— Какие-нибудь следы нашлись?

— К сожалению, нет. — Патрик покачал головой. — Был дождь, так что все следы смыло. Но я отправил комбинезон Майи, запачканный золой. Посмотрим, что покажет экспертиза, но я думаю, что это пустая формальность. Было бы слишком уж большой неудачей, если бы вдруг оказалось, что это никак не связано с остальным.

— Но почему вдруг Майя?

— Кто же его знает? Наверное, это было предостережением мне. Из-за чего-то, что я сделал или не сделал в ходе следствия. Ну откуда мне знать? — воскликнул он раздраженно. — Нам остается только работать дальше на полную катушку, чтобы распутать это поскорее. А до тех пор мы не можем позволить себе никаких передышек.

— С чего мы начнем? С допроса Кая? Или нет?

— Да, — решительно подтвердил Патрик. — Начнем с Кая.

— Но ты ведь помнишь, что Кай вчера уже сидел в камере, когда…

— Конечно же помню, — с той же досадой ответил Патрик. — Но это не значит, что он не может быть как-то замешан. Или что на его совести нет чего-то другого.



— О\'кей, я просто спросил. — Мартин выставил перед собой ладони. — Я только пойду сниму куртку и вернусь.



Патрик принялся собирать все нужное, чтобы идти в комнату для допросов, как вдруг зазвонил телефон. На дисплее он увидел, что звонит Анника, и снял трубку, надеясь, что это не окажется что-нибудь важное. Ему действительно не терпелось выпотрошить мерзавца, который сидел у них в арестантской, и сейчас более, чем когда-либо.



— Да? — сказал он и сам понял, что отвечает слишком резко, но у Анники толстая кожа, и она не станет принимать это на свой счет. По крайней мере, он так надеялся.

Однако выслушал он ее со все возрастающим интересом и под конец распорядился:



— Хорошо, пришли их ко мне.



Затем быстро заскочил к Мартину, который только что снял куртку, и сообщил:



— Пришли Шарлотта и Никлас. Они хотят видеть меня. Придется немного подождать с допросом, пока я не узнаю, по какому делу.



Не дожидаясь ответа, он убежал в свой кабинет, и через несколько секунд в коридоре уже послышались шаги и негромкие голоса. Выжидательно глядя на Патрика, вошли родители Сары, и он ужаснулся при виде изможденного лица Шарлотты. С их последней встречи она заметно постарела, платье висело на ней, как на вешалке. Никлас тоже выглядел усталым и измученным, но все же не настолько, как жена. Они сели в кресла для посетителей, и, пока длилось молчание, Патрик с любопытством думал, что такого важного они хотят сообщить, если пришли без предварительной договоренности.



Первым взял слово Никлас:



— Мы… Мы лгали вам. Вернее сказать, мы умолчали о некоторых вещах, а это почти так же нехорошо, как солгать.



Патрик почувствовал, что его интерес все растет, но молча дождался, пока Никлас снова заговорил:











— Травмы Альбина. Те, что, по вашему мнению или убеждению, нанес ему я. Это была… Это была…



Казалось, он подыскивает слова, и Шарлотта докончила за него:



— Это была Сара.



Она произнесла это механическим голосом, не выражающим никаких чувств. Сидевший за столом Патрик отшатнулся — такого он совершенно не ожидал услышать.



— Сара? — переспросил он, не веря своим ушам.



— Тяжёлые гаубицы… — начал было он, развивая свою мысль. Но его прервал Джордж:

— Да. — Шарлотта кивнула. — Вы ведь знаете, что Сара была проблемным ребенком. Ей было трудно контролировать свои порывы, и у нее случались ужасные приступы ярости. Пока не родился Альбин, ее злость обращалась на нас, но мы-то взрослые люди и могли защититься и позаботиться, чтобы она не покалечила ни нас, ни себя. А когда родился Альбин…



Голос изменил ей, она опустила взгляд на сложенные на коленях руки. Патрик заметил, что они дрожат.

— Черт, это ещё что такое?



Все посмотрели, куда он показывал. Какой-то человек подымался по склону холма, направляясь к ним.

— Все это усилилось и вышло из-под нашего контроля, когда родился Альбин, — добавил Никлас. — Мы думали, что появление братика, может быть, окажет положительное влияние на Сару, ей будет кого защищать и о ком заботиться. Но оказалось, что мы были наивны. Она возненавидела его и злилась, что мы уделяем ему все свое время. Пользовалась всеми удобными случаями, чтобы обидеть его, и, как мы ни старались все время быть рядом и не спускать с них глаз ни на секунду, нам все равно не удавалось ничего сделать. Она была такая быстрая…



— Понятия не имею, — сказала Мэри, глядя на него.

Он переглянулся с Шарлоттой, и она слабо кивнула.



Никлас продолжал:

Человек приблизился. Это был юноша лет двадцати, с орлиным носом, голубыми глазами и светлыми шелковистыми волосами, развевавшимися по ветру: он шёл с непокрытой головой. На нем была плохо сшитая куртка из дешёвой ткани и серые фланелевые брюки с пузырями на коленях. Красный галстук и отсутствие тросточки довершали его туалет.



— Он, кажется, хочет заговорить с нами, — сказал Джордж.

— Мы испробовали все. Куратора, психолога, лечение агрессии, медикаментозные средства. Нет ничего, к чему бы мы не прибегали. Мы пытались изменить ее меню, убрали из него весь сахар и все быстрые углеводы, что, по некоторым данным, может оказывать положительное влияние, но ничего, ничего не помогало. Под конец мы уже не знали, что и делать. Рано или поздно она могла нанести ему непоправимую травму, что-нибудь по-настоящему серьезное. Но отдать ее куда-то мы не хотели. Да и куда можно было ее отдать? И вот когда появилось место во Фьельбаке, мы подумали, что, может быть, это решит наши трудности. Полная перемена обстановки, и рядом будут мама Шарлотты и Стиг, которые снимут с нас часть нагрузки. Это казалось идеальным выходом.



Действительно, юноша направлялся прямо к ним. Он шёл быстро и решительно, точно спешил по важному делу.



Тут голос изменил Никласу; Шарлотта прикрыла его руку своей и стала гладить. Оба пережили ад, и в каком-то смысле переживали его и теперь.

«Какое необыкновенное лицо! — подумала Мэри, когда он подошёл к ним. — Но какой у него нездоровый вид! Худой, бледный!» Но глаза незнакомца запрещали ей жалеть его. В их блеске угадывалась сила.



— Я искренне вам сочувствую, — сказал Патрик. — Но должен задать вопрос. Есть ли у вас доказательства, что все было именно так?

Он подошёл и остановился перед ними, выпрямившись, точно на параде. В его позе был вызов, и вызов был в выражении его лица. Он пристально смотрел на них блестящими глазами, переводя взгляд с одного на другого.



Никлас кивнул:

— Добрый день, — сказал он. Заговорить стоило ему огромного УСИЛИЯ. Но он должен был заговорить, именно потому, что пустые лица этих богачей выражали полное пренебрежение.



— Я понимаю, что вы не можете иначе. Мы принесли список людей, с которыми мы общались по поводу Сары. Сейчас мы предупредили их, что им могут позвонить из полиции, сказали, что им не нужно хранить врачебную тайну, и разрешили сообщить вам всю имеющуюся информацию.

— Добрый день, — ответила за всех Мэри.



Никлас протянул Патрику список, и тот молча взял его. Он ни на секунду не усомнился в истинности услышанного, но все равно следовало получить подтверждение.



— Я вторгся в ваши владения, — сказал незнакомец. — Вы не возражаете? — Его тон стал ещё более вызывающим. Он мрачно посмотрел на них. Юноши разглядывали его словно издалека, из-за барьера, с выгодной позиции привилегированного класса. Они обратили внимание на то, как он одет. В их взгляде были презрение и враждебность. Был почему-то и страх. — Я вторгся в ваши владения, — повторил он. Его голос был резким, но музыкальным. Он говорил с местным акцентом.

— Вы узнали что-нибудь новое? От Кая? — неуверенно спросила Шарлотта и посмотрела на Патрика.



— Мы продолжаем допрашивать его в связи с некоторыми фактами. Больше я пока ничего не могу вам сказать.

«Один из местных мужланов», — подумал Джордж.



Она только кивнула.

«Вторгся в чужие владения». Гораздо проще, гораздо приятнее было бы ускользнуть незамеченным. Именно поэтому он заставил себя встретиться с ними лицом к лицу.



Патрик заметил, что Никлас хочет сказать что-то еще, но ему трудно это выговорить, и стал терпеливо ждать.

Наступило молчание. Воинственный юноша отвернулся. Он отстранился от всей этой неприятной истории. В конце концов, ему нет никакого дела. Парк принадлежит отцу Мэри. Сам он — всего только гость. Напевая «Мой девиз — всегда весёлым быть», он смотрел на чёрный город в долине.



— Что же касается алиби… — Никлас снова взглянул на Шарлотту, и она вновь ответила почти незаметным кивком. — Я рекомендую вам еще раз поговорить с Жанеттой. Она солгала, сказав, что я не был у нее, в отместку за то, что я порвал с ней отношения. Я уверен, что если вы на нее немного нажмете, она скажет правду.

Молчание нарушил Джордж.



Патрик не удивился: ему с самого начала казалось, что в рассказе Жанетты есть какая-то фальшь. Ну ничего, при случае можно будет ею заняться, если потребуется. Скорее всего, вопрос по поводу алиби Никласа сделается излишним после допроса, который состоится во второй половине дня.

— Возражаем ли мы? — повторил он слова незнакомца. Его лицо побагровело.

Супруги поднялись и стояли, взявшись за руки. Внезапно у Никласа зазвонил мобильный телефон. Он вышел в коридор, чтобы ответить, и вскоре на его лице появилось растерянное выражение.

«Какой идиотский у него вид! — подумала Мэри, взглянув на брата. — Точно телок. Покрасневший от злости телок».



— В больницу? Сейчас? Не волнуйся, пожалуйста, мы сейчас же приедем.

— Возражаем ли мы? — Что за наглая скотина! Джордж старался взвинтить своё праведное негодование. — Да, мы возражаем. И я просил бы вас…



Он обернулся к Шарлотте, которая вместе с Патриком остановилась в дверях:

Мэри разразилась хохотом.



— Стигу неожиданно стало хуже. Его везут в больницу.

— Мы вовсе не возражаем, — сказала она. — Ни капельки. Лицо её брата стало ещё красней.



— Что ты хочешь этим сказать, Мэри? — разъярённо спросил он. («Всегда весёлым быть…» — напевал воинственный юноша, уносясь все дальше и дальше от них.) — Здесь частное владение.



Патрик смотрел им вслед, пока супруги быстрым шагом удалялись по коридору. Неужели еще одна беда на их голову?

— Но мы нисколько не возражаем, — повторила она, глядя не на брата, а на незнакомца. — Нисколько, когда люди говорят об этом так прямо и честно, как вы. — Она улыбнулась ему; но лицо юноши оставалось по-прежнему гордым и строгим. Посмотрев в его серьёзные блестящие глаза, она тоже стала серьёзной. Она сразу поняла, что дело здесь не шуточное. Оно будет иметь важные последствия, значительные последствия. Почему важные и в каком смысле значительные, она не знала. Она только смутно ощущала всем своим существом, что здесь — дело не шуточное.





— До свидания, — сказала она изменившимся голосом и протянула руку.



Незнакомец на секунду заколебался, потом взял руку.

В поисках прибежища он пришел в церковь. Слова Асты все вертелись в голове, точно рой разъяренных ос. Весь его мир рушился, а ответы, которые Арне надеялся найти в храме Божьем, все не шли к нему. Он сидел в первом ряду, и вдруг ему показалось, что стены сдвигаются вокруг. Померещилось ему только или действительно у распятого Иисуса появилась на лице издевательская ухмылка, которой он не замечал раньше?



— До свидания, — сказал он. — Я выберусь из парка как можно скорей. — И он быстро зашагал прочь.

Какой-то шум за спиной заставил его резко обернуться. Припозднившиеся немецкие туристы, громко разговаривая, зашли в церковь и принялись лихорадочно щелкать фотоаппаратами. Это стало последней каплей, переполнившей чашу его терпения.



— Что за чертовщина! — сердито набросился на сестру Джордж.



Арне встал во весь рост и заорал на них, брызгая слюной:



— Убирайтесь отсюда! А ну, пошли вон! Вон отсюда!

— Придержи язык! — раздражённо ответила она.



Туристы не поняли ни словечка, но тон, в котором они были произнесены, не оставлял места для сомнений, и они испуганно выскочили за дверь.



Довольный тем, что наконец-то смог показать свою власть, Арне снова сел на скамью, но издевательская усмешка Христа тотчас же вернула его в прежнее мрачное настроение.

— Да ещё подавать ему руку! — не успокаивался он.



Одного взгляда на кафедру проповедника хватило, чтобы вдохнуть в него новое мужество. Пора сделать то, что давным-давно следовало совершить.



— Чистокровный плебей, не правда ли? — вставил воинственный юноша.





Она молча посмотрела на одного, потом на другого и пошла вперёд. Боже, до чего они неотёсанные! Юноши шагали следом за ней.



Жизнь так несправедлива! Отчего ему так тяжело все доставалось, с самого рождения всего приходилось добиваться с таким трудом? Эрнсту ничего не давалось даром. Никто не хотел замечать его способностей. Он просто не понимал, что творится с людьми! В чем дело? Почему на него всегда косо смотрят, шепчутся за спиной, лишают продвижения, которого он, по совести, заслуживает? И так шло всегда. Еще в начальной школе все сговорились против него: девчонки хихикали, мальчишки колотили на пути домой после уроков. Даже когда его отец упал и напоролся на вилы, никто ему не посочувствовал. Он знал, о чем судачили тогда злые языки по домам — будто бы его бедная матушка была к этому как-то причастна. Ни стыда ни совести у людей!

— Когда же наконец Мэри научится вести себя прилично! — возмущался Джордж.



Воинственный юноша издал какое-то осуждающее мычание. Он любил Мэри; но и он должен был признать, что иногда она вела себя до крайности эксцентрично. Это был её единственный недостаток.

Эрнст думал, что все станет лучше, когда он закончит школу и выйдет в настоящий мир взрослых людей. Он выбрал профессию полицейского, чтобы показать всем, какой он молодец, но, прослужив двадцать пять лет, вынужден был признаться себе, что его ожидания не оправдались. Но никогда еще он не оказывался в таком дерьме, как сейчас. Ну кто бы подумал, что Кай может иметь отношение к таким делам! Они же играли с ним в карты. Кай был хороший парень и вообще один из немногих, кто с ним водился. Да и мало ли было таких историй, когда ни на чем не основанные обвинения загубили жизнь невинного? А уж Эрнст, конечно, никогда не отказывался по-приятельски оказать услугу хорошему человеку. Разве можно его за это осуждать? Ну, подзадержал он телефонограмму из Гётеборга и не доложил сразу о ней начальству, но как же они не хотят понять, что он поступил так из самых лучших побуждений! И все это отрикошетило прямо в него! Надо же быть таким невезучим! Эрнсту хватало ума понять: вчерашнее самоубийство мальчишки усугубит его и без того незавидное положение.



— Подавать руку этому нахалу, — продолжал ворчать Джордж.



Но пока он сидел в своем кабинете, осужденный на одиночество, словно сибирский ссыльный, ему вдруг пришло озарение — как изменить ситуацию в свою пользу. Он задумал сделаться героем дня и раз и навсегда поставить на место сопливого щенка Хедстрёма, показав ему, кто тут самый опытный полицейский. Эрнст отлично видел, как во время собрания группы Хедстрём возвел глаза к потолку, когда Мельберг посоветовал ему повнимательнее приглядеться к городскому сумасшедшему. Но что одному здорово, другому смерть. Если Хедстрём выбирает в качестве пути к раскрытию убийства не четырехполосное шоссе, а проселочную дорогу, то придется Эрнсту за него постараться и, не жалея живота, самому рвануть к цели по скоростной трассе. Всякому же ясно, что преступник не кто иной, как Морган, а найденная в его доме куртка девочки окончательно снимает все сомнения.

Так они встретились в первый раз. Мэри было в то время двадцать два года, Марку Рэмпиону — на год меньше. Он окончил второй курс Шеффилдского университета и приехал на летние каникулы в Стэнтон. Его мать жила в станционном посёлке. Она получала небольшую пенсию — её покойный муж был почтальоном — и подрабатывала шитьём. Марк получал стипендию. Его младшие и менее способные братья уже работали.



Больше всего он обрадовался гениальной простоте своего плана. Он заберет Моргана для допроса, моментально добьется его признания, и тем самым убийца будет схвачен. В то же время он покажет Мельбергу, что умеет прислушиваться к точке зрения начальства, тогда как Хедстрём будет изобличен не только в некомпетентности, но и в недоверии к мнению руководства, а ему, Эрнсту, наверняка вернут утраченное благорасположение.



— Весьма замечательный молодой человек, — повторял ректор, когда он несколькими днями позже вкратце излагал биографию Марка Рэмпиона.

Он поднялся и несвойственной ему энергичной походкой направился к двери. Сейчас он произведет полицейскую операцию высшего качества. В коридоре он внимательно огляделся, проверяя, не заметит ли кто-нибудь, как он отправится в путь, но горизонт был чист.



В доме ректора был устроен благотворительный базар и вечер. Ученики воскресной школы поставили на открытом воздухе маленькую пьесу. Автором был Марк Рэмпион.



~~~

— Он написал её совершенно самостоятельно, — уверял ректор собравшееся общество. — И к тому же мальчик недурно рисует. Его картины, пожалуй, немного эксцентричны, немного… гм… — Он запнулся.



Гётеборг, 1957 год

— Непонятны, — пришла ему на помощь дочь, с улыбкой представительницы буржуазии, гордящейся своей непонятливостью.





— …но очень талантливый, — продолжал ректор. — Мальчик — настоящий лебедёнок Тиза [68], — добавил он с застенчивым, слегка виноватым смешком: он питал пристрастие к литературным намёкам. Собравшиеся представители высшего общества снисходительно улыбнулись.



Стоя под проливным дождем, Мэри ничего не чувствовала — ни ненависти, ни радости, только холодную пустоту, которая заполонила все ее существо от поверхности кожи до самой последней косточки.



Вундеркинд был представлен обществу. Мэри узнала незнакомца, вторгшегося в их владения.

Рядом всхлипывала мать. Она выглядела еще элегантнее, чем обычно, — черный траурный наряд был ей к лицу, и красота ее, отдававшая сейчас чем-то трагически-театральным, привлекала всеобщее внимание. Дрожащей рукой она бросила на гроб супруга одинокую розу, а затем, рыдая, упала в объятия Пера-Эрика. Позади них стояла его жена, на чьем заурядном лице было написано сострадание. К своему счастью, она пребывала в полном неведении о том, как часто ее муж держит в объятиях женщину, которая сейчас орошает слезами его пиджак.



— Мы уже встречались с вами, — сказала она.



Дождь холодил щеки девочки, но на лице не дрожал ни один мускул. На негнущихся ногах она прошла несколько шагов до вырытой ямы и попыталась выпрямить пальцы, чтобы бросить розу, которую держала в руке. Чудовище внутри шевельнулось, будто побуждая к действию. Ей удалось поднять руку с розой и вытянуть над мокрым гробом, блестящим на дне ямы. Затем она, точно в замедленной съемке, увидела, как пальцы разжались, отпустив колючий стебель, и роза нестерпимо медленно стала падать на черную крышку. Ей показалось, что падение цветка отдалось гулким стуком, но никто не шелохнулся, и она решила, что это гудело у нее в голове.

— Когда я занимался эстетическим браконьерством в вашем имении.



— Можете это повторить, когда вам вздумается.

Простояв там, как ей показалось, целую вечность, она почувствовала, как кто-то легонько дотронулся до ее локтя. Жена Пера-Эрика ласково ей улыбнулась и кивнула, показывая, что пора уходить. Впереди шли все участники похорон во главе с Агнес и Пером-Эриком — он обнимал маму за плечи, а она на ходу опиралась на его руку.



При этих словах он улыбнулся, немного иронически, как показалось ей. Она покраснела, испугавшись, что её слова звучали покровительственно.



Мэри покосилась на женщину рядом с собой и насмешливо подумала: как та могла быть такой наивной и глупой, чтобы не замечать ауру сексуального напряжения, окружавшую эту пару. Девочке было только тринадцать лет, но она видела это так же ясно, как струи падающего дождя. Ничего, скоро эта дуреха поймет, как обстоит дело в действительности.

— Думаю, впрочем, что вы продолжали бы браконьерствовать и без приглашений, — добавила она с нервным смешком.



Он ничего не ответил, но кивнул головой, все ещё улыбаясь.

Порой она чувствовала себя гораздо старше своих лет и взирала на человеческую глупость с таким презрением, до какого редко доходят подростки. Но ведь у нее была такая замечательная учительница! Мама очень хорошо втолковала ей, что все думают только о собственном благополучии и что каждый сам должен добиваться всего, что хочет получить от жизни. Не позволяй никому встать у тебя на пути, внушала ей мама, и Мэри стала отличной ученицей. Теперь она чувствовала себя достаточно умудренной и опытной, чтобы добиться от мамы заслуженного уважения. Как-никак, она доказала ей всю меру своей любви. Разве она не принесла ради нее величайшую жертву? Платой с процентами за это станет любовь, это она знала. Никогда больше ей не придется сидеть в подвале, наблюдая, как растет во тьме чудовище.



Подошёл отец Мэри. Он рассыпался в похвалах, которые, как стадо слонов, растоптали маленькую изящную пьесу Рэмпиона. Мэри стало больно. Все это не то, совершенно не то! Она это чувствовала. Но все несчастье в том, поняла она, что сама она тоже не сумела бы придумать ничего лучшего.



Ироническая улыбка не сходила с уст Рэмпиона. «Какими дураками он всех нас считает», — говорила она себе. Потом подошла её мать. На смену «чертовски здорово!» пришло «как прелестно». Это было так же скверно, так же безнадёжно некстати.

Краем глаза она заметила, как озабоченно за ней наблюдает жена Пера-Эрика, и, спохватившись, быстро убрала с лица невольно возникшую широкую улыбку. Хранить внешние приличия очень важно, мама часто так говорила. А мама всегда права.



Когда миссис Фелпхэм пригласила его к чаю, Рэмпион сначала хотел отказаться, но так, чтобы его отказ не показался грубым или оскорбительным. По существу, ведь эта дама была полна добрых намерений. Только выглядело это довольно нелепо. Деревенский меценат в юбке, все меценатство которого ограничивалось двумя чашками чая и ломтиком сливового пирога. Её роль была комическая. Пока он колебался, к приглашению матери присоединилась Мэри.



— Приходите, — настойчиво сказала она. Выражение её глаз и улыбка были таковы, словно она забавлялась этой идиотской ситуацией и в то же время просила у него прощения. «Но что я могу сделать? — казалось, говорила она. — Только просить прощения».



— Я с удовольствием приду, — сказал он, обращаясь к миссис Фелпхэм.

~~~



Назначенный день настал. Рэмпион явился, все в том же красном галстуке. Мужчины были на рыбной ловле; его приняли Мэри и её мать. Миссис Фелпхэм старалась быть на высоте положения. Местный Шекспир безусловно должен интересоваться драматургией.

Завывание сирен доносилось до него как будто издалека. Он хотел подняться и потребовать, чтобы «скорая» повернула назад и отвезла его снова домой, но тело не слушалось, а когда Стиг хотел заговорить, из его уст вырвался только какой-то хриплый звук. Над ним склонилось озабоченное лицо Лилиан:



— Как вам нравятся пьесы Барри? — спросила она. — Я от них в восторге. — Она разговаривала; Рэмпион отмалчивался. Он открыл рот только тогда, когда миссис Фелпхэм, потеряв надежду услышать от него хоть слово, поручила Мэри показать ему сад.

— Тсс, не пытайся говорить. Побереги силы. Скоро мы приедем в Уддеваллу.



— Боюсь, что ваша мать сочла меня очень нелюбезным, — сказал он, когда они шли по гладкой, вымощенной плитами дорожке среди розовых кустов.

Он неохотно бросил попытки сопротивляться. На это у него не хватало сил. Боль по-прежнему не отпускала и стала злее, чем когда-либо.



— Ну что вы! — с чрезмерной сердечностью возразила Мэри. Рэмпион рассмеялся.



Все произошло так быстро. С утра он чувствовал себя очень бодро и даже согласился немного поесть. Но потом боль начала все больше усиливаться и под конец стала нестерпимой. Когда Лилиан около полудня поднялась к нему с чашкой чая, он уже не мог говорить, и она от испуга выронила поднос. И тут завертелась эта карусель — вой сирен за окном, топот ног на лестнице. Чьи-то руки бережно переложили его на носилки и погрузили в машину «скорой помощи». Затем езда на полной скорости, но это он уже слабо сознавал.

— Благодарю вас, — сказал он. — Но все-таки она сочла меня нелюбезным. Потому что я и в самом деле был нелюбезен. Я был нелюбезен, чтобы не показаться ещё более нелюбезным. Лучше молчать, чем высказывать вслух то, что я думаю о Барри.



Страх перед больницей, где он все-таки очутился, был даже хуже, чем боль. В мыслях все время вставала картина лежащего на больничной койке отца, ставшего таким маленьким и жалким, совсем не похожим на того шумного, веселого мужчину, который подбрасывал его до потолка, когда он был маленьким, и шутливо боролся с ним, когда он немного подрос. Стиг знал, что теперь он умрет. Если уж попал в больницу, то это только вопрос времени.



— Вам не нравятся его пьесы?

Он хотел протянуть руку и погладить Лилиан по щеке. Как недолго им выпало прожить вместе! Конечно, между ними случались разногласия, а однажды дошло и до крупной ссоры, тогда он даже думал, что они расстанутся, но все обошлось и они помирились. Теперь ей придется искать кого-то другого, с кем доживать свой век.



— Пьесы Барри? Мне? — Он остановился и посмотрел на неё. Кровь прилила к её щекам: что она сказала? — Такие вопросы можно задавать здесь. — Жестом он показал на цветы, на маленький пруд с фонтаном, на высокую террасу с пробивающимися между камней заячьей капустой и обретиями и на серый строгий Дом в георгианском стиле. — А вы попробуйте спуститься в Стэнтон и задайте этот вопрос там. Мы там живём в мире фактов, а не отгораживаемся от реальности каменной стеной. Барри может нравиться только тем, у кого есть по меньшей мере пять фунтов в неделю дохода. Для тех, кто живёт в мире фактов, творчество Барри — оскорбление.

По Шарлотте и детям он тоже будет скучать. По ребенку, тотчас же поправил себя Стиг и почувствовал, как к сердцу подступила новая боль, уже не телесная. Это было единственное светлое пятно, которое он видел в происходящем: Стиг твердо верил в жизнь после смерти, которая будет лучше, чем на земле. Там он снова встретит девочку и узнает наконец, что же на самом деле случилось тем утром.



Наступило молчание. Они ходили взад и вперёд между роз, тех роз, за которые, чувствовала Мэри, она должна просить прощения. Но этим она только оскорбила бы его. Огромный породистый щенок бежал им навстречу, неуклюже подпрыгивая от радости. Она окликнула его, встав на задние ноги, щенок облапил её.



Его щеки коснулась рука Лилиан. Сознание покидало Стига, переходя в беспамятство, и он с чувством благодарности закрыл глаза. Хорошо, по крайней мере, уйти от боли.

— Пожалуй, я люблю животных больше, чем людей, — сказала она, защищаясь от его слишком бурных ласк.





— Что ж, они по крайней мере непосредственны, они не отгораживаются от мира стеной, как люди вашего круга, — сказал Рэмпион, раскрывая скрытую связь между её словами и предшествовавшим разговором.

Эрнст шел к домику Моргана, борясь с порывистым ветром. Энтузиазм его поостыл по дороге, но сейчас пробудился с новой силой. Добыча была уже почти у него в руках.



Мэри была приятно поражена тем, что он так хорошо понял её.

Властный стук в дверь возвестил о начале победоносного похода, и его решимость была вознаграждена, когда через несколько секунд послышались шаги и наружу выглянуло худое лицо Моргана.



— Мне хотелось бы знать больше людей вашего круга, — сказала она, — настоящих людей, которые живут не за стеной.

— Что тебе надо? — спросил он странным, монотонным голосом.

— Не извольте воображать, что я буду служить вам гидом из агентства Кука, — иронически ответил он. — Мы, видите ли, не дикие звери и не туземцы в странных костюмах или что-нибудь ещё в этом духе. Если вам угодно совершить благотворительное турне по трущобам, обращайтесь к ректору.



Этот прямой вопрос озадачил Эрнста, и ему потребовалось некоторое время, чтобы мысленно перестроиться.

Она густо покраснела.



— Ты должен поехать со мной в участок.

— Вы отлично знаете, что я говорю не об этом, — возразила она.



— Зачем? — спросил Морган, и Эрнст почувствовал, как в нем поднимается раздражение. Надо же, какой чудной тип!

— Вы в этом уверены? — спросил он. — Когда человек богат, ему трудно рассуждать иначе. Ведь вы просто не представляете себе, что значит не быть богатым. Как рыба. Может ли рыба представить себе, какова жизнь на суше?



— Нам нужно с тобой кое о чем побеседовать.

— Но, может быть, это можно узнать, если очень постараться?

— Вы увезли мои компьютеры. У меня нет больше компьютеров. Вы их забрали, — забубнил Морган, и Эрнст увидел выход из положения:

— Пропасть слишком велика, — ответил он.



— Именно потому. Поэтому ты должен поехать со мной. Для того, чтобы получить назад свои компьютеры. Мы с ними закончили. Ты понимаешь? — Эрнст был страшно доволен своей необыкновенной находчивостью.

— Её можно перешагнуть.



— Почему вы не можете сами их привезти? Вы же забрали их.

— Да, пожалуй, её можно перешагнуть. — В его тоне слышалось сомнение.



— Хочешь ты получить назад свои компьютеры или нет? — рявкнул Эрнст, терпение которого было уже на исходе.

Ещё несколько минут они разговаривали, прогуливаясь среди роз; потом Рэмпион посмотрел на часы и сказал, что ему пора уходить.



Немного поколебавшись и обдумав услышанное, Морган решил согласиться: надежда получить назад свои игрушки перевесила нежелание отправляться в незнакомое место.

— Но вы придёте ещё раз?



— Я поеду с тобой. Чтобы забрать мои компьютеры.

— А какой в этом смысл? — спросил он. — Это слишком похоже на визиты обитателя другой планеты.



— Не думаю, — ответила она и после небольшой паузы добавила: — Вероятно, вы считаете всех нас очень глупыми, не так ли? — Она посмотрела на него. Он поднял брови, он собирался возражать. Но она не позволила ему отделаться одной вежливостью. — Потому, что мы действительно глупы. Невероятно глупы. — Она засмеялась довольно уныло. В её кругу глупость считалась скорее добродетелью, чем недостатком. Чрезмерно умный человек рисковал уклониться от идеала джентльмена. Быть умным рискованно. Рэмпион заставил её задуматься над тем, действительно ли на свете ничего нет лучше джентльменского идеала. В его присутствии глупость не казалась ей чем-то завидным.



— Молодец! Хороший мальчик! — сказал Эрнст, в душе смеясь над идиотом.