Вилем многозначительно взглянул на меня, давая понять, что это еще очень мягко сказано.

– Но быть арканистом – это же весьма почетно! – возра-зил я. – Куда лучше, чем быть расфуфыренным лизоблюдом при каком-нибудь дворе!

Вилем пожал плечами.

– Семья платит за его обучение. И дает ему денег на жизнь.

Он сделал паузу, чтобы помахать кому-то на том конце двора.

– Но домой Симмон больше не ездит. Даже ненадолго. Его папаша любит охоту, драки, попойки и девиц. Подозреваю, нашему мягкосердечному книжнику Симу дома доставалось куда меньше любви, чем того заслуживает умный сын.

* * *

Мы с Вилом встретились с Симом в своей обычной читальной норке, уточнили подробности заключенного по пьяни пари и разошлись в разные стороны.

Через час я вернулся с небольшой стопкой книжек. Поиски мне облегчило то, что я занимался изысканиями касательно амир с тех самых пор, как Нина принесла мне свой свиток.

Я негромко постучался в дверь читальной норки и вошел. Вил с Симом уже сидели за столом.

– Чур, я первый! – радостно воскликнул Сим. Он заглянул в свой список и вытянул книгу из стопки. – Страница сто пятьдесят вторая!

Он раскрыл книгу на нужной странице и принялся проглядывать ее.

– Ага! «И тут девушка поведала обо всем…» тра-ля-ля… «…и отвела их в то место, где наткнулась на языческие игрища»!

Он посмотрел на меня, уперев палец в страницу.

– Видал? Тут написано – «языческие»!

Я сел.

– Давай посмотрим остальное.

Во второй книге Сима говорилось примерно то же самое. А вот третья таила в себе сюрприз.

– «Изобилие в окрестностях путевых камней, указующее на то, что некогда, в незапамятные времена, здесь пересекалось несколько торговых путей…»

Он осекся, потом пожал плечами и протянул книгу мне.

– Да, эта, похоже, поддерживает твою точку зрения.

Я не удержался от смеха.

– Так ты их что, вообще, что ли, не читал перед тем, как принести сюда?

– Это за час-то? – Симмон тоже фыркнул. – Нет, конечно. Я просто обратился к скрибу.

Вилем зыркнул на него исподлобья.

– Не к скрибу. Ты у Куклы спросил, верно?

Симмон напустил на себя вид чистой невинности. Учитывая, что его лицо от природы выглядело невинным, это лишь придало ему глубоко виноватый вид.

– Ну, может, я к нему и заглянул, – уклончиво ответил он. – И он действительно посоветовал мне пару книг, где имеются сведения о серовиках.

Видя, как изменилось лицо Вилема, он вскинул руку.

– Не смотри на меня свысока! Это уже и так обернулось против меня!

– Снова Кукла, – буркнул я. – Когда же вы наконец меня с ним познакомите? А то вы оба молчите о нем как рыбы.

Вилем пожал плечами.

– Встретишься с ним – поймешь.

Книги Сима делились на три категории. Одни поддерживали его точку зрения, в них говорилось о языческих обрядах и жертвенных животных. Другие рассуждали о древней цивилизации, которой они служили путевыми камнями, невзирая на то что некоторые из них стояли на отвесных склонах или на дне рек, где никаких дорог быть не могло.

Последняя же книга оказалась весьма любопытной по другим причинам.

– «…Пара стоячих монолитов, на которых сверху лежит третий, – читал Симмон. – Местные жители называют это место «двери». Весенние и летние празднества всегда включают в себя украшение этих камней и танцы вокруг них, однако родители запрещают детям играть поблизости от этих камней во дни полнолуния. Один достопочтенный и во всем прочем вполне разумный старец утверждал, будто…»

– Ну, и так далее, – сказал Сим, оборвав чтение на полуслове, и уже хотел было с отвращением захлопнуть книгу.

– Так что же он утверждал? – спросил Вилем. У него разгорелось любопытство.

Симмон закатил глаза и продолжал читать:

– «Утверждал, будто в определенные дни и часы люди могут миновать эти каменные двери и очутиться в прекрасной стране, где обитает сама Фелуриан, что любит мужчин и убивает их своими объятиями».

– Интересно… – пробормотал Вилем.

– Да что тут интересного? Вздор это все, ребяческие суеверия! – сердито сказал Симмон. – И все это ничуть не поможет нам понять, кто же из нас прав.

– А тебе как кажется, а, Вилем? – спросил я. – Ты ведь у нас беспристрастный судия!

Вилем подвинулся к столу и взглядом пересчитал книги.

– Семь за Симмона. Шесть за Квоута. Три противоречивы.

Мы быстро проглядели те четыре книги, что принес я. Одну из них Вилем отмел. Счет сделался семь в пользу Симмона и девять в мою.

– Не то чтобы решающее преимущество… – задумчиво произнес Вилем.

– Можем объявить ничью, – великодушно предложил я.

Симмон насупился. Как добродушен он ни был, а проигрывать пари терпеть не мог.

– Ну ладно, идет, – сказал он.

Я обернулся к Вилему и указал глазами на пару книг на столе, оставшихся нетронутыми.

– Похоже, наш с тобой спор разрешится куда быстрее, ниа?

Вилем хищно ухмыльнулся.

– Как нельзя быстрее!

Он показал мне книгу.

– Здесь имеется текст указа о роспуске ордена амир.

Он открыл заложенную страницу и принялся читать вслух:

– «Их деяния отныне подлежат суду согласно законам империи. Никому из членов ордена впредь не дозволяется разбирать дела либо выносить решения в суде».

Он самодовольно взглянул на меня.

– Видал? Раз их лишают права суда, значит, изначально у них было такое право. Логично будет предположить, что они были частью атуранского чиновничества.

– Вообще-то говоря, – извиняющимся тоном возразил я, – в Атуре церковь всегда обладала правом суда.

Я показал одну из своих двух книг.

– Забавно, что ты нашел именно «Альпура пролиция амир». Потому что я ее тоже принес. Указ-то этот был издан именно церковью.

Вилем помрачнел.

– Ничего подобного! Здесь написано, что это был шестьдесят третий указ императора Нальто.

Мы были озадачены. Сравнив книги, мы обнаружили, что они прямо противоречат друг другу.

– Ладно, я так понимаю, что эти две книги друг друга отменяют, – сказал Сим. – Что у вас есть еще?

– Вот «Свет истории» Фелтеми Рейса, – буркнул Вилем. – Там все однозначно. Я не думал, что мне потребуются другие доказательства.

– А это вас не смущает? – спросил я, постучав костяшками пальцев по двум противоречащим друг другу книгам. – Они не могут утверждать противоположные вещи!

– Да мы только что пролистали двадцать книг, утверждающих противоположные вещи! – заметил Симмон. – Что удивительного в том, что их стало на две больше?

– Предназначение серовиков наверняка никому не известно. Так что по этому вопросу и должно быть несколько разных мнений. Но «Альпура пролиция амир» – это официальный указ. Он в одночасье превратил в изгоев тысячи самых могущественных людей Атуранской империи. Он стал одной из первопричин падения империи. Противоречиям тут взяться неоткуда.

– Но ведь орден распущен более трехсот лет тому назад, – сказал Симмон. – За это время могли возникнуть некоторые разночтения.

Я покачал головой, листая обе книги.

– Одно дело – противоречивые мнения. А другое дело – противоречивые факты.

Я показал свою книгу.

– Это «Падение Империи» Греггора Меньшего. Он пусто-слов и ханжа, но при этом лучший историк своей эпохи.

Я взял в руки книгу Вилема.

– Фелтеми Рейс – далеко не столь прославленный историк, но куда более серьезный ученый, чем Греггор, и крайне тщательно относится к фактам.

Я обвел взглядом обе книги, нахмурился.

– Ерунда какая-то выходит…

– Ну и что теперь? – спросил Сим. – Снова ничья? Так неинтересно!

– Нам нужен третейский судья, – сказал Вилем. – Кто-нибудь более сведущий, чем мы.

– Более сведущий, чем Фелтеми Рейс? – переспросил я. – Не думаю, что нам стоит обращаться с подобными пустяками к Лоррену.

Вил покачал головой, встал и разгладил складочки на своей рубашке.

– Похоже, тебе пора познакомиться с Куклой.

Глава 40

Кукла

– Главное – быть повежливее, – вполголоса говорил Симмон, пока мы пробирались по узкому проходу, заставленному книгами. Наши симпатические лампы бросали широкие полосы света на полки, тени нервно плясали и дергались. – Но не вздумай разговаривать с ним свысока. Он немного… немного странный, но он далеко не глуп. Обращайся с ним точно так же, как с любым другим человеком.

– Только вежливо, – ехидно заметил я, устав от непрерывной череды советов.

– Именно, – серьезно кивнул Симмон.

– А куда мы идем-то? – спросил я, в основном затем, чтобы прекратить нотации Сима.

– На третий нижний, – сказал Вилем и повернул к длинной лестнице, ведущей вниз. За века каменные ступеньки истерлись и теперь выглядели прогнутыми, точно полки, нагруженные книгами. Когда мы принялись спускаться, игра теней сделала ступени гладкими, темными и бесконечными, точно опустевшее речное устье, прорытое водой в скале.

– А вы уверены, что он там?

Вил кивнул:

– По-моему, он почти не выходит из своих комнат.

– Из своих комнат? – переспросил я. – Так он там живет, что ли?

Они ничего не ответили – Вилем свернул на другую лестницу, потом провел нас длинным и широким коридором с низким потолком. И наконец мы дошли до неприметной двери где-то в углу. Если бы я не знал, что это не так, я бы принял ее за одну из бесчисленных читальных норок, разбросанных по хранению.

– Только смотри, не делай ничего, что может вывести его из себя! – нервно предупредил Симмон.

Я скроил самую почтительную мину, какую только мог. Вилем постучал в дверь. Ручка повернулась почти что в тот же миг. Дверь чуточку приоткрылась, потом распахнулась. На пороге стоял Кукла. Он был выше любого из нас. Рукава его черной мантии живописно развевались на сквозняке, дующем из открытой двери.

Он надменно посмотрел на нас сверху вниз, потом лицо его сделалось озадаченным и он схватился за голову.

– Ой, погодите, капюшон забыл! – сказал он и пинком захлопнул дверь.

Как ни кратко было это странное явление, я успел заметить кое-что, что меня шокировало.

– Обугленное тело Господне! – шепнул я. – У него же там свечи! А Лоррен об этом знает?

Симмон открыл было рот, чтобы ответить, но тут дверь распахнулась снова. Фигура Куклы заполняла весь дверной проем, черная мантия четко вырисовывалась на фоне теплого свечного света у него за спиной. Теперь он был в капюшоне, руки его были воздеты к потолку. Длинные рукава одеяния развевались в потоке воздуха. Но этот же самый сквозняк подхватил его капюшон и наполовину стащил с головы.

– А, черт! – рассеянно сказал Кукла. Капюшон наполовину сполз ему на спину, закрыв один глаз. Кукла снова пнул дверь.

Вилем с Симмоном стояли с непроницаемыми лицами. Я воздержался от комментариев.

На секунду воцарилась тишина. Наконец из-за двери послышался приглушенный голос:

– Не могли бы вы постучать еще раз? А то без этого как-то не то.

Вилем послушно подступил к двери и постучал снова. После второго удара дверь распахнулась, и мы увидели перед собой внушительную фигуру в черном одеянии. Лица не было видно под капюшоном, длинные рукава трепетали на ветру.

– Кто взывает к Таборлину Великому? – провозгласил Кукла. Голос у него был звучный, но слегка приглушенный капюшоном. Он сделал театральный жест. – Не ты ли, Симмон?

Кукла сделал паузу, и его голос утратил театральную звучность:

– Мы ведь сегодня уже виделись, да?

Симмон кивнул. Я чувствовал, как он пытается сдержать смех, норовящий вырваться на свободу.

– Давно ли?

– Да где-то час назад.

– Хм… – капюшон кивнул. – Ну что, на этот раз лучше вышло?

Он поднял руку, чтобы снять капюшон, и я обратил внимание, что мантия ему великовата и рукава свисают до самых кончиков пальцев. Когда из-под капюшона показалось его лицо, он ухмылялся как ребенок, переодевшийся в папину одежду.

– Таборлина ты раньше не изображал, – заметил Симмон.

– А! – Кукла, похоже, был несколько обескуражен. – Ну а как у меня получилось на этот раз? В последний раз, я имею в виду. Хороший у меня Таборлин вышел?

– По-моему, неплохо, – сказал Симмон.

Кукла взглянул на Вилема.

– Мантия мне понравилась, – сказал Вил. – Но мне всегда казалось, что Таборлин говорил негромко.

– Угу…

Кукла наконец взглянул на меня.

– Привет.

– Привет, – ответил я самым вежливым тоном.

– Я тебя не знаю. – Он помолчал. – Ты кто?

– Я Квоут.

– Ты так уверенно об этом говоришь… – сказал он, пристально глядя на меня. И снова помолчал. – Меня зовут Куклой.

– Кто тебя так зовет?

– Все.

– Что за «все»?

– Кто такие «все»! – поправил он, подняв палец.

Я улыбнулся.

– Ну ладно: кто такие «все»?

– «Все» значит «все те, о ком идет речь».

– И о ком же идет речь в данном случае? – уточнил я, улыбнувшись еще шире.

Кукла рассеянно улыбнулся мне в ответ и сделал неопределенный жест.

– Ну, знаешь, все они. Люди.

И продолжал смотреть на меня все так же, как я бы разглядывал любопытный камушек или листок, какого прежде никогда не видел.

– А ты себя как зовешь? – спросил я.

Его это, похоже, несколько удивило, и он взглянул на меня по-иному, более обыденно.

– Ну, это уж слишком! – сказал он с легкой укоризной. Потом взглянул на стоявших молча Вилема и Симмона. – Ну что, вам пора войти.

Он повернулся и вошел в комнату.

Комната была не особенно просторна. Но тут, во чреве архивов, она выглядела на диво неуместно. Удобное мягкое кресло, большой деревянный стол и пара дверей, ведущих в соседние комнаты.

Повсюду были книги, книжные полки и шкафы, забитые до отказа. Книги лежали стопками на полу, валялись вокруг столов, громоздились на стульях. На одной стене я с удивлением увидел пару задернутых штор. Я с трудом отделался от впечатления, что за ними должно быть окно, хотя и знал, что мы глубоко под землей.

Комнату озаряли лампы и свечи, длинные тонкие церковные свечки и толстые столпы, покрытые наплывами воска. Каждый язычок пламени вселял в меня смутную тревогу – я не мог отделаться от мысли об опасности открытого огня в здании, наполненном сотнями тысяч драгоценных книг.

А еще тут были куклы. Марионетки, свисающие с полок и колышков, вбитых в стены. Сваленные грудой в углах и под стульями. Некоторые, в процессе изготовления или починки, валялись на столе вместе с инструментами. Некоторые полки вместо книг были забиты фигурками, искусно вырезанными и раскрашенными фигурками людей.

По пути к столу Кукла стащил с себя черную мантию и оставил ее валяться на полу. Под мантией оказалась самая простая одежда: жеваная белая рубашка, жеваные черные штаны и разные носки со штопаными пятками. Я обнаружил, что он старше, чем показалось мне сначала. Лицо у него было гладкое, без морщин, но волосы – белые как снег и редеющие на макушке.

Кукла освободил для меня стул, бережно сняв с сиденья маленькую марионетку и пристроив ее на ближайшей полке. Сам он уселся на стол, а Вилем с Симмоном остались стоять. К их чести, их это не особо смутило.

Порывшись в груде вещей на столе, Кукла достал бесформенный кусок дерева и ножичек. Еще раз пристально, изучающе взглянул на мое лицо и методично заработал ножичком. На стол посыпались мелкие кудрявые стружки.

Как ни странно, мне не хотелось никого расспрашивать о том, что происходит. Когда задаешь так много вопросов, как я, мало-помалу учишься соображать, когда это уместно, а когда нет.

А кроме того, я и так уже знал, что мне ответят. Кукла был одним из тех немного безумных гениев, что сумели найти себе место в университете.

Обучение в аркануме оказывает на головы студентов ряд противоестественных воздействий. Самая примечательная из всех этих противоестественных вещей – способность творить то, что большинство людей именует магией, а мы – симпатией, сигалдри, алхимией, именованием и всем прочим.

Некоторым все это дается легко, у других начинаются проблемы. Самые тяжелые сходят с ума и попадают в Гавань. Однако большинство голов не разбивается вдребезги, столкнувшись с арканумом, – так только, чуть-чуть трескается. Порой эти трещинки проявляются в мелочах: тиками или заиканием. Другие студенты слышат голоса, делаются забывчивы, слепнут, немеют… Иногда только на час или на день. Иногда навсегда.

По-видимому, Кукла был студентом, который тронулся умом много лет назад. Он, как и Аури, сумел найти себе место, хотя меня удивляло, как это Лоррен позволил ему поселиться здесь, внизу.

– Он всегда так выглядит? – спросил Кукла у Вилема и Симмона. Вокруг его рук уже громоздился небольшой ворох светлых стружек.

– Обычно да, – сказал Вилем.

– Как именно? – уточнил Симмон.

– Как будто вы с ним играете в тирани, он обдумал игру на три хода вперед и уже решил, как именно он тебя обставит.

Кукла еще раз окинул взглядом мое лицо и срезал с дерева еще одну тонкую стружку.

– Это изрядно бесит, по правде говоря.

Вилем хохотнул.

– Кукла, это его думательное лицо. Он так выглядит очень часто, но не всегда.

– А что такое тирани? – спросил Симмон.

– Думатель… – задумчиво произнес Кукла. – И о чем же ты сейчас думаешь, а?

– Я думаю о том, что ты, Кукла, должно быть, очень тщательно наблюдаешь за людьми, – вежливо ответил я.

Кукла фыркнул, не поднимая глаз.

– При чем тут тщательность? И какой смысл наблюдать за людьми? Люди только и делают, что наблюдают. Не наблюдать, видеть надо, видеть! Лично я вижу то, на что смотрю. Я не наблюдатель, я – видящий!

Он еще раз взглянул на деревяшку у себя в руке, потом на мое лицо. И, явно удовлетворенный, сложил руки поверх своего изделия. Но я все же успел мельком увидеть свой собственный профиль, искусно вырезанный из дерева.

– Знаешь ли, чем ты был, чем ты не являешься и чем ты еще будешь? – спросил Кукла.

Это звучало как загадка.

– Нет.

– Видящим, – уверенно сказал он. – Ведь э-лир как раз и значит «видящий».

– Сейчас Квоут уже ре-лар, – почтительно сказал Симмон.

Кукла пренебрежительно фыркнул.

– Да нет, – сказал он, внимательно вглядываясь в меня. – Со временем ты, может, еще и станешь видящим, но не сейчас. А пока ты только смотрящий. Со временем ты станешь настоящим э-лиром. Если научишься расслабляться.

Он показал мне резную деревянную головку.

– Вот что ты тут видишь?

Это уже не был бесформенный кусок дерева. В слоях древесины проступили мои черты, исполненные напряженного размышления. Я наклонился поближе, чтобы рассмотреть получше…

Кукла расхохотался и вскинул руки.

– Все, поздно! – воскликнул он, на миг вновь сделавшись похож на мальчишку. – Ты смотрел слишком пристально и увидел слишком мало. Видишь ли, когда слишком долго смотришь, это может помешать увидеть!

Кукла поставил деревянную головку на стол, так что она как будто уставилась на одну из разбросанных марионеток.

– Видишь этого маленького деревянного Квоута? Видишь, как смотрит? Такой внимательный! Такой сосредоточенный! Он может смотреть хоть сто лет, но увидит ли он то, что прямо у него перед носом, а?

И Кукла вновь уселся. Его взгляд удовлетворенно блуждал по комнате.

– Так э-лир значит «видящий»? – спросил Симмон. – А прочие ранги тоже что-то означают?

– Поскольку ты – студент, имеющий полный доступ к архивам, думаю, ты и сам способен это выяснить, – ответил Кукла. Его внимание сосредоточилось на марионетке, лежавшей перед ним на столе. Он бережно опустил ее на пол, чтобы веревочки не запутались. Это было великолепное миниатюрное изображение тейлинского священника в серой рясе.

– Может, подскажешь, с чего начать поиски? – спросил я по наитию.

– «Речение» Ренфалька.

— Смотрите, — сказал он, — представление начинается…

Повинуясь движениям пальцев Куклы, священник-марионетка поднялся с пола и раскинул свои конечности, как будто потягивался после долгого сна.

– Эта книга мне незнакома.

Появился Тальен, человек с повадками хищного зверька вроде куницы; толпа депутатов-заговорщиков расступилась перед ним. Волосы его были всклокочены, бакенбарды топорщились, полностью скрывая щеки, длинный с прямоугольным кончиком нос торчал, глаза беспокойно бегали. Делормель заметил, что из кармана у него виднеется рукоять кинжала. Запоздавшие, не сбиваясь в кучу, по естественному побуждению проследовали за Тальеном в залу заседаний — прошли под аркой, отодвигая в сторону зеленый занавес. Некогда здесь была зала Королевской оперы, для нужд Конвента ее перестроили, сделав амфитеатром. Ряды скамей поднимались уступами до переполненных публикой галерей, что упирались в левую стену, где когда-то стояли кулисы. Желтоватые под мрамор стены украшали овальные портреты Платона, Солона, Брута и спартанского законодателя Ликурга, писанные дешевыми красками на воде. Эта узкая, длинная зала, наполненная нестихающим шумом голосов, в высоту достигала двадцати метров.

– На втором этаже, в юго-восточном углу, – рассеянно ответил Кукла. – Второй ряд, вторая стойка, третья полка, в правом конце, красный кожаный переплет.

Миниатюрный тейлинский священник медленно бродил у ног Куклы. В одной руке он крепко сжимал малюсенький экземпляр «Книги Пути», изображенный тщательно, до мельчайших подробностей, вплоть до крохотного колеса со спицами, нарисованного на обложке.

В залу вошли Сен-Жюст и Робеспьер. Делормелю с его места было видно, какая суматоха поднялась вокруг трибуны, где председательствующий тряс колокольчиком, как одержимый. Среди всеобщего гама Сен-Жюст приступил к чтению своей речи, ее первая фраза, упрощенная, переиначенная, переходя от скамьи к скамье, тотчас распространилась по зале, однако Делормель, хотя все видел, не разобрал ни слова. Он смотрел на этого страшного человека, вернувшегося сюда из Северных армий, чтобы дать отпор смутьянам. Перед лицом бури, вызванной его появлением, Сен-Жюст хранил невозмутимость — застыл с манускриптом в руках, бледный, неподражаемо изысканный, голова в длинных надушенных кудрях, сам весь в замше, с золотыми кольцами в ушах. Вслед за ним среди толчеи и суматохи на трибуну взошел Робеспьбер. Тут Делормель вскочил, замахал шляпой, другие последовали его примеру, они бушевали, топали ногами, вопили: «Долой тирана!» Им было уже не так страшно оттого, что можно горланить всем скопом. Робеспьер скрестил руки, пожал плечами и в свой черед сошел с трибуны, куда тотчас устремился Тальен, с мелодраматическими ужимками потрясая кинжалом.

Мы втроем наблюдали, как Кукла управляет маленьким священником, заставляя его расхаживать взад-вперед. Наконец он усадил его на свою ногу в носке.

— Ты слышишь, что он говорит?

Вилем почтительно кашлянул.

— Не больше твоего! — крикнул Делормель в ухо соседа. — Обличения, надо полагать, и притом весьма красноречивые.

– Кукла!

– Да? – отозвался Кукла, не отрывая взгляда от своих ног. – У тебя есть вопрос. Точнее, вопрос есть у Квоута, а ты собираешься задать его вместо него. Он сидит, слегка подавшись вперед. Складка между бровями и стиснутые губы говорят о том же. Пусть спросит сам. Это, возможно, пойдет ему на пользу.

— Он теперь может разыгрывать героя, ведь Робеспьеру конец.

Я застыл, поймав себя на том, что и впрямь выгляжу именно так, как он сказал. Кукла по-прежнему управлял маленьким священником. Тейлинец старательно, с опаской оглядел все вокруг его ног, размахивая перед собой книгой, потом обошел ножки стола и заглянул в сброшенные туфли Куклы. Движения его выглядели жутковато, и это отвлекло меня до такой степени, что я забыл о своей неловкости и поневоле расслабился.



– На самом деле, я хотел узнать про амир.

Робеспьер пал в тот же день: погалдев несколько часов, Конвент единогласно ниспроверг его вместе со всей кликой. Ярость вырвалась наружу, соединилась с облегчением, порождая шквал, который обрушился на отверженных, отныне лишенных слова. Злобное веселье обуяло всю эту толпу, так долго дрожавшую от страха. На трибунах для публики воцарился хаос, там, беснуясь, драл глотку молодой человек в блеклом рединготе. Звался он Сент-Обеном, был клерком у нотариуса в квартале Сите, но получил место на посольской трибуне благодаря некоему судебному исполнителю, которому оказал услугу. Длинные волосы Сент-Обена развевались, он жестикулировал, потрясая кулаком, а когда жандармы повели новых обреченных к выходу, он вместе с потоком зевак ринулся следом, перепрыгивая через ряды, по скамьям, как по ступеням, работая локтями, и мимоходом почем зря давя сапогами легкие щегольские туфельки.

Я не отрывал глаз от сцены, разворачивающейся у ног Куклы. На сцене появилась вторая марионетка, девушка в крестьянском платье. Она подошла к тейлинцу и протянула руку, словно хотела дать ему что-то. Или нет, она о чем-то его спросила. Тейлинец повернулся к ней спиной. Она робко коснулась его локтя. Он надменно шагнул прочь.

В толчее, когда его прижали к перилам, обрамляющим лестницу, ведущую в Тюильри, Сент-Обен, встав на цыпочки, увидел, как арестованные под улюлюканье толпы проходят по двору в сопровождении жандармов, выстроенных в две шеренги. Их вели в соседствующий с дворцом Брионский замок, резиденцию Комитета общественного спасения. Робеспьер и его брат Огюстен по прозвищу Конфетка шли, держась за руки, следом шагали Сен-Жюст и «верный Леба» да катился, налегая на рычаги, обезножевший Кутон в своем рычажном кресле на колесах, выстланном лимонного цвета бархатом, который он позаимствовал у графини д’Артуа при грабеже Версаля. Сойдя с дворцового крыльца, Сент-Обен вывернулся из давки, миновал несколько зданий и вышел к набережной, щедро делясь с каждым встречным счастливой новостью: «Робеспьер арестован!» По берегу, поросшему бурой травой, недоверчивые лодочники тянули за повод лошаденок, тащивших баржи вверх по реке, или норовили выловить деревянные балки, попадающие в Сену из Йоны или Марны. «Мы свободны!» — надрывался Сент-Обен.

– Я хотел знать, кто же все-таки их распустил. Император Нальто или церковь.

– А ты все смотришь, – укорил он меня, но уже мягче, чем прежде. – Тебе бы стоило погоняться за ветром, а то ты слишком серьезен. Это не доведет до добра.

Возле крепости Гран-Шатле он повстречал обычную процессию: повозки из Понт-о-Шанжа везли приговоренных на эшафот; тут, помимо одного маркиза, были директор театра с супругой, продавец цветов, два ковровщика, хозяин скобяной лавки, все славные люди, ставшие жертвами доносов. Сент-Обен своими криками «Мы свободны! Робеспьер в тюрьме!» взбудоражил прохожих и торговцев, которые, прячась под зонтиками из вощеной ткани, расписанной красной краской, предлагали покупателям сукно, цветы и поделки из жести. Вскоре маленькая толпа обступила повозки, перегородив дорогу. Сент-Обен схватил головную лошадь за узду и, чтобы пуще подстегнуть своих новых товарищей, завопил еще громче: «Долой гильотину!» Стражники, не привыкшие к таким формам протеста, а о последних событиях не осведомленные, толпе не противились. Крепкие парни повисли на экипажах, цепляясь за рамы окошек и желая побудить жертв трибунала к бегству, но те, накрепко связанные, обмотанные так, что свободной оставалась только шея, оставались в прострации: они уже со всем смирились.

Тейлинец внезапно обернулся к девушке и, дрожа от ярости, погрозил ей книгой. Девушка испуганно отступила назад и рухнула на колени.

Тут откуда ни возьмись вылетает отряд кавалерии в голубых мундирах, впереди во весь опор, с саблей наголо — подвыпивший субъект с красной рожей и плюмажем набекрень. Сент-Обен узнает этого карлика с низким лбом и моргающими гляделками: генерал Анрио, командующий воинством Робеспьера — секциями предместий. Анрио, в прошлом мальчик из церковного хора, ярмарочный торговец мануфактурой, ныне сделался отъявленным головорезом.

– Церковь, конечно. Они бы подчинились только указу самого понтифика.

— С дороги! Пропустите повозки!

Тейлинец ударил девушку книгой. Раз, два, повалил ее на землю, и она осталась лежать пугающе неподвижно.

– Нальто не мог бы приказать им даже перейти через улицу.

— Твой хозяин за решеткой! — сообщает ему Сент-Обен.

Тут внимание Куклы привлекло чуть заметное движение.

— Нет!

– О господи! – воскликнул он, кивая в сторону Вилема. – Увидьте, что я вижу! Голова слегка склонена. Зубы стиснуты, но взгляд блуждает, раздражение направлено на себя. Будь я из тех, кто судит по внешнему виду, я бы сказал, что Вилем только что проиграл пари! Разве ты не знаешь, что церковь косо смотрит на азартные игры?

Анрио оборачивается к своим жандармам:

Священник, стоявший у ног Куклы, взмахнул книгой и погрозил ею Вилему.

— Расчистить путь!

Тейлинец сложил руки и отвернулся от поверженной женщины. Он величественно сделал пару шагов в сторону и склонил голову как бы в молитве.

Конные жандармы напирают, расталкивая собравшихся, сбивая с ног, угрожая пистолетами. Одна из лошадей, получив удар палки, начинает брыкаться. Мятежники пытаются переломать спицы в колесах повозок. Воцаряется суматоха. Люди удирают кто куда, разбегаясь по ближним улочкам. Но вот Анрио заметил, что молодой Сент-Обен пробует собрать из бунтовщиков отряд и дать отпор.

Я наконец заставил себя оторвать взгляд от этой сцены и посмотрел на хозяина комнаты.

— Приведите мне этого врага народа! — кричит он.

Сент-Обену удается юркнуть в извилистый переулочек, ведущий к Старой Телячьей площади. Два жандарма, устремившись вслед, настигают его на улице Потрохов, такой узкой, что рядом им было не проехать. В этом квартале скотобоен животным перерезают горло прямо посреди мостовой или под маленькими навесами, кровь течет ручьями, запекаясь между булыжниками.

– Кукла, – спросил я, – а ты читал «Свет истории» Фелтеми Рейса?

Хотя кобыла первого жандарма уже перешла на шаг, она все же оскальзывается, наступив на валяющиеся под копытами кишки, и падает, всадник валится навзничь, размозжив затылок об стену дома. Второй жандарм, спешившись и обнажив саблю, осторожно обходит сотрясаемую предсмертной дрожью лошадь и видит Сент-Обена на перекрестке, у поворота на улицу Бойни. Потревоженные шумом мясники выходят из своих дворов, выглядывают из ворот. Помахивая саблей, жандарм держит их на расстоянии, и вот наконец он видит, что Сент-Обен совсем близко, всего в нескольких шагах. Но поздно: ему уже не успеть увернуться от истекающего кровью быка, который, взъярившись от боли, несется на него, поднимает на рога, топчет, яростно ревет и, поскользнувшись, падает, давя его своей тушей. Подоспевшие мясники приканчивают животное, перерезав ему горло ножом. Сент-Обен тут же, с ними. Желая подобрать саблю, оброненную умирающим, опускается на корточки, его сапоги краснеют от крови. Навострив уши, он слышит отдаленный бой барабана, потом — он уверен, что не ошибся, — узнает и голос колокола на башне Ратуши. О чем он возвещает? Трезвонит в честь Робеспьера, освобожденного народом из бедняцких кварталов? Или во славу Конвента?

Я заметил, что Симмон встревоженно покосился на Вилема, но Кукла не нашел в этом вопросе ничего странного. Тейлинец у его ног выпрямился и принялся подпрыгивать и приплясывать.



– Читал.

– А почему у Рейса сказано, что «Альпура пролиция амир» – шестьдесят третий указ императора Нальто?

Спустилась ночь, и депутат Делормель покинул залу Конвента, как раз когда там зажгли люстры и четырехламповые фонари на высоких подставках, ибо заседание все еще продолжалось. Делормель направился в противоположное крыло здания. Там, в бывших королевских покоях, с большим комфортом расположился Комитет общественного спасения. Стоявшие лагерем в парках на подступах ко дворцу многочисленные караульные части понастроили себе дощатых убежищ, издали походивших на деревеньки. Часовые пребывали в непрестанном движении, у входов во внутренние покои стояли пушки, чьи фитили денно и нощно держали зажженными. Никаких прохожих — нескромному зеваке не место под окнами Комитета, управляющего Францией. Делормеля ждали: бывший оперный сопранист, служивший здесь секретарем, предупредил стрелков из национальной гвардии в изодранных до дыр мундирах. С непринужденностью завсегдатая Делормель прошел по длинному коридору, с двух концов слабо освещенному тускловатыми лампами, и вошел в анфиладу гостиных первого этажа. На роскошных пышных коврах, выделанных в знаменитой королевской мануфактуре Лa Савонри, грудами лежала добыча, всевозможнейшее добро, захваченное при арестах, — золотые настенные часы, кресла, гигантские зеркала, изделия из бронзы, канделябры. Еще не распакованные свертки громоздились вдоль стен коридора, наводняли залы. В покоях с колоннами, озаренные ярким светом масляных ламп, сидели вокруг овального, загроможденного бумагами стола ниспровергатели Робеспьера, приканчивая жареного барашка вкупе с крепко просоленным каплуном и запивая все это бургундским.

– Не мог Рейс такого сказать, – ответил Кукла, не отрывая взгляда от марионетки у своих ног. – Это полная ерунда.

— Плохи дела! — сказал Делормель, объятый смятением.

– Но мы нашли экземпляр «Света», в котором сказано именно это! – возразил я.

Кукла пожал плечами, глядя на тейлинца, пляшущего у него под ногами.

— Гражданин народный представитель, поведай нам в подробностях, что тебя так тревожит.

– Возможно, это ошибка переписчика, – предположил Вилем. – А потом, смотря какое это было издание – возможно, это изменение внесла сама церковь. Император Нальто – излюбленный мальчик для битья у всех историков. Быть может, церковь пыталась дистанцироваться от амир. Под конец своего существования они творили ужасные дела.

Баррас с бокалом в руке поднялся с места. Он был высок ростом, говорил с провансальским акцентом, держался как дворянин, каковым и являлся, носил кудрявый пудреный парик до плеч и на мир смотрел пресыщенным взором сорокалетнего авантюриста. Обольститель по натуре, замкнутый в силу необходимости, этот человек не позволял превратностям сбить его с толку, ибо повидал всякие виды. Он преспокойно допил свой бокал.

– Неглупо, неглупо, – сказал Кукла. Тейлинец у его ног отвесил Вилему торжественный поклон.

— В Люксембургском замке тюремный смотритель не пожелал принять Робеспьера, — жалобным голосом возвестил Делормель.

Меня внезапно осенило.

— Сей шалун внушает страх, в Конвенте это послужило нам на пользу, но во мнении улицы может и повредить.

– Кукла, – спросил я, – а ты знаешь, что находится за запертой дверью этажом выше? Такой большой каменной дверью?

— Вот именно! Когда его заперли во Дворце правосудия, парни из секции Друзей Отечества освободили его.

Тейлинец прекратил приплясывать, Кукла поднял глаза. Он устремил на меня долгий суровый взгляд. Глаза у него были ясные и серьезные.

— Итак, он на свободе. — Баррас вздохнул.

— На свободе, но вне закона, — уточнил меланхолик Фрерон, наливая себе ликера.

– Думаю, что дверь с четырьмя пластинами студентов не касается. А ты как думаешь?

— Граждане, — продолжал Делормель, — тиран заперся в Ратуше. Вы слышали барабанный бой? А колокол? Гревская площадь превратилась в военный лагерь, он распространяется на сопредельные улицы и мосты. И у рабочих есть пушки.

Тут раздался ледяной голос:

Я почувствовал, что краснею.

— Эта ночь решит: или он, или мы.

– Да, сэр…

Заговорил Бийо-Варенн. Делормель не видел его, поскольку тот лежал, растянувшись на матраце в углу комнаты. Он тоже внушал ужас, и желтая грива его парика никого уже не смешила. Это был человек без чувств и желаний, автор освистанных водевилей, превратившийся в сущего кровопийцу. Теперь он встал и подошел к столу, где восседал Комитет:

И я потупился.

— Нужно действовать. Соберем наши батальоны национальной гвардии, буржуа, ремесленников из секций Пик, Дочерей Святого Фомы, Бют-де-Мулен…

Напряженный момент нарушил далекий звон часового колокола. Симмон выругался сквозь зубы.

— А может, Конвенту все-таки отступить?

– Ой, я опаздываю! – сказал он. – Извини, Кукла, мне пора!

— Куда нам, к черту, отступать?

Кукла встал и повесил священника на стену.

– Да и мне все равно пора браться за чтение, – сказал он, подошел к мягкому креслу, сел и открыл книгу. – Приводите этого как-нибудь еще, – он, не поднимая глаз, указал в мою сторону. – Мне еще надо будет над ним поработать.

— В Медон…

— Курам на смех!