Ночью Энн не сомкнула глаз. Напряжение достигло такой степени, что было невозможно уснуть.
После полудня, перед самым отплытием, ей все-таки удалось переубедить ответственного за распределение медиков офицера и попасть на «Чайку». К счастью, все устроилось, как Энн хотела.
Морской переход проходил спокойно. Корабль мирно гудел, как перед бурей. Тревогу объявили ночью, но это оказалась ложная тревога. Энн так считала до того момента, как она рано утром нашла Фревена и его помощника. У них появился подозреваемый, Квентин Трентон, из третьего взвода роты Рейвен.
Перед самым огневым рассветом Энн узнала о Гевине Томерсе, солдате из роты Альто. Среди людей распространилась новость: поздно ночью он покончил с собой. Энн вспомнила о тревоге. Об отсутствии в каюте Фревена, об испуге Кевина Маттерса. Он продолжал действовать. Гевин Томерс не покончил собой. Он был убит.
Она обдумала все это за десять минут до того, как, схватив один вещмешок с перевязочным материалом, дозами морфия, сказала своему начальнику:
— Я хочу последний раз убедиться, что у медиков, которые должны высадиться вместе с войсками, достаточно медикаментов.
Не давая ему возможности протестовать, она хлопнула дверью и направилась в большую столовую, где помещался третий взвод роты Рейвен. Для начала сделала глубокий вздох, чтобы придать себе уверенности.
…Сотни людей покачивались в своих подвесных койках или тихо беседовали, сидя на поставленных в углу походных кроватях. В течение минуты после ее появления к женщине обратились взгляды всех мужчин. Многие засвистели, и два офицера прикрикнули на солдат, как на собак. Ропот понемногу стих. Энн искала в толпе тех, у кого на каске или на рукаве был красный крест. Касок еще никто не надел, но в углу она заметила две белые повязки с красным крестом. Приближаясь к медбратьям, она поздоровалась.
— Я хочу убедиться, что у вас есть все, что нужно. Компрессы, морфий, бинты?
Два медбрата дружно закивали.
— Есть все, кроме поцелуя на удачу, — проговорил старший.
— Я уверена, твой товарищ поцелует тебя, — парировала Энн, не смутившись. — Вы из какого взвода?
— Вы назначаете свидание?
— Если не успокоишься, напишу на тебя рапорт! — заявила она, смягчив свою угрозу очаровательной улыбкой.
— Второй и третий взводы, рота Альто.
— Спасибо, мужества вам, ребята.
Она отошла, игнорируя сальную шуточку медбрата, и заметила другого мужчину с повязкой. Энн его окликнула и указала на свой вещмешок:
— Нужен дополнительный материал?
— Всего полно, спасибо.
— О’кей, принято. Какой взвод?
— Третий.
— Из роты Рейвен?
Медбрат кивнул. Он был очень симпатичный, с зелеными пронзительными глазами.
Энн убедилась, что поблизости никого нет, и наклонилась к нему:
— Медики обеспокоены, как бы самоубийство Гевина Томерса не деморализовало солдат.
Медбрат сморщился.
— Нельзя сказать, что это их очень испугало. Создало, конечно, определенное напряжение. Но это вам надо пойти в роту Альто, он оттуда.
— Моя коллега попросила заняться этим взводом, — солгала она. — Вы знаете, отчего он умер?
— Немного.
— Как вы думаете, этого можно было ожидать?
— Такое никогда нельзя предвидеть, а еще меньше в нашем положении. Всем плохо, так ведь?
Энн почувствовала, что ее вопросы начинают его раздражать. Тогда она сменила тему:
— Вы знаете Квентина Трентона?
— Трентон? А, ну да, вон он…
Она схватила его за руку, чтобы медбрат не смог указать на Трентона.
— Хорошо, я… мы хотим убедиться, что с ним все в порядке, нам доложили, что он был очень беспокоен в последние дни.
— Вы хотите сказать, в последние минуты!
Энн наклонила голову, озадаченная совпадением.
— То есть?
— Весь последний час Трентон — это комок нервов, он всех нас посылает и сидит в своем уголке. Он и так-то не особенно общительный, а сейчас можно подумать, что он просто взорвется!
— Даже так?
— Примерно час назад он играл в карты с парнями, и ему передали клочок бумаги, он встал и убежал, никому ничего не сказав.
— Вы знаете, кто передал ему записку?
— Нет, я следил за игрой, ну, да, я видел, это был парень из другой роты.
— А долго Трентон играл в карты?
Медбрату это показалось забавным, и он усмехнулся:
— Всю ночь. Это не разрешено, был приказ всем отдыхать, но никто не мог сомкнуть глаз, и стали создаваться маленькие группы. А Трентон играл всю ночь.
— Вы в этом уверены? Он никуда не отходил?
Медбрат на мгновение задумался и уверенно сказал:
— Да, никуда не уходил, пока не прочел записку.
Следовательно, Квентин Трентон не мог быть убийцей Гевина Томерса. Энн охватило сомнение. А что, если она идет по ложному следу? А если Гевин Томерс действительно покончил жизнь самоубийством?
— В любом случае, — продолжала она, — вы хорошо его знаете? Я хочу сказать, вы рядом с ним уже несколько дней?
— Да, это так.
— Какой он, этот Трентон? Вспыльчивый, грубый или обычный?
— Ну да, нельзя сказать, что он мягкий! Он вспыльчивый, агрессивный, параноик, но никак не мягкий! Трентон — совершенно неуправляемый на базе, но когда надо — на войне он один стоит десятерых!
Личность, которая могла бы быть убийцей. Вспыльчивый человек, плохо управляющий своими эмоциями, который превращает свою необщительность в жестокость.
— В ночь перед нашим отплытием вы были вместе? Вы видели его?
На этот раз медбрат напрягся.
— Почему вы задаете мне все эти вопросы?
— Врачей беспокоит состояние Трентона. Им не хочется, чтобы с ним что-то произошло во время штурма, вот что я имею в виду.
Медбрат поднял брови, покусывая губу.
— Именно по этому поводу?
— Только из предосторожности. Итак. Вы знаете, что он делал прошлой ночью? Он отсутствовал? Искал возможность побыть одному? Было ли что-то, что могло бы нас встревожить?
Медбрат озадаченно вздохнул:
— Нет, наоборот. Это… щекотливый вопрос. Обещайте, что все останется между нами.
Она кивком это подтвердила. Он наклонился к ней и прошептал:
— Наш дежурный офицер покрывает нас, когда мы уходим по увольнительной, чтобы мы могли продлить свободное время. Потому что… мы же собираемся на войну, ну, и надо немного расслабиться, что ли…
— Вы мне только что сказали, что Трентона вчера не было на базе.
— Он возвратился рано утром с тремя парнями из другого взвода, они были в городе. Вы же понимаете, в этом нет ничего страшного, это не дезертирство, все улаживается, ведь есть же увольнительная, но можно остаться на добрую часть ночи в городе вместо того, чтобы вернуться ровно в шестнадцать часов. Это же очень важно, перед тем как пойти в бой.
Значит, Трентон вообще не мог убить Росдейла. Фревен с помощником ошиблись, назначив его подозреваемым. Трентон невиновен. Этот невиновный — мрачный и раздражительный тип, способный на непредсказуемые поступки, если почувствует, что его преследуют. Она должна предупредить Фревена.
— И…
Энн не закончила фразу. Первые пушечные выстрелы прозвучали как сигнал, которого они все боялись. Все разговоры смолкли. С верхней палубы продолжал доноситься орудийный грохот. На этот раз ни у кого не осталось никаких сомнений.
Затем свистки офицеров объявили побудку, и люди бросились натягивать форму и экипироваться.
Медбрат наклонился к своей койке, в спешке собирая свои вещи. Энн обратилась к нему:
— Могу я попросить вас об одной услуге? Если вы встретите офицера из Военной полиции, повторите ему, пожалуйста, все, что вы мне только что рассказали. Скажите ему, что вас об этом попросила Энн Доусон. Я обещаю, что вам ничего не будет за это, наоборот, вы можете спасти много жизней. Я знаю, это звучит странно, но сделайте это.
Не глядя на нее, он ответил:
— Договорились, дамочка, но надо бы, чтобы вы сейчас ушли отсюда.
Энн не могла найти Фревена в наступившей суете. В течение десяти минут шестьсот человек собрались на палубе и в коридорах, готовые пересесть на транспортные суда, которые должны доставить их на берег.
Она добралась до своего помещения и получила взбучку от майора Каллона, командовавшего небольшим мобильным госпиталем. Энн невозмутимо положила в угол свой вещмешок.
— Аптечки первой помощи уже погружены, вас не стали ждать! — ругался он. — Что вы себе позволяете? Тем более в момент высадки! Еще раз повторится что-либо подобное, и вы отправитесь в дисциплинарное подразделение!
Энн опустила голову и села на свою кровать рядом с другими медсестрами. Майор продолжал ругаться, срываясь на оскорбления. Будучи педантом, он становился невменяемым, если что-то нарушало распорядок. Энн к этому привыкла. Она выросла с отцом, похожим на майора. Ей были знакомы и неожиданный гнев, и затрещины без всякой причины. Она знала: когда старший орет, не надо реагировать. Как-никак, восемнадцать лет подобной практики. Восемнадцать лет приступов ярости и пощечин. В один прекрасный день она заставила отца замолчать. Случай с майором — более затруднительный. Она решила поступить, как девчушка с веснушками, какой она когда-то была: ждать, пока закончится гроза. Она перекинула вперед свою длинную косу и стала теребить ее конец, пока он не стал похож на кукурузную метелку. Майор должен был бы успокоиться. Он устал и был в напряжении, как и все.
Но он не перестал. Он закричал еще громче и ожесточённее.
Первую минуту Энн не реагировала. А потом она совершила ошибку — подняла голову и увидела, как майор бросился к ней. Энн подумала, что он сейчас ударить ее. Детский рефлекс заставил ее отпрянуть и, втянув голову в плечи, закрыться руками. Майор сразу же остановился. Он осознал, что едва не произошло. Возник момент неуверенности, неловкости. Все опустили глаза в пол. Майор отошел, не извинившись, чтобы не потерять лицо.
Энн достала из кармана платок, чтобы вытереть непроизвольные слезы. Это были слезы, вызвавшие другие, ненавистные воспоминания, которые она не смогла подавить. Энн тихо плакала. У нее не было ожесточения на отца, только ненависть к самой себе, к своей слабости, из-за которой она так и не смогла закалиться за все эти годы. Она вытащила из кармана смятый листок бумаги, который был с ней с момента посадки на «Чайку». Ей не надо было перечитывать то, что там написано, каждая буква отпечаталась в ее голове, это были слова, которые светили ей, как фары, когда ночь становилась слишком темной.
«Нет ничего неизменного. По крайней мере, человек — сам себе хозяин».
Прошло два часа. Все еще сидя на своей кровати и вздрагивая при каждом орудийном залпе, отдававшемся в корпусе судна, Энн обхватила ноги, прижав их к груди. Где лейтенант Фревен? Понял ли он, что преследует не того человека? Если Трентон почувствует, что его загоняют в угол, станет ли он таким же опасным, как и сам убийца? Война спасла его от тюрьмы, но только на время. А если он подумает, что опасность грозит с обеих сторон фронта, как он поведет себя в условиях войны? Как дикое животное, загнанное в угол? Трентон был именно таким.
А сейчас, размышляла Энн, убийца на свободе. Где-то на песчаном берегу. Может быть, он смотрит на все поиски ухмыляясь. Обдумывая дальнейшие свои поступки. И у него есть идеальная возможность избавиться от тех, кто ведет расследование этих преступлений…
Энн обхватила пальцами подбородок, и красными глазами смотрела в одну точку.
14
Все новые песчаные гейзеры каждую секунду поднимались фонтанчиками, пока пулеметы перепахивали пляж и уродовали тела. Адская радуга зажглась над пенным пляжем: все оттенки серого, хаки и отвратительного красного взмывали вверх при каждом взрыве.
Крэг Фревен пытался найти укрытие для своего крупного тела в углублении от взрыва. Он только что вырвал автомат из рук мертвого пехотинца и теперь рылся в его сумке в поисках полной обоймы. Ему удалось укрыться в воронке, в которой, скрючившись, прятался солдат. Фревен сразу узнал его: он был с ними на барже. Небольшого роста, щуплый, с круглым лицом и розовыми щеками, он подвинулся, освобождая Фревену место рядом с собой.
Совсем близко разорвался снаряд.
— Все в порядке, солдат? — спросил Фревен.
Хмуро глядя на повязку ВП, тот неуверенно кивнул. Фревен знал, что Военная полиция вызывает страх, во время боя солдаты ее боятся почти так же, как и врага, так как военные полицейские, оставаясь в укрытии, могли обвинить его, например, в бегстве с поля боя.
— Все могло бы быть получше, — произнес солдат тонким от страха голосом.
У него были большие голубые глаза и виднелись из-под каски рыжеватые брови. Фревен приподнялся и взглянул поверх низкой земляной насыпи. Он больше не видел Трентона, который должен был находиться где-то впереди, ближе к врагу. Надо было пробежать сотню метров перед высокой дюной, покрытой кустиками, на верху которой находился бункер с двумя пулеметными гнездами.
Засвистели пули, и он снова пригнул голову.
— Лейтенант Фревен, — представился он, наблюдая, как солдаты позади него рассеиваются на первых метрах пляжа.
— Рядовой Рисби, лейтенант.
Фревен протянул ему руку; он знал, что этот жест, неуместный в подобных обстоятельствах, мог ободрить человека, охваченного сомнением. Это было не бог весть что, но могло послужить доброму делу. Рисби пожал руку лейтенанта влажной ладонью.
— Мне нужна ваша помощь, Рисби. Я должен расспросить вас о Квентине Трентоне.
— Трен… Трентон? А… что он сделал?
— Не волнуйтесь, просто мне надо помочь подойти к нему.
Двое мужчин, находясь рядом, почти кричали из-за грохота стрельбы.
— Я не слишком хорошо знаю его. Трентон сам себе на уме.
На этот раз Фревен не стал внушать к себе доверие, его лицо приняло строгое выражение.
— Я вас не прошу, я вам приказываю. Вы сейчас выскочите и примете вправо, он должен быть где-то перед нами. Я буду прикрывать вас автоматным огнем, пока вы добежите до следующего укрытия.
Фревен заметил немного позади Маттерса, укрывшегося за двумя мертвыми телами. С ним рядом был медбрат Коллинс. Фревен помахал рукой, чтобы Маттерс увидел его, и дал ему понять, что требуется прикрытие огнем.
— Вы готовы? — спросил он после этого у Рисби, который ошарашенно смотрел на лейтенанта, желая сказать, что он не может, не готов сделать то, что от него требуют. — ДАВАЙТЕ!
Фревен выпрямился и принялся поливать очередью мешки с песком, уложенные на верху дюны. Оттуда регулярно велся обстрел пляжа. Из патронника его автомата стали вылетать гильзы, оружие дрожало в его руках, и, когда магазин опустел, он плашмя бросился на землю. Рисби устремился вперед и остановился в пяти метрах впереди. Фревен понял, что на него нельзя рассчитывать. Слишком молод, слишком напуган.
Фревен подал знак Маттерсу, но тот не ответил.
— Маттерс! — изо всех сил закричал лейтенант. — ПРИКРЫВАЙ ОГНЕМ!
Никакого ответа. Маттерс исчез.
Маттерс не прошел и десяти метров, как услышал за спиной свисток. Его окликнул медбрат, о чем говорили красные кресты на повязке на руке и на каске. Он вышел из-за баржи, откуда только что спустился. Маттерс нашел укрытие и ждал его. Медбрат, крупный брюнет с зелеными глазами, примерно тридцати лет, бросился на песок рядом с ним.
— Вы сержант Маттерс? — спросил он задыхаясь.
— Да.
— Меня послал ваш лейтенант. Я встретился с ним там, наверху, на корме нашей баржи. Я сообщил ему кое-что от некоей Энн Доусон. Он просил меня все повторить вам.
За одну минуту Маттерс узнал о последних сведениях, переданных медсестрой, и понял, почему его командир хотел захватить Трентона живым. Тот больше не был подозреваемым, а лишь потенциальным свидетелем. Но, судя по его поведению, он кого-то боялся, был настороже, кто-то ему угрожал. И этот кто-то мог быть убийцей. Они должны расспросить Трентона и узнать, кто заставил его так себя вести.
Маттерс увидел впереди лейтенанта, прислонившегося к куску металлической обшивки. Он бросился к нему, но тотчас же задрожала земля, и вокруг него взметнулось множество песчаных фонтанчиков. Он прыгнул, спрятавшись за попадавшие друг на друга тела, как за бруствер из плоти. Две пули с мягким звуком вонзились в живот мертвого солдата, в тридцати сантиметрах от головы Маттерса.
Медбрат прижался к нему. Маттерс отдышался и поискал глазами лейтенанта. Две группы солдат стреляли во все, что двигалось; чуть дальше, сгрудившись около толстого радиста, люди орали, чтобы их было слышно на расстоянии.
Внезапно лейтенант Фревен помахал рукой из воронки. Он жестом просил прикрыть его огнем. Маттерс показал, что у него есть только пистолет. Он осмотрелся вокруг в поисках оружия. Брошенное ружье лежало в метре от него. Недолго думая, Маттерс протянул руку, схватился за ремень и подтянул ружье к себе. Оно оказалось заряжено. В сумках у мертвых солдат, служивших ему защитой, он нашел пять полных магазинов. Он часто дышал, в ушах у него шумело. Но все происходящее не имело никакого смысла. Эта ярость, это желание разрушать, уничтожать другого только потому, что он носит форму другого цвета. Песчинки скрипели у него на зубах, вызывая озноб. Какая все это дикость…
Два мертвеца снова получили вражеские пули, отчетливо блеснула кость, и пуля срикошетила в каску.
Маттерс больше не мог переносить все это. Он находился здесь всего лишь несколько минут, но был уже на грани срыва. Он заметил, что лейтенант встал, оставив свое укрытие. Маттерс заплакал. Рядом с ним медбрат в полной растерянности осматривался, выбирая, куда бежать, оглядывая солдат на пляже: тех, кто уже не нуждались в его помощи, тех, кто могли без него обойтись, и тех, о ком он еще мог позаботиться.
Унтер-офицер вопил, прижимая руки к животу. Несмотря на все усилия, ему не удавалось удержать свои внутренности, которые выскальзывали из него наружу.
Другой человек выдернул чеку гранаты и изо всех сил бросил гранату в сторону пулеметного гнезда; одновременно неподалеку разорвался тяжелый снаряд, и воздух гильотинным ножом разрезали десятки осколков. Голова солдата откинулась назад, удерживаясь только на мышцах шеи. Он прошел метров пять нетвердой походкой, как обезглавленная курица, а затем кровь хлынула ему на плечи. Его лицо не выражало никакого страдания, только животный страх. И все. Пустой взгляд. А смерть отправилась дальше, взявшись уже за другого солдата, в десяти метрах от убитого.
Маттерс привык к виду крови, он уже бывал в переделках. Однако здесь что-то не заладилось. Он мог понять смертельное безумие сломленной души, жестокость мстительного эго, глубокую связь между жертвой и его убийцей. Но как тысячи людей могли преследовать и без тени злобы предавать мучениям себе подобных, даже не зная друг друга?!
Маттерс расслышал свое имя в какофонии стрельбы, криков и взрывов.
— МАТТЕРС! СТРЕЛЯЙТЕ, РАДИ БОГА! ПРИКРЫВАЙТЕ МЕНЯ! — кричал лейтенант Фревен.
Кевин Маттерс посмотрел на свое ружье, на пальцы, вымазанные кровью, и у него слезы потекли из глаз.
— МАТТЕРС!
Сержант стиснул зубы, на которых заскрипел песок. Его указательный палец медленно скользнул к спусковому крючку. Не в силах сглотнуть, Маттерс сплюнул. Он выплюнул то, что было во рту, в душе и в глубине его сознания. Потом встал на одно колено и увидел черный ствол станкового пулемета на самом верху дюны.
Первый выстрел, ствол ружья дернулся вверх. Он крепче сжал ружье, сильнее вдавив приклад в плечо, и снова выстрелил, не слишком стараясь целиться. Третий выстрел. Слезы слепили его, ему не удавалось четко увидеть цель. Четвертый выстрел. Краем глаза он увидел, как лейтенант Фревен открыто бежал по пляжу. Пятый выстрел. В ушах больше не шумело, в них жужжало, он терял слух. Маттерс вытер глаза и постарался совместить каску вражеского стрелка с линией прицела. Это было трудно. Казалось, что все вокруг дрожит. Он увидел, как дуло тяжелого пулемета поворачивается в его сторону.
Маттерс вздохнул и задержал дыхание.
Из ствола вражеского орудия вылетело пламя за полсекунды до того, как Маттерс различил звук.
Сержант еще раз нажал на спусковой крючок.
Он увидел, как черная каска откинулась назад, но и в него самого попала пуля. Удар свалил его на землю. Жжение от пробившего его тело металла достигло мозга Маттерса.
Он прищурил глаза. Пулеметная очередь задела его.
Тепло волной разлилось в его правом плече.
Его сердце выталкивало из тела кровь, которая образовывала пурпурную лужицу на влажном песке.
Фревен бежал зигзагами между кучами сухих водорослей, осколками снарядов, грудами тел и их разорванными частями. Он бежал, прижимая к себе автомат, его каска плотно сидела на голове, дыхание прерывалось от стресса. Перед ним, как дымовой занавес, поднимался песок, в него целились.
Еще пять метров.
Пуля прошла между его ног, в нескольких сантиметрах от колена.
Повисла пауза, и Лиз осознала, что свисток в ее руке потеплел; разжав ладонь, она заметила глубокие розовые вмятины. Как жаль, что здесь эта Несс.
Словно прочитав мысли Лиз, Келли-Энн посмотрела на Несс, которая аккуратно заворачивала в бумагу коричневые кофейные чашки.
– Подруга, тебе разве не нужно созвониться по Скайпу? – сказала она. В ее тоне слышались повелительные нотки.
Несс тут же выпрямилась и радостно улыбнулась.
– Покой нам только снится, – засмеялась она.
Это удивило Лиз: при всем своем властном характере Несс Харпер с удовольствием подчинялась, когда Келли-Энн говорила ей, что делать. Насколько же они близки? Несс забрала ноутбук и вышла из комнаты. И вот теперь они остались вдвоем, лицом к лицу, разделенные лишь гранитной столешницей. Пускай же поскорее все ее страхи окажутся напрасными.
– К вам приходила полиция? – спросила Келли-Энн, едва закрылась дверь за Несс. Ее тон был нетерпеливым и напористым.
– Да, – ответила Лиз. – Приходила. – Она вкратце пересказала то, что было уже известно Пэт и Тельме. Келли-Энн молча сидела, не отрывая взгляда от рук, сложенных на столешнице.
– Келли-Энн, – произнесла Лиз, – надеюсь, ты не против, если я спрошу. Были ли у Топси какие-то проблемы с таблетками?
Келли-Энн глубоко вздохнула.
– Лиз, я знаю не больше вашего. Вы же знаете, какой была мама. Я вам так и сказала тогда. Она все время принимала разные таблетки, благослови ее Господь. Вы сами видели. – В ее тоне было что-то настойчивое. – Я рассказала полиции обо всех случаях, когда она что-то путала, о том, как мне приходилось напоминать ей, чтобы она выпила таблетки. Зачастую я буквально стояла у нее над душой, чтобы убедиться, что она их приняла.
– У нее была таблетница с отсеками, – напомнила Лиз.
– Да, все так. Но это помогало, если только она не путала дни.
В голове Лиз промелькнуло воспоминание: «Воскресенье». «Сегодня понедельник, мама…»
– Но, Лиз… – Келли-Энн понизила голос и оглянулась через плечо: ни Несс, ни молодого сборщика мебели поблизости не было. – Дело в том, что, когда я вернулась, таблеток было меньше, чем прошло дней… и они все были перепутаны. Как будто коробку уронили, а таблетки просто положили на место как попало… Вот я и думаю, может, она приняла слишком много? Но я не знаю. В любом случае полиция забрала это…
– Таблетницу?
– И ее, и сами таблетки, все-все лекарства. Я сказала: забирайте. Я больше не хочу ничего из этого видеть.
– Полагаю, они должны проверять такие вещи, – заметила Лиз. Все это начинало приобретать какой-то ужасный смысл. – Мать Дерека. Однажды она приняла весь запас таблеток. И оказалась в больнице.
– Вот именно. – Келли-Энн ухватилась за эту историю. – Думаю, это и случилось с мамой, упокой Господь ее душу.
– Ты сказала, что позвонила ей из Португалии и напомнила о таблетках.
– Я всегда так делала, когда меня не было рядом. Я позвонила и сказала: «Запомни, мама: взять таблетницу, выпить субботние таблетки – синие и желтые, красно-желтые и белые». Девушка в отеле посмеялась надо мной. Наверное, со стороны это выглядело забавно.
– И ты рассказала все это полиции?
– Лиз, я повторяла это до посинения! Но ведь я была в трех тысячах миль от нее, когда она приняла эти чертовы лекарства, так что на самом деле я просто не знаю. – Она вздохнула, и этот вздох, казалось, исходил из самой глубины души. – Я должна была быть рядом, – тихонько добавила Келли-Энн.
* * *
Возвращаясь назад, Лиз не чувствовала той легкости на сердце, на которую надеялась. Как уже говорила Пэт и Тельме, она видела, что Топси собиралась принять таблетки не того дня, но сами таблетки были правильными… Это разные вещи. И это беспокоило ее. Что-то в этом деле было не так.
Лиз покачала головой. Вокруг Гортопса крутилось слишком много людей – ремонтник, Несс, юный горе-сборщик (Ларри?), Паула и, конечно, Келли-Энн. Раньше она представляла себе Топси мирно почившей в одиночестве в своем кресле. Но теперь этот образ изменился. Она по-прежнему сидела в кресле, но со всех сторон за ней наблюдали бесформенные тени.
Но разве Лиз могла что-то с этим сделать?
Глава 10,
Где делают много звонков и мечтают о крепком кофе
– Тельма, я должна была быть рядом. – В трубке прозвучал голос Келли-Энн, напомнив Джоан Кроуфорд в фильме «Милдред Пирс». – Пусть это было тяжело, пусть я нуждалась в отпуске: в конце концов, это моя мама, а меня рядом не оказалось.
Тельма нахмурилась. Вся речь Келли-Энн была выстроена так, чтобы подвести к единственной реакции: чтобы ее успокоили и заверили, что это не так. Тельма чувствовала себя немного виноватой, издав вместо этого неопределенный звук. Келли-Энн, однако, пропустила это мимо ушей. Любая попытка вступить на тонкий лед и спросить о лекарствах становилась все менее и менее вероятной, поскольку словесный поток и не думал иссякать.
– Я спрашиваю себя снова и снова: могла ли я что-то сказать или сделать? Положа руку на сердце, Тельма: нет, ничего.
Разве что не уезжать за три тысячи миль, не удосужившись заранее позаботиться о матери. Тельма тут же произнесла про себя покаянную молитву за эту осуждающую мысль. Было уже почти двадцать пять минут пятого, Тедди вот-вот вернется из финансового комитета колледжа, а значит, он будет озабочен и недоволен, и к этому времени хорошо бы уже начать готовить ужин и предложить ему рюмку хереса.
– …и если она действительно приняла не те таблетки…
Тельма подобралась, все мысли о замороженной лазанье из фермерского магазина улетучились из головы. Не те таблетки?
– Дело в том, Тельма, что когда она их принимала, я была в трех тысячах миль от нее… – Драматическая пауза.
Тельма воспользовалась моментом.
– Полиция ведь что-то спрашивала у Лиз, – вставила она. – Насчет таблеток?
– Да, они интересуется этим. Лиз сама видела, как обстояли дела – все вверх дном. Но маме становилось только хуже, упокой Господь ее душу: вся ее жизнь превратилась в одну большую путаницу. Вы же сами видели. – Голос Келли-Энн прозвучал с новой силой. Тельма открыла дверцу морозильника: он был набит битком. Извлечь лазанью одной рукой будет непросто.
– Я имею в виду, все к этому и шло, без вариантов: находиться одной стало для нее небезопасно. Она уходила искать отца в любое время дня и ночи… Мне постоянно звонили: «Тут на автобусной остановке твоя мама». Иногда она бродила по полям в тапочках…
В тапочках? Две запеканки и карри с грохотом свалились на плиточный пол. Это было новостью для Тельмы, и она хотела спросить еще что-нибудь, но Келли-Энн уже сменила тему, рассказывая о маминых заморочках – вернее, о том, как заморочки матери мешали дочери. Доставая и убирая еду, Тельма вознесла еще одну краткую молитву. Ей не следовало так раздражаться; в конце концов, Келли-Энн потеряла мать.
– Я хочу сказать, эта поездка была моим последним шансом… – Пока Келли-Энн говорила, Тельма успела заглянуть в ящик с овощами и записать помидоры черри на доске напоминаний.
Прошло уже двадцать две минуты.
– Я должна была быть рядом, – повторила Келли-Энн. Тон изменился. Джоан Кроуфорд превратилась в потерянного, избалованного ребенка, и Тельма наконец-то почувствовала что-то кроме переживаний из-за ужина.
– …я подъехала к дому, и, клянусь богом, Тельма, внутри вдруг пробежала холодная дрожь, и я поняла, сразу поняла: что-то не так.
Звук поворачивающегося ключа заставил Тельму подняться. Никаких радостных возгласов «Священник в здании!». Плохой знак.
– Келли-Энн, мне пора, – бросила она.
* * *
– Взгляд? – Зажав телефон под подбородком, Тельма соскребала остатки лазаньи в контейнер. – Какой такой взгляд? – Прошло два часа, и Тедди расслаблялся за бильярдным столом.
– Не знаю, просто взгляд, – ответила Пэт, свернувшись калачиком на диване с бокалом в одной руке и телефоном в другой.
– Злой? – уточнила Тельма. – Нетерпеливый? – Она поставила блюдо из-под лазаньи отмокать. Догадается ли Пэт, если она потрет его губкой прямо посреди разговора?
– Нечто среднее. Трудно быть уверенной, не зная контекста. Но она совершенно точно была недовольна. Что бы ни замышляла Мэнди, думаю, Джо была в курсе, и ей это не нравится. – Она сделала глоток «Мерло» насыщенного бархатисто-красного цвета. – В любом случае полиция разберется.
– И ты собираешься пойти на эту зумбу? – спросила Тельма.
– Вот еще, – фыркнула Пэт. – Как ты себе это представляешь? Я подскачу к ней и скажу: «Эй, Мэнди! Что это еще за фокусы?»
Она отпила еще – какое блаженство. А завтра она сядет на настоящую диету.
* * *
– Итак, уже три человека в доме, о которых мы знаем. – Лиз безуспешно пыталась не выдавать волнения; этот тон был знаком Тельме с давних времен. Наступила пауза.
– Ты тут? – уточнила Лиз.
– Я просто размышляла, – ответила Тельма, загружая посудомоечную машину.
– О чем?
Тельма не ответила, потому что не могла отчетливо сформулировать мысль – о таблетках, взглядах, заморочках, а еще о том, что ей надо поскорее убраться на кухне, чтобы присоединиться к Тедди за просмотром «Садовых спасателей».
Лиз на другом конце провода нахмурилась. Не этого она ждала, когда звонила подруге. Она хотела, чтобы Тельма успокоила ее в духе матери: все это, наверное, пустые домыслы.
– Разумеется, – сказала Тельма, – лучше всего спросить у Паулы.
– У Паулы?
– Она же вроде трижды в неделю у них убиралась? Так что кому, как не ей, знать обо всех визитах.
Лиз нахмурилась сильнее; она звонила совсем не за этим. Спросить у Паулы?
– Мне пора идти, – сказала Тельма, включив наконец посудомоечную машину.
* * *
Позже Тельма сидела за кухонным столом, потягивая ромашковый чай и мечтая о кофе. Обычно к ромашковому чаю у нее не было никаких претензий, но сегодня ей захотелось кофе, крепкого растворимого кофе. «Кофе для дежурных на детской площадке», как она его называла, – но тогда она не заснет. А ей нужно было хоть ненадолго отключиться от тех вопросов, которые постоянно крутились в голове на протяжении просмотра «Садовых спасателей». Могла ли Мэнди Пиндер сознательно перевести деньги мошеннику? И что это были за люди – Пронырливый Ремонтник, Командирша Несс и тот паренек, чинивший телефон и ломавший сборную мебель?
Тельма еще раз пробежалась по печальной веренице событий, предшествовавших смерти Топси.
С одной стороны, все вроде к этому и шло. Отвратительная махинация, последующее уныние, деменция – все это более чем объясняло жуткие слова Топси в садовом центре. А после – отъезд Келли-Энн, перепутанные таблетки и трагическое стечение обстоятельств…
– Боже, – выдохнула она. – Все складывается.
Так почему же тогда она сидит и мечтает о кофе, чувствуя, что далеко не все в этой картине складывается? И что это за деталь?
* * *
На следующий день, когда Тельма выкроила десять минут на размышление, закончив расставлять цветы в прохладной тишине церкви Святой Екатерины (отопление здесь включали только во время службы или если приходили группы), она задумалась: вдруг она была слишком строга к Келли-Энн, уехавшей за границу; в конце концов, Келли-Энн всегда делала что хотела, не заботясь о других.
Кому, как не Тельме, было это знать.
Потертый желтый кардиган…
Она заставила себя вернуться к делам; цветы расставлены (нарциссы довольно невзрачные, но это было лучшее, что она нашла), и через двадцать минут ей надо быть в благотворительном магазине. И ей следует поторопиться, если она хочет оплатить счет за газету до своей смены, но ей не хватало энергии: она совсем не выспалась. Тельма зевнула, моргнула, в миллионный раз прокручивая в голове слова Топси.
Было бы лучше, если б она умерла…
– Господи, – сказала она вслух. – Да что же здесь не так?
Тельма попыталась успокоить свой измученный разум, устремив взгляд на витраж за алтарем, где был изображен потускневший Иисус с протянутой рукой. Было пасмурно, и с трудом верилось, что в ближайшие недели весеннее солнце превратит витражи в яркие цветные фигуры. Взгляд Тельмы упал на алтарь, и она инстинктивно остановилась. Что-то не так. Что именно? Она присмотрелась внимательнее. Конечно же, нарциссы, которые она поставила. Слово «нарциссы» ассоциировалось с яркими пятнами цвета яичного желтка, а не этими тощими зеленоватыми экземплярами, в тусклом свете выглядящими нелепо и неуместно. Странно, подумала Тельма, когда ты сразу понимаешь, что что-то не так, хотя не можешь сказать, что именно: глаза опережают мозг.
Она слегка выпрямилась. Что это напомнило ей? Какую-то фразу, брошенную Келли-Энн… Я поняла, сразу поняла: что-то не так. Келли-Энн почувствовала, как внутри вдруг пробежала холодная дрожь.
Но почему? Как Келли-Энн поняла, что что-то не так, еще до того, как вошла в дом? Что она увидела?
Глава 11,
Где в «Теско» произносят что-то вроде молитвы и много негодуют
Лиз, как и Тельме, толком не спалось. На следующий день, сонно бродя по «Теско» среди корзин и тележек, брокколи и булочек (не забыть: Джейкоб решительно отказался от тефтелей и перешел на сэндвичи с индейкой), она осознала, что утро и впрямь приносит свежие мысли. Полиция задает вопросы? Ну и что в этом такого, это их работа в случае внезапной смерти. Да и они не выглядели слишком уж взволнованными… Она вспомнила детектива Донну, беззаботно глядящую на зарождающиеся примулы, сопение и шмыганье констебля Триш (не отдавая себе отчета, Лиз бросила в тележку две упаковки порошков от простуды). Правда заключалась в том – и это был тот тип правды, о которой гораздо лучше размышлять здесь, в «Теско», в десять тридцать утра, а не в ненастные ночные часы, – что люди смертны. И порой смерть наступает внезапно. Люди – она посмотрела на окружающих – каждую неделю выбирают мюсли, спелые помидоры и мусорные мешки… а потом наступает конец.
И даже если Топси действительно перепутала таблетки от сердца – что с того? В этом нет ничего зловещего. А та ситуация с банковским мошенничеством – просто совпадение, неприятное, но совпадение. Все сходилось.
Но почему же тогда она постоянно ощущает это леденящее душу беспокойство?
Как и Тельма ранее, Лиз вознесла молитву – вернее, что-то вроде молитвы. Ухватившись за ручку тележки в отделе готовой еды, она обратилась к любым высшим силам, которые были готовы услышать ее усталый разум: «Как бы мне отпустить все это?»
В течение многих лет Лиз воспринимала Бога в двух ипостасях: с одной стороны, это добрый дух, которого прославляют на Рождество, накинув кофейное полотенце на голову во время спектакля, и на Пасху, подготовив километры яркой папиросной бумаги; на протяжении тридцати шести лет она рассказывала детям о нем наряду с лягушачьей икрой, самыми важными профессиями и счетом до десяти. Вторая его ипостась, однако, была куда суровее: небесное божество, готовое нахмуриться и неодобрительно покачать пальцем, когда она втискивалась на последнее парковочное место или проходила мимо продавца уличных газет. В последнее время это полярное представление менялось – выход на пенсию, смерть родителей, подозрение на рак у Дерека и следом – моменты внезапного покоя в солнечные дни: она начала задумываться, что, возможно, ее прежнее восприятие было слишком упрощенным и во всем этом кроется нечто большее.
И все же на данном этапе своей жизни Лиз твердо верила, что любые ответы на вопросы, обращенные к Всевышнему, будут сопровождаться грозным негодующим перстом. Вот почему она не сразу опознала маленькую фигурку в ярком бирюзовом пиджаке, хмуро уставившуюся на пачку куриных палочек, как ответ на свою молитву.