— А почему бы и нет? Тем более что в посольстве действительно есть несколько наших вполне толковых людей.
Удалился, скрывая улыбку. При всём верноподданном почтении к государю-императору, знать ему детали секретной оперативной работы совсем ни к чему. Не царское это дело…
Лелевель — сама пунктуальность. Спустя полторы недели после предыдущей поездки на улицу Капуцинок он вновь после обеда, одевшись, берёт Зыха под руку, чтобы устремиться на улицу, где уже поджидает карета. Мысленно машу им вслед и поднимаюсь на второй этаж. Встав у окна, вытираю лицо белым платком. Кому надо, — увидят. И сделают правильные выводы.
Карета председателя трогается, но вот незадача, — из-за поворота выезжает другой экипаж и перегораживает вождю эмигрантов дорогу. Мостовая возле нашего особняка довольно широкая, поэтому при желании разъехаться можно вполне. Однако, похоже, второй кучер (невысокий светловолосый человек с кривоватым носом) — возница неопытный, и лошади его слушаются плохо. Возникает затор.
— Осади в сторону! — вопит кучер Лелевеля, размахивая кнутом.
— Сам осади! — огрызается светловолосый. — Видишь же, что лошади испугались и не слушаются!
Темпераментная перебранка длится несколько минут, пока из окна экипажа не высовывается Зых.
Итак, ноябрьским вечером мне на шею наконец повязали выстраданный мною пионерский галстук. Потом последовало что-то вроде торжественной линейки (далеко не столь торжественной, какой удостоились наши чистые, незапятнанные однокашники первого приема двадцать девятого октября). И наконец нас распустили по домам.
Я выбежал из школы. С моря начинал задувать норд-ост (как звали свирепый здешний ветер местные) или бора (как именовался он официально и как обычно обзывали его приезжие). Курточку я, разумеется, распахнул настежь. Я хотел, чтобы все видели: идет не какой-нибудь там малыш-октябренок, а взрослый товарищ, пионер.
— Мы сегодня поедем или нет, олухи? — рычит он. — Опаздываем на встречу!
Красиво повязанный галстук словно грел мне шею снаружи своими алыми языками.
Гордость переполняла душу.
Очень хорошо, что опаздывают. По-видимому, светловолосый кучер того же мнения, да и его лошади тоже. Во всяком случае, убрать свою карету он не торопится, ссылаясь на дурной нрав своих парнокопытных. И когда в итоге экипажам всё-таки удаётся разъехаться, я отмечаю, — небольшой инцидент украл у председателя четверть часа.
Однако на темных улицах практически не встречалось прохожих. Вечер, девятый час, норд-ост: кому охота шляться по городу! Я никому не мог продемонстрировать ни новый галстук, ни свой изменившийся статус.
Тогда я решил слегка изменить маршрут. Нет, не стал выходить на набережную, которой меня основательно запугали и где от холодного ветра, того гляди, пришлось бы куртешку застегнуть, алую красоту спрятать. Я пошел другим курсом: еще дальше от моря на главную улицу города под названием Советов. Здесь продолжали работать магазины – центральный продовольственный и табачная лавка. Народ спешил на девятичасовый сеанс в кинотеатр «Москва» и шумел в ресторане «Бригантина». Тут кое-где даже горели фонари, и галстук мой был более заметен.
Должно хватить.
Насколько же (я думаю сейчас) мы не меняемся с возрастом! Прошло много лет, у меня выросли и даже начали седеть усы, а все туда же. Помнится, Настя подарила мне фирменный шарфик. И фирма-то не бог весть какая, но с узнаваемым торговым знаком. И что вы думаете? В первый день я этот шарф надел даже не с пальто, а в стиле тренера Моуриньо с пиджаком и повязал его так, чтобы торговая марка смотрела наружу. Еще и отслеживал выражения лиц встречных: заметили они, в каком шарфе я иду?! Что за мальчишество!
Вот и тогда, тридцать шесть лет назад, я свернул на улицу Советов и гордо понес себя с пионерским галстуком – мимо горпарка и планетария, госбанка, главного гастронома, ресторана «Бригантина»… Здесь прохожие навстречу стали попадаться – но, увы!.. Никто не обращал на меня внимания. И то, что я сделался юным пионером, вообще мало кто замечал.
Карета, запряжённая двойкой, подъехала к неказистому дому № 7 по улице Капуцинок. Из неё вышел худощавый, гладко выбритый человек в тёмном пальто и цилиндре. В левой руке у него был небольшой солидный саквояж свиной кожи. Огляделся. Достав свободной рукой из кармана часы, поморщился, — обычно пунктуальный Лелевель нынче опаздывал. Ну, что ж, подождёт председателя в квартире…
И только одна-единственная женщина средних лет (то есть, я думаю сейчас, около тридцати) приметила мой галстук. И кажется, поняла, что творилось у меня на душе. И улыбнулась мне: приветливо, снисходительно, по-доброму. Может, у нее у самой сын или дочка только что вступили в пионеры? А может, она была учительницей из другой школы? Или пионервожатой? Или просто проницательным, приметливым и добрым человеком?
И тут случилось неожиданное.
…В итоге – пионером я пробыл около пяти лет. Дольше, между прочим, чем комсомольцем. (Из рядов ВЛКСМ меня изгнали «в связи с возбуждением уголовного дела».) Отношение к алому галстуку менялось – как меняется со временем отношение ко всякой вещи. Тем более – к символу, не имеющему никакой практической ценности, а лишь олицетворявшему идею.
Неторопливо проходивший мимо высокий широкоплечий мужчина вдруг бросился к владельцу саквояжа и мёртвой хваткой вцепился в горло, прижав к карете и одновременно приставив к виску маленький карманный пистолет.
К концу пребывания в рядах пионерии красный галстук уже откровенно меня тяготил. Мы, восьмиклассники, их носили – потому что нельзя было не носить: учителя придирались, ругались, когда их не было, выгоняли из класса.
«Дома забыл?! Иди давай, неси! Или с родителями являйся!»
— Если жить надоело, можешь кричать и вырываться! — разрешил вполголоса, глядя в испуганные выпученные глаза человека.
Но в каком виде алые тряпочки болтались на наших шеях – особенно у мальчишек! Жеваные, кое-где драные, временами исписанные чернилами. Считалось особым шиком на оборотной стороне кумачового галстука накалякать шариковой ручкой названия поп-групп (естественно, на английском), словцо HIPPI или даже английские ругательства.
Кучер, видевший нападение и опешивший не меньше хозяина, быстро пришёл в себя. Схватив кнут, он спрыгнул с козел, но лишь для того, чтобы очутиться в объятьях другого человека, выскочившего из-за угла. Тот сразу и без лишних церемоний умело хватил парня по затылку увесистым мешочком с песком. Со сдавленным стоном кучер зашатался и упал под ноги нападавшего.
«If you want to fuck for funny, fuck yourself and save your money!»
Идея на глазах рвалась, ветшала, тяготила. В том числе – в своем вещественном воплощении.
— Через полчаса оклемаешься, — насмешливо успокоил тот и повернулся к мужчине, державшего хозяина кареты на мушке.
Многие мальчишки, отсидев уроки и выйдя на крыльцо школы, срывали обрыдшую тряпку с шеи и совали в карман, портфель, с глаз долой.
То, что пять лет назад было свидетельством гордой взрослости, теперь стало уликой. Уликой детства.
— Проверь, что у него в карманах, — отрывисто скомандовал широкоплечий. Было ясно, что главный здесь он, а второй — помощник.
Может (кто знает!), мы, будучи подростками, стали бы по-другому относиться к галстуку, когда б нам рассказали о его генеалогии. Но откуда родом «частица алого знамени», мало кто задумывался. Из детей – уж точно. И даже если о том знал или размышлял продвинутый взрослый, все равно вряд ли он стал бы открывать глаза юным пионерам. Этак и до мордовской зоны можно было договориться – за антисоветскую агитацию.
Команда была выполнена в мгновенье ока. Помощник показал мужчине тугой бумажник.
Но сейчас-то об этом можно рассказать!
— Ничего интересного больше нет. Платок и сигары, я думаю, нам не нужны, — отрапортовал он.
Пионерский галстук восходит к скаутскому. А у скаутов он откуда?
— Чёрт с ним, пусть сам курит… Взялись!
Разумеется, от ковбоев.
Быстро и ловко, действуя в четыре руки, они вставили пребывающему в полуобморочном состоянии хозяину саквояжа кляп и для верности завязали сверху платком. Затем скрепили руки и ноги припасённой верёвкой. Посадили человека спиной к стене дома и примотали к перилам крыльца.
Ковбоям шейный платок служил для вещей сугубо практических: чтоб в шею не дуло ветром, когда скачешь на мустанге, чтоб не летела пыль прерий за шиворот, чтоб можно было утереть им пот и перевязать рану. Кроме того, платок использовался, чтобы прикрыть лицо, когда грабишь банк или почтовый дилижанс.
— А теперь — самое интересное, — сказал сам себе широкоплечий и отчего-то вздохнул.
Про ковбоев мы тогда ведали. В семидесятые годы вестерны в СССР сильно популярными не были (их почти не показывали, вестерны, да особенно и не снимали тогда). Однако кое-что ковбойское и нам перепадало.
Подняв лежащий на земле саквояж, щёлкнул застёжкой. Заглянул внутрь. Как и ожидалось, внутри были деньги. Пачки пятидесятифранковых купюр. И широкоплечий знал, что с ними делать.
Добралось до советских экранов «Золото Маккены» с Грегори Пеком и Омаром Шарифом (закадровую песню даже перевели на русский, а пел ее под начальные титры Валерий Ободзинский).
Достав две пачки, протянул их помощнику. Секунду поколебавшись, добавил третью. Столько же взял себе, распихав по карманам. Потом вывалил содержимое саквояжа на землю.
Когда я перебрался в Москву, в «Иллюзионе» на Котельнической набережной можно было посмотреть старый черно-белый «Дилижанс» или «Великолепную семерку». Гэдээровская студия «ДЕФА» снимала фильмы про индейцев с Гойко Митичем.
— Не жалко? — тихо спросил помощник, не отрывая взгляда от горки денег.
— Нет, — отрезал мужчина. — Мы с тобой и так не в накладе.
Кое-где в провинции крутили пародийного чехословацкого «Лимонадного Джо».
С этими словами он принялся разрывать на пачках банковские бандероли и рассыпать купюры по мостовой. Помощник, закусив губу, присоединился. (Связанный человек в ужасе замычал и начал отчаянно дёргаться.) Вдвоём с денежной кучей справились быстро. Несколько минут — и вся мостовая вдоль дома, включая тротуар и ступеньки подъезда, расцвела пятидесятифранковыми бумажками.
Даже отечественные кинематографисты принялись ковать свой ответ вестернам: соцреалистические истерны. Иные фильмы были прекрасными. Во всяком случае, наши юные души они бередили: «Достояние республики» например, с юными Табаковым и Мироновым. Или «Седьмая пуля». Или хотя бы «Неуловимые мстители» и их «Новые приключения».
Думаю, если б нам, подросткам, сказали тогда, что пионерский галстук – прямой родственник ковбойскому шейному платку, мы б, может, к нему совсем иначе относились. О! а если б нам еще внушили, что он – двоюродный брат прочим ковбойским аксессуарам! Таким, как шляпа с загнутыми полями, длинноствольный револьвер и – главное! – ДЖИНСЫ! Тут, глядишь, и советские восьмиклашки невольно прониклись бы к своим шейным украшениям уважением.
— А теперь ходу! — распорядился широкоплечий.
Другое дело, что человек, который предложил бы в семидесятые столь нестандартный идеологический ход – связать пионергалстук с ковбоями, – явно бы плохо кончил: принудительной психушкой как минимум. К подобным смелым ассоциациям закостеневшая советская идеологическая машина совершенно была не способна. Вот и рухнула, вместе с галстуками, комсомольскими значками и партбилетами…
Ныне наследницей пионергалстука (по утилитарной линии) стала бандана. Ноль идеологии, сплошная практичность. Цвет и узор банданы ничего не значат. Она может быть красной, серой, черной и в крапинку. С рисунком, узором и без оных. Ее можно носить на шее, голове, руке, ноге и использовать для тысячи разных надобностей.
Они с помощником скрылись за углом. И вовремя! Привлечённые необычным зрелищем, из окон начали выглядывать поражённые люди.
Прямо противоположным бандане полюсом являлась «частичка нашего знамени», что носили мы на своих юных шеях.
Ничего полезного, голый символ.
Подъехавшие через пять минут Лелевель и Зых застали картину, равно странную и жуткую.
Обнаженная идеология, невкусная, как чистая соль.
Человек двадцать, толкаясь и отпихивая друг друга, исступлённо ползали по земле, собирая рассыпанные прямо в декабрьскую грязь купюры. Над маленькой толпой висел возбуждённый стон. Привлечённые им, подбегали всё новые и новые люди, включаясь в сбор нежданного денежного урожая.
Поэтому обретали мы галстуки с вожделением, расставались – без сожаления.
Вот какой-то толстяк упал всем телом на россыпь банкнотов и, свирепо зыркая по сторонам, осторожно извлекает из-под обширного живота мокрые, смятые бумажки. Вот крепкий мужичок отбирает купюру у оборванного мальчишки, — тот с громким плачем пытается вернуть утраченную добычу, но, получив удар по голове, падает навзничь и затихает. Вот бедно одетая старуха, упав на колени, хватает скрюченными пальцами банкноту и прячет за пазухой, между иссохшими грудями…
И следующий свой знак отличия уже получали (а получали – все) безо всякого трепета. А следующим был КОМСОМОЛЬСКИЙ БИЛЕТ.
* * *
А чуть поодаль, привалившись спиной к стене дома, сидел прямо в луже растаявшего снега связанный человек, на встречу с которым Лелевель и Зых лишь немного опоздали. Ровно настолько, чтобы произошло то, что произошло.
Незаметно на столицу опустился вечер. Арсений перестал писать, подошел к окну и изумился: уже темнеет, вот-вот на Патриках зажгут фонари. Медленно и оттого величественно падал снег. Когда он брался за дело, еще вовсю горело в окнах утреннее солнце. За то он и любил свою работу: когда ею занят, не замечаешь, как летит время. На самом деле лишь немногие в жизни занятия давали ему такое ощущение. Разве что секс – особенно когда они были моложе и их с Настей любовь только разгоралась. А теперь – Настя ушла, и он уж и забыл, когда в последний раз занимался глупостями. Еще чувство выпадения из времени давали фильмы и книги. Однако надобны были ОЧЕНЬ ХОРОШИЕ кино и романы. Последним таковым для Сени стал «Ледяной дом» Диккенса, которого он некогда (из-за закружившейся от Насти головы) пропустил на факультете.
По лицу человека катились слёзы. Окружающим было не до него… Хотя нет, до него. Убегая, грабители, словно в насмешку, осыпали человека деньгами. И теперь, заметив новое средоточие купюр, его облепили со всех сторон. Десятки грязных рук с обломанными ногтями, мешая друг другу, жадно хватали с темного пальто, панталон и цилиндра вожделенные бумажки. Из-под кляпа нёсся жалобный вой.
Лелевель в ужасе закрыл глаза.
Пока он работал, несколько раз принимался беззвучно звонить телефон – подпрыгивал и вибрировал, но Челышев не подходил. И вот теперь обнаружил, что на мобильнике значатся восемь (!) пропущенных звонков от одного и того же человека – приятеля и кинорежиссера Петра Саркисова. Именно Петя снял сногсшибательный мульт про трех воздушных змеев по сценарию Арсения. Именно он, бешено энергичный, достал на фильм денег и сколотил компанию художников, готовых трудиться почти забесплатно. Именно он пробивал фильм в прокат, делал ему пиар, а также вращался в международных сферах. В итоге мультик с успехом показали на Первом канале, а потом и на прочих! А Саркисов вдобавок продал кино не только во Францию с Японией, но даже на неприступные рынки Англии и Штатов.
— Зых, сделайте что-нибудь, — произнёс он слабым голосом.
Петин голос в трубке слегка плыл и запинался – что было чрезвычайно удивительно. Саркисов пил мало, только сухое вино, и даже разводил его в подражание древним грекам водой. Но, выпивая декалитры своего пойла, он замечательно держался. Должно было случиться нечто экстраординарное, чтобы в будний день, да еще не в позднее время, режиссер вдруг оскоромился.
— Тут, чтобы что-нибудь сделать, нужен взвод жандармов, пан профессор, — мрачно откликнулся Зых, оценивая взглядом нерадостную обстановку.
– Слушай, Чел, ты вообще стоишь или сидишь? – нетвердо вопросил Петя. – Лучше сядь, а еще лучше – ляг. Потому что то, что я скажу, сразит тебя наповал.
— Но мы же не можем его оставить вот так, в толпе…
– А ты-то сам, я чувствую, лежишь уже? – усмехнулся Челышев.
— А что мы можем? Ничего ему не сделается. Соберут с него деньги и оставят в покое. Ну, пощекочут малость… Ах, чёрт!
– Не хами папе. Ты вообще знаешь, с кем разговариваешь?
— Что такое?
– С пижоном, который даже сухое водой разбавляет.
— Накаркал я, — с досадой сказал Зых. — Вот и полиция…
– Э-э, нет… Ты разговариваешь знаешь с кем?.. Да нет, ты не знаешь, не можешь знать, с кем ты разговариваешь! Но скоро узнаешь!
Петр выдержал длинную мхатовскую паузу – фоном в трубке слышался шум большого заведения общественного питания: звон посуды, смех, голоса.
Лошади брошенной кареты, чуя неладное, беспокойно оглядывались по сторонам, стучали копытами по брусчатке и тихонько ржали.
– Ну, не томи.
Раскладываю на столе содержимое пухлого бумажника, изъятого из кармана лелевелевского контрагента. Здесь есть кое-что любопытное. Деньги, допустим, меня не интересуют. (Сумма приличная, но где ей сравниться с содержимым саквояжа!) А вот документы заслуживают всяческого внимания. Особенно дипломатический паспорт. Его владельцем является некий Джеймс Роберт Гилмор. Красиво отпечатанные визитные карточки говорят о том, что указанный господин служит помощником посла Великобритании во Франции. Адрес Гилмора на них не указан, но мы и так знаем, что живёт он на улице Ришелье, дом 3, и при необходимости вполне можем навестить незадачливого дипломата.
Петя старался быть бесстрастным, однако не смог сдержать ликования в голосе:
– Ты разговариваешь с номинантом на «Оскар»!!! Возможно, будущим лауреатом! И я – я только тебе позволяю так со мной разговаривать! Потому что и ты – слышишь, и ты! – тоже являешься НОМИНАНТОМ НА «ОСКАР»! Ты понял?!
А это что? Тоже любопытная бумага. Точнее, послание от некой дамы, которая, судя по тексту, состоит с Гилмором в любовных отношениях. Читать чужие письма считается дурным тоном, но мне сейчас не до хороших манер. Тем более что наряду с интимными подробностями в тексте есть очень интересные детали, которые могут пригодиться в дальнейшем… Ладно. Поживём — увидим.
– Ничего не понимаю. Объявят результаты ведь только сегодня вечером – по лос-анджелесскому времени. Значит, по нашему – завтра к утру!
Откладываю письмо и смотрю на разложенные документы. Вот теперь у нас на руках абсолютное доказательство связи Лелевеля с англичанами. А разбросанные (и наверняка уже собранные) деньги безошибочно указывают на характер связи.
– Э, старичок, знаешь ли ты, что такое армянская мафия? О, ты не знаешь, что такое армянская мафия! – Раз Саркисов заговорил о мафии, тем паче армянской, заключил для себя Арсений, значит, он и в самом деле изрядно набрался. – Армяне всегда все про себя и про других знают. Не сомневайся: сведения верные. Пацан за базар отвечает – так твои кенты на зоне говорили, да? Короче, я в «Куршавеле», как ни пошло сие звучит. Давай одевайся и дуй сюда, будем праздновать. Главное – ты представь, старичок, ты только представь! – нас выдвинули не за лучший иностранный фильм, как можно было бы подумать. Нет! Ведь наше же кино НЕ на иностранном языке, правильно? Оно вообще ни на каком языке, ха-ха-ха! Поэтому его выдвинули просто в номинации мультиков! Лучший короткометражный анимационный фильм! Ты подумай: мы не с Аргентиной и Лаосом будем соревноваться! Наши противники: «Уолт Дисней», «Пиксар» и «Дрим воркс»! Мы с тобой – бли-и-ин, парень! – в Лос-Анджелес стопудово поедем! Ты давай смокинг себе заказывай!
— Кстати, о деньгах, — говорит Каминский, словно подслушав мои мысли. — Как вы и сказали, часть я отдал вашему… м-м… помощнику, Жаку. Надо признать, ловкий малый. Всё, что требовалось, сделал безукоризненно. Где вы таких берёте?
– Ладно, может быть.
— Толковые люди всегда есть, их только надо найти, — отвечаю уклончиво. — Если уж заговорили о деньгах, надеюсь, вы и себя не забыли?
У Арсения не получалось разделить Петину радость. Решительно в это не верилось. Мало ли что там утверждает Петина мифическая армянская мафия. Вот если объявят официально – сегодня, ближе к утру, тогда и погуляем. Да и не хотелось разменивать возникший боевой рабочий настрой. Саркисов тактичный, даже будучи выпившим, похоже, понял это и настаивать не стал. Сеня попрощался и положил трубку.
И тут же – звонок в домофон.
Вместо ответа Каминский предъявляет три пачки пятидесятифранковых купюр.
– Кто?
Откликнулся незнакомый голос:
— Нет, не забыл, — говорит несколько смущённо. — Взял столько же, сколько и Жаку. Можем разделить с вами. Могу отдать все. Как скажете.
– Арсений Челышев? Это служба доставки, вам пакет.
Сене время от времени присылали письма с нарочным: в основном от редакций, издательств и студий – договоры или приглашения на тусовки. Кое-куда он даже ходил – на мероприятия, которыми совсем невозможно манкировать. Словом, ничего удивительного в курьере не было.
Кладу руку на плечо бывшему следователю.
Через минуту раздался звонок в дверь. Арсений открыл – на пороге стоял совсем юный человек с едва пробивающейся кустистой растительностью на лице.
– Это вам.
— Дорогой пан Войцех! Эти деньги ваши, и пусть они хоть в малой степени вознаградят вас за неоценимую помощь, которую вы мне оказали. Без вас я ни черта бы не сделал.
– Откуда?
– А я не знаю, мы ведь просто служба доставки. Вот, распишитесь.
Наверно, звучит в моём голосе что-то очень искреннее, и Каминский, благодарно взглянув, убирает деньги со стола. (Знаю людей, которые на его месте стали бы скромничать и ломаться, как институтка на первом свидании. Мол, да зачем, да не надо… Пан Войцех, к счастью, достаточно умён, чтобы не заниматься подобной ерундой. Дают — бери. Заслужил.)
Юноша протянул довольно толстый конверт формата А3 с плотным содержимым, дал расписаться в ведомости. Через минуту его уже не было. Челышев осмотрел посылку. Его адрес был напечатан на лазерном принтере. Адрес отправителя или логотип фирмы отсутствовал. Анонимка, короче.
Судя по плотности конверта, внутри помещались фотографии. Или, допустим, гравюры. Только их переправляют, проложив, чтоб не помялись, картонками. Специальным ножичком для разрезания бумаг Арсений вскрыл послание.
— Такое дело надо бы отметить, — замечает он, снимая сюртук и жестом приглашая меня к тому же. — Не каждый день бывший следователь выступает в роли грабителя!
Он не ошибся, внутри были снимки. Пять или шесть, довольно большие, цветные. Любовно и мастерски, как почему-то показалось Челышеву, сделанные. И лица, изображенные на фото, оказались знакомыми. Очень хорошо знакомыми. Более чем.
Съемка велась на натуре – очевидно, длиннофокусным объективом. В качестве фона – заснеженный дачный поселок и пара автомобилей, в одном из которых он узнал «Лексус» Насти. И она сама присутствовала на снимке как одно из двух действующих лиц. А вторым… Вторым был Настин первый муж, Эжен, бесследно исчезнувший двадцать лет назад. Эжен, некогда отдавший предпочтение Настиной матери. Эжен, обокравший Настю. А самое главное, обобравший и обдуривший партию, правительство и КГБ. Инсценировавший собственную смерть.
— Ну, какой же вы грабитель? Вы благодетель. Можно сказать, Робин Гуд. Благодаря вам сегодня несколько десятков парижан нежданно-негаданно разбогатели…
И вот теперь он, значит, в Москве. Съемка явно велась недавно. На Насте – дубленка, которую она, кажется, купила только перед нынешней зимой, и в ней Арсений ее видел вчера на Патриарших. На фотографиях ничего особенно крамольного – кроме самого факта, что Эжен в России и встречается с Анастасией. Ну положил он ей руку на плечо. Целует в щеку. Никакой крамолы.
— А уж сколько фингалов друг другу при этом наставили, — бурчит Каминский.
А вот поди ж ты! Сеня почувствовал укол ревности. Если все так невинно, если меж бывшими супругами ничего нет – то почему Настя ни словом не обмолвилась, что Евгений Сологуб вернулся? Что он здесь, в Москве? И зачем ему понадобилась Настя? Или, может, он – ей?
А Сологуб, надо признать, выглядит неплохо. Загорелый, подтянутый. Хорошо сшитое пальто – наверное, от «Бриони» какого-нибудь. Изумительно белые зубы. Общий вид преуспевающего заграничного господина. Вот сволочь!
— За всё надо платить, — замечаю философически. — А насчёт отметить вполне согласен. В «Звезду Парижа»?
— Да помилуйте! — жалобно восклицает Каминский. — Я сегодня уже набегался на три дня вперёд! Чем вам у меня плохо? Я сейчас всё приготовлю.
Вконец расстроенный, Челышев отшвырнул фотографии. Они веером разлетелись по столу и полу.
Забыл сказать, что мы сидим в маленькой, но уютной квартире, которую пан Войцех снимает на улице Дюфо. Здесь чистота и порядок, а немногочисленные вещи разложены аккуратно, что делает честь домовитости хозяина. Вот и теперь, засучив рукава, он умело и быстро сервирует стол. Коньяк, ветчина, сыр, белый хлеб, — что ещё нужно двум холостякам, чтобы достойно провести вечер?
И в тот же самый момент зазвонил мобильник. Арсений глянул на определитель. Номер был незнаком. Он снял трубку.
Выпиваем по рюмке, не забыв пожелать друг другу здоровья, и накидываемся на закуску, — оба проголодались.
* * *
Арсений не знал, что спустя час в дверь квартиры на «Тульской», где проживала в одиночестве Настя Капитонова, позвонили. И тот же самый курьер с кустиками волос на лице протянул ей конверт ровно того же вида, что принес Челышеву: плотный, желтой бумаги, большого формата, без обратного адреса. А внутри – фотографии. И тоже сделанные скрытой камерой, длиннофокусным объективом.
— Сыры здесь бесподобные, — заявляет Каминский, съев один кусок и следом беря второй. — У нас в Польше таких не делают.
Только сняты они были в интерьере. А именно – в кафе. За столиком сидели визави Арсений и какая-то малолетняя шлюшка. Они улыбались друг другу. Оживленно разговаривали. А вот он накрыл своей рукой ее ладонь. Им явно хорошо вместе.
— Для патриота заявление довольно рискованное, — говорю со смехом. — Хотя насчёт качества согласен… Ну что, ещё по одной?
Фу, какая гадость! Настя в сердцах отбросила карточки. И они тоже разлетелись веером по комнате.
Тянусь за бутылкой, однако, к моему удивлению, Каминский накрывает свою рюмку ладонью.
* * *
— У меня есть несколько вопросов, — сообщает он слегка извиняющимся тоном, — и лучше бы задать их на свежую голову.
Арсению звонила Алена. Та самая девчонка, с которой он вчера познакомился.
– Приве-ет, – голос девушки в телефоне звучал сексуально.
Другими словами, пан Войцех хочет выяснить отношения. Ожидаемо. Рано или поздно такое желание у моего товарища должно было возникнуть. Отодвигаю бутылку и вопросительно смотрю на него.
– Ну здравствуй, – улыбнулся Челышев.
— Все ваши инструкции были выполнены самым скрупулёзным образом, — говорит Каминский, откашлявшись. — Вместе с Жаком мы скрутили англичанина. Вскрыли саквояж с деньгами. Засеяли ими мостовую и тротуар… И теперь я хочу спросить: зачем? Зачем всё это, включая более чем странную выходку с банкнотами? Ведь не для того же, чтобы другой-третий десяток оборванцев обогатились за счёт британского посольства?
– Как вы поживаете, Арсений Игоревич?
Пан Войцех сразу берёт быка за рога, и это делает честь его решительности.
– Мы ж договорились: просто Арсений.
– Ну ладно. Как дела, Арсений?
— Нет, разумеется. Откровенно говоря, парижские оборванцы меня не интересуют, — отвечаю спокойно. — Цель, которую я преследую, совершенно иная.
– Неплохо. А у тебя?
– Замечательно. Знаете, у меня к вам есть одно дело.
– Слушаю тебя очень внимательно.
– Вы ведь журналист, писатель. А я тут реферат набросала… Ну, то есть, честно говоря, скачала из тырнета. А у нас вообще-то за этим секут, чтоб мы из Сети работы не тырили. У преподов даже образцы есть, которые там болтаются. Поэтому я вас попросить хотела – можно?
– Ну, попросить отчего ж нельзя? Попросить всегда можно.
— Какая же? — тут же спрашивает Каминский, наклонившись ко мне через стол.
– Не поможете мне откорректировать мой реферат? Чтоб его не узнали?
– Ты имеешь в виду: отредактировать?
– Ну да, как там у вас называется. Только мне срочно надо.
— А вы не догадываетесь? — отвечаю вопросом на вопрос.
– Ладно, Алена. Отчего ж не помочь хорошему человеку. Приезжай, в кафе сядем, здесь у нас, в центре.
– Ой, а у меня флешки нет. Может, вы сами ко мне приедете?
Мой товарищ — человек умный и опытный. И если он сейчас мне скажет, что теряется в догадках, я ему не поверю.
– Хм. Ты ведь в Измайлове живешь?
— Н-ну… у меня ощущение, что вы хотите скомпрометировать Лелевеля, — признаётся он.
– Да, в общем, вам недалеко будет – на Тринадцатой Парковой, метро под боком. И я одна, мы с подружкой квартиру снимаем, а она как раз уехала.
— Браво, пан Войцех! Ровно этого я и добиваюсь.
Даже без упоминания о съехавшей подружке предложение звучало абсолютно недвусмысленно. Арсений думал, что подобные приглашения остались для него в далеком прошлом. Но… Как-то вдруг все удивительно совпало. Молодость не просто вспомнилась – нахлынула. И Измайлово, где они жили с Настей, снимали там комнату. И детские методы, которыми действовала Алена: приехать помочь с рефератом – что за древняя уловка! Сколько поколений школьников и студентов вытаскивали друг друга на свидания и приглашали на квартиры под предлогом реферата, или контрольной, или курсовой!
— Но зачем? — почти кричит Каминский. — Это же предательство! Он вам доверяет!
Милена в свое время действовала более прямолинейно. Сказала просто: мужа дома нет, поехали ко мне, выпьем коньяку. Милена! Единственное его грехопадение. Единственная женщина с тех пор, как он встретился с Настей. Она была роскошна и сексуальна – но слишком уж рассудочна, себе на уме. Арсений никогда не жалел, что они с Милкой в конце концов расстались. Но и вспоминал ее на удивление часто. И когда наметилась трещина в отношениях с Настей, принялся искать ее через социальные сети. Но бесполезно: не нашел и следа.
Прежде чем ответить, я пару секунд колеблюсь. Несколько недель общения с паном Войцехом породили во мне чувство симпатии. Он очень помог мне, и — я надеюсь, — продолжит помогать. Но больше играть с ним втёмную было бы неправильно, да и не получится, — не тот человек. Стало быть, настало время вскрыть карты. Не все, разумеется, не все, но какую-то часть…
И вот его, похоже, добивается юная студентка. Что ж, лестно. И это возбуждает! Хо-хо, значит, есть еще порох в пороховницах!
— Поговорим начистоту, пан Войцех, — говорю неторопливо. — Мне очень не нравится, что Лелевель связался с англичанами и берёт у них деньги. И я хочу этому помешать… с вашей помощью. И предательством это не считаю. Он мне, может быть, и доверяет. А я ему с некоторых пор — нет, чёрт побери!
Однако вряд ли интерес к нему девчонки объясняется тем, что он необыкновенно хорош собой или умен. Наверное, есть какая-то подоплека. Может, ей деньги нужны – тянуть из него будет. Или просто захотела захомутать богатого (в ее представлении) мужичка с квартирой на Патриках. Или, например, решила его сыну, Николаю Арсеньичу, столь затейливым способом отомстить. Уязвить его, ревновать заставить.
Каминский пожимает плечами.
Как бы то ни было, вдохновленный и взбудораженный, Челышев принял душ и стал одеваться. Даже подумал о себе усмешливо: «От пьянства вместе с Петром я отказался. А к девчонке вот еду. Значит, я получаюсь не пьяница, а бабник?»
— Не понимаю, — произносит решительно. — Ну, берёт. Не себе же в карман! Политическая работа, поддержка эмигрантов — это всё требует средств, а где их ещё взять?
Ирина Егоровна
Врачи в России научились работать почти по-американски. Во всяком случае, денег брали – как заокеанские коллеги. Но и с анализами не тянули. Всего за полдня Ирина Егоровна прошла все, что Аркадий Семеныч затребовал, включая томографию. Потом он Капитонову-старшую из клиники выпустил: «Зачем тебе в больнице околачиваться. Погуляй пару дней, пока анализы не будут готовы».
— Лучше бы себе в карман, — возражаю со вздохом. — На эти деньги Лелевель сейчас готовит вторжение.
Ирина даже во Внуково успела на последний рейс до Южнороссийска.
— То есть?
В город детства она летела, словно на крыльях – в буквальном и переносном смысле. Все вокруг ей нравилось, все вызывало интерес и удивление. На посадку самолет заходил со стороны моря – и на нее произвел впечатление вид, что расстилался в иллюминаторе: цепи огней по берегам бухты и горстки света на черной глади моря – корабли на рейде.
Потом приятно удивил новый аэропорт весьма цивилизованного вида. Ей даже южнороссийский акцент с фрикативным «гэ», который она, когда проживала в Советском Союзе, терпеть не могла, показался милым: «До хорода поедем? Такси недорохо!»
Я коротко рассказываю ему о планах полковника Заливского разжечь в Царстве Польском партизанскую войну.
Но потом она утомилась. Больница, экспресс до Внукова, перелет. «Тещины языки» по пути из южнороссийского аэропорта к городу, запах бензина, царивший в раздолбанном «Опеле», что мчал ее в гостиницу… Дневные переезды дали о себе знать. К тому же примем в расчет возраст, да и болезнь! Короче говоря, Ирина решила не мудрствовать и прописалась в старом добром отеле «Бригантина». Взяла люкс по баснословной цене, словно сьют в центре Парижа заказала, – и рухнула в кровать как подкошенная.
— Бог весть, чем всё это закончится, — подвожу итог. — Ясно одно: опять польётся кровь. И русская, и польская. И каждая капля будет оплачена английскими деньгами… И самое грустное, что пан Лелевель это понимает. Ещё как понимает! Просто ему это безразлично. Он большой политик и ради достижения своих целей пойдёт на всё. Если ради свободы и независимости понадобится завалить русскую армию польскими трупами, его и это не смутит. А британцы денежек подбросят, подбросят. Пять саквояжей, десять, да хоть сто! И продолжат воевать с Россией руками поляков.
Арсений
Челышев вышел на кухню, закурил.
Каминский поражён. Он молчит, опустив глаза и машинально катая хлебные шарики.
Главенствующим чувством его в тот момент было разочарование. Да, все случилось, все получилось. И он все получил. И показал свою удаль, девчонка даже поохала, скорее притворно, – а теперь спала в своей девичьей светелке. Ему даже не пришлось реферат редактировать – да, может, и не было его, никакого реферата.
— И не забудьте, что к войне подключатся известные нам с вами «народные мстители», — добавляю мрачно. — Не хочу даже думать, какой простор и раздолье для них откроется в новой ситуации… А чего от них ждать, мы знаем. Калушинская беда показала.
Едва он вошел в квартиру – сразу она, в коридоре еще, посмотрела на него эдак вызывающе, положила руку на плечо. Тут уж любой нормальный мужик обнимет обязательно за талию, постарается поцеловать. Алена на поцелуй ответила, губы ее оказались сладкими…
Каминский встаёт и, сунув руки в карманы, подходит к окну. За окном вечер и темнота. Лишь тусклый свет уличных фонарей посильно борется с окружающим мраком. Боюсь, что на душе у моего товарища так же сумрачно.
Потом, когда все случилось первый раз, слишком торопливо, наспех, они пили чай на кухне, и Челышев все пытался подыскать тему для разговора. Не получалось. Девушка отвечала односложно. Разве что оживилась, когда стали обсуждать преимущества холодильника «Миле» над «Бошем» и «Индезитом», – Алена два года в магазине бытовой техники проработала и разбиралась в этом. Достойная, нечего сказать, тема для беседы после самой близкой близости.
Нет-нет, Аленка поглядывала на него, как натуралист на бабочку, будто на новый, интересный экземпляр, неожиданно попавший в ее сети. И она, допив чай, видимо, сочла, что лучший разговор – это секс, и плюхнулась к Арсению на колени. Поласкала его, затем увела в койку. Теперь уж все было тягуче, с чувством, задыханием, потом, расстановкой. И только после, когда он отвалился и приходил в себя, она сказала: «Это тебе аванс. Там, на кухне, компьютер, в нем на рабочем столе – реферат. Откорректи… То есть отредактируешь?» И – немедленно уснула.
— Плохо, — произносит пан Войцех, повернувшись ко мне. — Новая кровь, новые жертвы… Нельзя этого допустить, тут я с вами согласен. Но что же делать? Где выход? Я патриот, я хочу свободы для Польши. В этом смысле я с Лелевелем…
Значит, был все-таки реферат. «А может, – подумалось ему, – причина секса в том, что девчонка – из тех нетребовательных и распущенных особ, которые привыкли (их приучили?) любую услугу, даже самую ничтожную, оплачивать постелью? Кто знает…»
— Быть патриотом и быть фанатиком — вовсе не одно и то же, — говорю сурово. — Что делать и в чём выход? Тут я пас. Я не политик и в масштабных категориях не силён. Однако я знаю, что надо делать здесь и сейчас. — Каминский выжидательно смотрит на меня. Поймав его взгляд, заканчиваю твёрдо: — Я хочу сорвать кровавую авантюру и сделаю для этого всё, что в моих силах.
Арсений был удовлетворен физически, и даже опустошен. А морально разочарован. Да – у Аленки молодое тело. Упругие грудки и попка. Довольно искусная сексуальная техника (когда успела научиться?). Но как-то без души все происходило, без любви, без слов, без разговоров и даже, кажется, без особой страсти. Насколько было бы лучше, если б вместо нее здесь вдруг оказалась Настя. Да – далеко уже не молодая. Да – с парой кило лишнего веса. Да – с морщинками у глаз и (увы) целлюлитом. Зато – своя, родная, милая. Любимая.
— А почему бы не объясниться с Лелевелем начистоту? Насколько я знаю, вы входите в его окружение…
Челышев отогнал мысли о Настене. «Ладно, сейчас откорректирую (как Алена говорит) реферат, раз позвали, да ускользну домой. Как раз и метро откроется».
Три часа ночи, квартал спит. Старые дома (говорят, их еще пленные немцы строили) напоминают – своим серым кирпичом, переплетом окон, козырьками над подъездом – те времена, когда они точно в таком же хаусе жили с Настей, еще не женатые, в самые первые месяцы. Ох, вернуть бы то счастливое время. Но Сеню безвозвратно забрали из той квартиры – в тюрьму. А Настя ушла к Эжену.
— Если бы всё так просто, пан Войцех… Лелевель и люди из его ближайшего окружения именно фанатики. На ненависти к России помешаны, ради независимости Польши пойдут на всё. Понадобится, так заключат союз не то что с Англией, — с дьяволом.
А потом, когда Арсения освободили и они с ней снова обрели друг друга, было уже не совсем то и не совсем так. К всепоглощающей, ослепительной любви добавилась ревность. И мысль о тех, других. С кем успели побывать он и она. Настя – с Эженом. Он – с Миленой. Никто никого и ничего не забывал. Это было похоже на изгнание из рая.
«А того не понимают, что в некотором смысле Англия гораздо хуже дьявола», — высказываю мысленно своё личное мнение.
И тут, на чужой кухне, на Арсения сразу и стыд нахлынул, и раскаяние, что он зачем-то Настене изменил. Но и радость появилась, что он ей отомстил за Эжена и тех других, которые, наверное, у нее были. Чтобы долго не раздумывать, не самоедствовать, он уселся за компьютер. Аленка даже ни разу не намекнула на деньги, подарки. Ничего, кроме реферата, не просила. Надо ж хоть что-то для нее сделать, решил Челышев.
Ну, вот, — часть карт открыта… Каминский садится и, не глядя на меня, разливает коньяк по рюмкам. Жадно, одним глотком, выпивает свою и тут же наполняет снова.
Реферат действительно имелся – шестнадцать страниц, довольно ничтожно и суконно написанных. Челышев чисто формально отредактировал его – так, чтоб преподы не узнали и не придрались. Потом решил зайти в Сеть. Иконка уверенного приема беспроводного подключения светилась. И пароля никакого не потребовалось.
— Что вы намерены предпринять? — спрашивает медленно.
И первое, что он увидел, открыв главную страницу, заголовок: «Российский мультик выдвинут на «Оскар!» Он щелкнул курсором и прочитал подробности: «В пять часов утра по московскому времени в Лос-Анджелесе объявили номинации на «Оскар» нынешнего года. Впервые за несколько лет среди них – российская картина. Это короткометражный анимационный фильм «Воздушные змеи», снятый по известной одноименной детской книге современного российского писателя Арсения Челышева. Продюсером и режиссером ленты стал Петр Саркисов. И хотя в своей номинации российский мультик поборется с такими работами, как фильм производства Би-би-си «Груффало» и короткометражкой «День и ночь», снятой на студии «Пиксар», эксперты считают, что у наших аниматоров есть неплохие шансы на конечный успех».
Претендент на «Оскар» откинулся на спинку кресла и удовлетворенно потянулся. «Как-то все удачно сошлось один к одному… А женщины странные существа, – вдруг подумалось ему. – Мы, мужики, еще не знаем ничего – а они уже чувствуют. Может, Аленка потому ко мне прибилась, что раньше других почуяла исходящий от меня аромат победы?.. Что ж, надо поскорее скакать домой. Постараться выспаться. А то ведь завтра наверняка журналисты начнут звонить. И может, издатели. И продюсеры».
Испытываю внутренне облегчение. Это уже деловой разговор. Не знаю, сумел ли я убедить бывшего следователя в своей правоте, но есть ощущение, что, как минимум, он не кинется завтра в Комитет, чтобы разоблачить мою измену.
Он поцеловал Алену, разбудил. Сказал: «Закрой за мной». Не удержался, чтоб не похвастаться: «А меня на «Оскар» выдвинули». – «Вау», – довольно равнодушно сказала она.
Ирина Егоровна
Она провалялась в гостинице весь следующий день. Даже подумывать стала: а может, ее сегодняшняя слабость – начало конца? И ей суждено расстаться с жизнью в том городе, где она ее обрела?
И ещё… Я бы не хотел потерять наметившуюся дружбу с паном Войцехом. За последние недели общение с этим человеком стало для меня отдушиной, которой так не хватает в Париже. Странное дело! Вроде бы нахожусь постоянно в эмигрантской гуще, — то на заседаниях малого совета, то на собраниях-чаепитиях в особняке… Отчего же душа тяжко больна одиночеством?
Однако нет – пока Бог миловал. Силы стали постепенно прибывать. И на второй день Ирина Егоровна вышла на улицу. Она ни в Америке, ни раньше, в России, ни малейшей ностальгии по городу своего детства не испытывала. Никогда не любила Южнороссийск. Старалась здесь без крайней необходимости не бывать. А если вдруг забрасывала сюда судьба, стремилась убраться из него как можно быстрее.
Ирина ненавидела город сначала безотчетно, неизвестно за что. Потом, когда приемный отец Егор Ильич раскрыл ей глаза на тайну ее рождения, поняла. В Южнороссийске она явилась в мир – однако далеко не в самых благоприятных условиях. Здесь ее отобрали от матери, бросили в детдом. Ирина, конечно, не помнила ничего из столь далекого прошлого. Терялись в тумане даже те первые годы, что прожила в городе в обретенной семье Капитоновых. На подсознательном уровне южный город ее тяготил.
— То, что я намерен предпринять, прямо вытекает из того, что вы уже сделали, пан Войцех, — говорю несколько туманно. Впрочем, тут же поясняю: — Мало устроить скандал. Надо его ещё и обнародовать. С первой задачей вы справились блестяще. Теперь моя очередь.
— А именно?
Но теперь – вот ведь удивительно! – Капитоновой-старшей Южнороссийск вдруг понравился. Многое она тут не узнавала, неизменным осталось, пожалуй, только море. И ветер. Однако и широченная набережная, продуваемая всеми ветрами, и фонтан, высокие струи которого сдувал норд-ост, и стоящий у пирса военный корабль, подкрашенный и молодящийся, – все это нынче вдохновляло Ирину Егоровну, подзаряжало ее. А может, главное заключалось в том, что каждый день она теперь встречала мыслью: «Все, что я увижу сегодня, – может быть, вижу в последний раз. И море с его злыми барашками, и эти разнокалиберные пароходы у причальных стенок, тамариск, изгибающийся под ветром… И может, никогда больше не почувствую на своих щеках соль мелких морских брызг, что долетают с моря. Долетают – даже через несколько десятков метров пустой набережной…» Мысли об этом были грустны, но грусть казалась светлой. И еще хотелось жадно впитывать в себя каждую черточку окружающего мира, наслаждаться всеми его вещественными проявлениями: касаниями, светом, запахом, звуком.
— Вы собственными руками создали чрезвычайно пикантную ситуацию. Нападение на английского дипломата Гилмора и его деньги, разбросанные к радости оборванцев, затем появление на авансцене лидера польских эмигрантов профессора Лелевеля… Ни секунды не сомневаюсь, что уже завтра о деньгопаде будет говорить весь Париж.
Сегодня Ирине Егоровне предстояла встреча, к которой она давно внутренне готовилась. С того момента, как затеяла переписку с местным городским архивом – от лица бывшей советской гражданки. Письма из России приходили ей на абонентский почтовый ящик, втайне от Эжена. Если б он знал, наверняка велел бы немедленно прекратить сношения с бывшей родиной.
Когда Ира только начинала переписку, в успех она не верила. Думала: почему бы не рискнуть? Все равно ничего не получится. А в итоге – получилось. То ли сотрудники южнороссийского городского архива питали прежний, перестроечный пиетет к Америке, то ли просто повезло – ей неожиданно ответили. Вскоре завязалась переписка – а потом, спустя многомесячное ожидание, Ира получила в своем американском городке искомый адрес. И сейчас она собиралась по нему отправиться.
— Ещё как…
Судя по адресу: улица Сакко и Ванцетти, сто пятьдесят четыре, без всякого номера квартиры, – ей предстоит визит в частный дом. Ира еще за границей припомнила географию города: плоская центральная часть, расположенная вокруг бухты, была застроена многоквартирными домами и учреждениями. А вверх, в гору, уходили крутые улочки, уставленные одноэтажными домиками. Жизнь там шла скорее сельская, брехали собаки, и пели петухи.
— Но этого мало. Надо, чтобы историю расписали парижские газеты, причём в нужном для нас русле. И чтобы непременно прозвучал вопрос: что, собственно, связывает помощника английского посла Гилмора с его денежным саквояжем и председателя Польского национального комитета?
Ирина шла по улице имени Сакко и Ванцетти и думала: «Какие революционные вихри занесли американцев итальянского происхождения в российский город?» Название напомнило ей о Неаполе, там дома так же карабкаются в гору, а море с каждым шагом открывается все шире и шире. Затем вспомнилась Барселона. И ставший почти родным Сан-Франциско.
Каминский смотрит на меня с интересом.
— А как вы думаете этого добиться?
— Есть некоторые возможности… — бросаю загадочно.
Все портовые города похожи друг на друга. Правда, здесь, в России, мало что могло облегчить заморскому путешественнику долгий путь в гору. Ни тебе трамвайчика, ни канатной дороги. Только пыхтят дизелями взбирающиеся грузовики, стучат клапанами старые «Жигули». А пообочь – ни траттории, ни кафе, ни бара. Только жилые дома – почти все частные, добротные, каменные, иные в два, а то и в три этажа. Причем по стилю скучные, пресные – русские избы в южном варианте. Три окна, беленый фасад, синие наличники. Или – красно-кирпичная крепость, внушительная и безнадежная, словно кремль. И из-под ворот хрипло тявкает на прохожих очередная шавка.
На горе ветер чувствовался меньше. Раскачивались только макушки громадных пирамидальных тополей, крашенных снизу белой известкой. Если оглянуться – открывается обширный вид на бухту. Перехватывало дух. Волны казались с высоты белыми запятыми. Корабли на рейде – словно разноцветные пеналы от карандашей.
— Странный вы человек, — говорит вдруг Каминский вроде бы ни к селу, ни к городу, пристально глядя на меня.
Ирина перевела дыхание. Она карабкалась в гору уже минут сорок, однако, если ориентироваться на нумерацию (дошла пока до пятьдесят восьмого дома), не одолела и половины пути. Путешественница почувствовала, что силы оставляют ее. Как ни хотелось доковылять к месту назначения на своих двоих, пришлось подойти к обочине и поднять руку. Ничего похожего на общественный транспорт Ира в этой части Южнороссийска не заметила, однако временами проползали крашенные в желтое «Жигули» с шашечками на крыше.
Первое же авто, даже безо всяких шашечек, остановилось рядом с ней.
В глазах стоит невысказанный, однако легко читаемый вопрос. Спешу удовлетворить законное любопытство своего товарища.
– Садись! – весело крикнул молодой (на взгляд теперешней Ирины Егоровны, то есть сорокалетний) шофер. Она плюхнулась на пассажирское сиденье. Автомобильный поток сзади терпеливо ждал, пока они тронутся. Машина взревела на первой передаче. Ира протянула мужику листок с адресом.
— Человек как человек, — произношу медленно. — Такой же шляхтич и патриот, как и вы. И так же, как вы, если понадобится, готов отдать жизнь за родину.
Тот мельком глянул:
– О! Дом сто пятьдесят четыре! К Прокофьевне едете?
Надеюсь, что звучит не слишком высокопарно. Во всяком случае, не обманываю и душой не кривлю. Ни в части шляхетства и патриотизма, ни в части готовности пожертвовать ради родины жизнью.
– А вы ее знаете?
– Та кто ж ее не знает!
— Патриотов я видел много, — говорит Каминский с бледной улыбкой, — но вы какой-то… не такой.
– И чем ваша Прокофьевна знаменита?
— А я патриот разумный, без фанатизма, — откликаюсь, пожимаю плечами. — Родину, знаете ли, каждый любит по-своему. Одни шумно, другие негромко. Одни на словах, другие на деле. Надеюсь, мы с вами из тех, других.
Водитель искоса, быстро, однако цепко осмотрел Ирину Егоровну. От его взгляда не укрылся нездешний загар заморской гостьи, а также простые, но добротные шмотки – идеально чистые и сидящие по фигуре.
И, резко меняя тему разговора, говорю с жалобной интонацией:
– А вы к нам отколь? – вопросом на вопрос ответил хитрый южнорос. – Наверно, далеко ехали?
— Слушайте, пан Войцех! Может, наконец, поужинаем?
– Да, давно я в городе не была, – неопределенно и полузагадочно (в стиле шофера) молвила Ирина Егоровна.
— Непременно! И выпьем тоже…
– А чего к Прокофьевне-то? Дело какое? Или отдыхать?
Воистину в России никуда не скрыться от назойливого внимания каждого встречного-поперечного к твоей личной жизни!
– Навестить еду. Родственница она моя, – брякнула паломница. Чего уж ей теперь, на пороге могилы, таиться или стесняться своих родных?
– О! – подивился водитель. – Сроду я не слышал, что у Прокофьевны родственники имеются.
Глава шестая
– А вот теперь знай.
– Ну, вот и приехали. – «Шестерка» лихо зарулила на асфальтовый пятачок. – С вас двести рублей.
Отпустив министров, Луи-Филипп удалился в свои покои, соединённые с кабинетом небольшим переходом. Он очень ценил эти апартаменты, где всё было уютно и удобно, где каждая вещь знала своё место, где красота и гармония обстановки располагали к отдыху и рождали хорошее настроение. Изящная оттоманка, пушистый персидский ковёр, картины с античными сюжетами на стенах поверх шёлковых обоев, обитое тканью тёплого коричневого цвета любимое кресло… И впервые хотелось разнести всю эту красоту вдребезги.
Ирина Егоровна достала из портмоне пятисотрублевую купюру, покрутила перед носом водителя.
– Сдачи можешь не давать. Если скажешь мне, чем у вас Прокофьевна так знаменита.
Сдержав порыв, король опустился в кресло, вытянул длинные ноги и, расстегнув душивший позолоченный воротник мундира, подумал вдруг: надо выпить. Много. Как это случалось в годы эмиграции. Вышибить из головы тяжкие мысли… Позвонил в колокольчик.
– Та зачем оно вам знать! – стал отнекиваться возчик.
– Цену набиваешь?
— Вина! — резко велел появившемуся лакею.
– Та не, подумаешь, шо там за тайна! Скажу. Самогон дюже вкусный Прокофьевна варила. Особенно когда началась тая горбачевская борьба с алкоголизмом, у ней полгорода закупалось, менты раз десять конфискацию аппаратов делали, штрафовали, а она, р-раз, новый прибор сварганит – и опять при делах!
– Вы сказали «варила» – в прошедшем времени. А сейчас что, не варит?
И неприветливый тон, и выражение гнева на обрюзгшем лице были странными для обычно сдержанного, доброжелательного монарха. Не в духе нынче был он, совсем не в духе…
– Та говорят, шо отошла от дел. Та шо вам со мной о том базланить! Вы у ней у самой повызнайте, раз родственница.