удрать, как только взойдет луна.

— Калверт почти всегда бывает прав, — заявил дядюшка Артур, давая таким образом понять, что это он так воспитал Меня. — А что теперь, мой мальчик?

Туман был уже не такой плотный, и видимость увеличилась до ста метров, так что можно было видеть полосу света в форме буквы Т, образованную плохо прилегающими друг к другу створками ангарных ворот.

— Мы уже на месте, — сказал я. — Ширина «Файркрэста» — четыре с половиной метра, ворот — шесть метров. Никаких навигационных знаков на воротах нет. Зато есть прибой скоростью в четыре узла. Мистер Хатчинсон, вы уверены, что мы сумеем ворваться в ангар на скорости, достаточной, чтобы разбить ворота, но недостаточной для того, чтобы разбиться самим о скалы в глубине ангара?

— Есть только один способ проверить это, — ответил Тим и нажал на стартер.

Разогретый мотор включился мгновенно. Шума его почти не было слышно, так как выхлоп уходил под воду. Не ускоряя хода, Тим повернул на юг, потом какое-то время шел на запад, повернул на север и, сунув в рот сигару, дал полный газ. Спичка, поднесенная им к сигаре, осветила спокойное, сосредоточенное лицо…

С минуту ничего не было видно, Хатчинсон слегка свернул на северо-запад, и мы увидели свет в форме буквы Т. Он стремительно приближался к нам. Я взял в левую руку автомат, открыл левую дверь рубки и замер в ожидании, упираясь одной ногой в палубу, другой в пол рубки. Дядюшка Артур должен был занять такую же позицию с правой стороны. С напряженными мышцами, слегка согнув колени, мы ждали удара — полная остановка «Файркрэста» должна была произойти более чем резко.

На расстоянии сорока метров от ворот Хатчинсон несколько сбавил скорость и слегка свернул с курса. Буква Т несколько сместилась вправо и оказалась прямо перед нами. Пройдя — метров двадцать, Хатчинсон дал «полный вперед», и «Файркрэст» рванулся к тому месту, где должен был находиться невидимый для нас волнорез. На мгновение мне показалось, что мы взяли, слишком влево и вот-вот разобьемся об этот волнорез, но Хатчинсон внезапно рванул штурвал вправо, и мы скользнули ко входу в гавань, даже не оцарапав драгоценное судно дядюшки Артура. В тот же момент Хатчинсон выключил мотор, а я подумал, что, даже посвятив тренировкам всю оставшуюся жизнь, я не буду способен на такой маневр.

Я предупредил Хатчинсона, что причалы находятся с правой стороны ангара и потому именно там должен находиться катер пиратов. Учитывая это, Хатчинсон направил «Файркрэст» под углом к светящейся щели, а потом резко повернул штурвал влево, чтобы ударить в самую середину ворот. За мгновение до удара он включил двигатель на «полный назад», поскольку наш план вовсе не предусматривал возможность разнести в щепки о заднюю стену ангара сам «Файркрэст».

Наше появление на сцене, если можно так выразиться, оказалось еще более впечатляющим, чем мы предполагали. Мы-то надеялись, что от удара нашего носа лопнет основной засов и ворота откроются посередине. Вместо этого не выдержали петли, и в результате мы вошли внутрь, сопровождаемые страшным грохотом, волоча на себе створки ворот. При этом, естественно, мы порядком потеряли скорость. Передняя мачта, в алюминиевом кожухе которой находилась любимая телескопическая антенна дядюшки Артура, зацепилась за стреху и с отвратительным металлическим скрежетом обломилась прямо над рубкой, в результате чего мы потеряли еще узел. Еще какую-то часть скорости отобрал у нас винт, лопасти которого из всех сил крутились в обратном направлении. И все же у нас хватило скорости, чтобы с грохотом и треском вклиниться между стеной ангара и пиратским катером для подводных работ. И в следующую же секунду нас остановил мощный удар, а ангар заполнили звуки крошащегося дерева. К счастью, их источником оказались висящие у нас на носу ворота, а не корпус «Файркрэста», чего решительно не выдержала бы психика дядюшки Артура. Хатчинсон поставил яхту на небольшую скорость, чтобы удержать ее на месте после удара, и включил мощный прожектор. Не для того чтобы осветить ангар, и без наших стараний хорошо освещенный, а для того чтобы ослепить зрителей. Все это заняло несколько секунд.

Я вышел на палубу с автоматом в руках. Нашим глазам предстало то, что в туристических справочниках назвали бы деловой суетой. Вернее, то, что было ею, до того как наше появление приковало всех к своим местам. Из трюма катера, стоящего у правого борта классического рыбацкого судна длиной метров в двенадцать, на нас завороженно смотрело три пары глаз. На палубе двое держали ящик, а несколько дальше третий уже протянул руки к колыхавшемуся на тросе следующему, да так и застыл. И этот ящик был единственным движущимся в этот момент предметом. Тип, обслуживавший лебедку и весьма смахивавший на мнимого таможенника Томаса, стоял, прижав один рычаг к груди, а другой как бы отпихивая от себя вытянутой застывшей рукой. Вид у него был такой, как будто лава Везувия превратила его в статую еще две тысячи лет назад. Еще двое стояли, склонившись над водой в глубине ангара, прерванные в момент вытягивания наверх большого ящика. Двое водолазов помогали им. Надзирал за работами стоящий слева на платформе капитан Имри. Рядом были и его хозяева — Доллман и Лаворски. Это был великий день реализации их великого дела, и они не хотели потерять ни крошки своей добычи.

Меня лично прежде всего интересовало именно это трио. Я вышел вперед, чтобы увеличить себе зону обстрела и одновременно показать этим господам, что они у меня на мушке.

— Всем троим подойти ближе, — приказал я. — Капитан Имри, сообщите своим людям, что, если кто-нибудь из них шевельнется, я вас убью. Я уже ликвидировал четырех ваших дружков, что мне стоит присоединить к ним еще троих! Тем более что такой негодяй, как вы, Имри, заслуживает смерти, а не пятнадцати лет тюрьмы, как это предусмотрено новыми законами. Надеюсь, вы мне поверите на слово, капитан?

— Верю, — ответил он низким мрачным басом. — Сегодня днем вы убили Квинна.

— Он заслужил свою смерть.

— Да, ему следовало расправиться с вами еще тогда, на «Нантсвилле». И сам был бы теперь жив, и вас не было бы тут.

— Переходите один за другим на «Файркрэст». Первым — Имри. Он наиболее опасен сейчас. Затем Лаворски, затем…

— Стоять!.. Совершенно неподвижно! — услышал я за спиной. Голос был глухой, но пистолет, упирающийся в мой позвоночник, говорил сам за себя. — Шаг вперед, правую руку вверх, не дотрагиваясь до автомата!

Я подчинился и теперь держал автомат только левой рукой за дуло.

— Положите автомат на палубу!

В качестве дубинки в таких обстоятельствах автомат мне пригодиться не мог, а потому я выполнил требование. Два или три раза мне уже приходилось попадать в капкан, а потому я, чтобы показать, что являюсь профессионалом, поднял обе руки вверх и медленно повернулся.

— Ну и ну! Шарлотта Скаурас!

Старый Калверт и в этом случае знал, как поступить. Я знал, что делать, что говорить и каким тоном; этакий обведенный вокруг пальца тайный агент, ироничный, НО горько разочарованный.

— Что за встреча! Но, черт побери, дорогая подруга, как вам удалось проникнуть сюда?

Она по-прежнему была одета в свитер и черные брюки, но они уже не были такими опрятными, как тогда, когда я ее видел последний раз, поскольку она промокла до нитки. Лицо ее было пепельно-серым и начисто лишено выражения. Карие глаза казались остановившимися.

— Я вылезла из окна моей комнаты и спряталась в кормовой кабине «Файркрэста».

— Великолепно! Но вам следовало переодеться.

— Погасите прожектор! — приказала Шарлотта Хатчинсону.

— Доставьте ей удовольствие, — посоветовал я Тиму.

Он подчинился, и мы оказались сданными на милость пиратам.

— Бросьте револьвер в воду, адмирал! — включился капитан Имри.

— Послушайтесь совета этого джентльмена, сэр, — сказал я.

Дядюшка Артур повиновался, а Имри и Лаворски уверенным шагом двинулись к нам. Они могли теперь позволить себе это, поскольку в руках у всех их людей чудесным образом появилось оружие.

— Да нас здесь ждали! — оценил я ситуацию.

— Естественно, — весело ответил Лаворски. — Наша дорогая Шарлотта предупредила нас даже о точном времени вашего появления. А ведь вы не ожидали этого, Калверт?