— Я всерьез опасался не застать вас в Германии. Дело, которое привело меня сюда... в общем, это не заурядный случай, и, положа руку на сердце, мне важно его побыстрее довести до конца, понимаете?

— Понимаю. Ваше дело не терпит отлагательства. — Грубер развел руками. — У всех моих клиентов незаурядные случаи, и все они настаивают на срочности.

— И на соблюдении тайны, — добавил Гомес.

— Об этом я даже не упоминаю, потому что соблюдение тайны выгодно обеим сторонам. Но поговорим о срочности... Так как мои клиенты всегда спешат, то и я вынужден жить в вечной спешке, чтобы выполнить все их заказы. Завтра, к примеру, мне надо лететь в Лондон, чтобы заняться там одним деликатным поручением. Это весьма многообещающая сделка, которая, кроме того, входит в сферу интересов и возможностей моей группы.

— Завтра? — Гомес нахмурился. — Вы и впрямь хотите завтра лететь в Лондон?

— Хочу? В моем возрасте путешествие уже перестает быть развлечением. Даже самое комфортабельное. Разумеется, я полечу, если мне не помешает какое-нибудь более важное дело, которое заставит меня изменить планы и остаться.

Он замолчал и потянулся к рюмке.

— Вы сказали, более важное дело? — с облегчением произнес Гомес.

Он встал и подошел к дверям террасы.

— Итак, я вас слушаю. — Грубер кончиком языка облизнул губы. Он очень любил коньяк.

— Прекрасные цветы. Какое сочетание красок! У вас отличный садовник... Настоящий натюрморт! — Гомес обернулся и взглянул на хозяина дома. — Думаю, господин Грубер, что в Лондон вы завтра не полетите...

— Очень возможно... — в голосе Грубера звучало безразличие.

Гомес сел и перегнулся через стол.

— Мне уже дважды пришлось прибегать к вашей помощи, и я должен признать, что в обоих случаях вы выполнили взятые на себя обязательства точно и в срок. Впрочем, это вообще свойственно вашей нации.

-— Жаль, что вас сейчас не слышат представители Интерпола. — Грубер довольно усмехнулся. — Мне кажется, что международная полиция дорого бы дала за возможность услышать такую исчерпывающую характеристику моей персоны из уст одного из моих клиентов.

— Вот как? Разве они вами интересуются? — Господин Гомес был искренне удивлен.

— Разумеется они мною интересуются. А вы хотели бы, чтобы полиция была абсолютно тупа? Но кто бы тогда берег наше имущество и наши жизни? Нет, я стою за хорошую полицию, господин Гомес...

— Гм, — буркнул тот.

— Правда, — продолжал Грубер, — не за безупречную. Они следят за мною уже несколько лет и не перестанут до самой моей смерти. Боюсь только, что я не дам повода для ликования. Просто-напросто у них нет и никогда не будет таких доказательств, которые бы позволили им арестовать меня.

— Вы так уверены в себе?

— Да, уверен. Я за всю свою жизнь не совершил ни одного преступления. Я достаточно умен и достаточно богат для того, чтобы всегда иметь под рукой компанию отлично вышколенных ребят, которые работают вместо меня.

— Гм, — вновь буркнул Гомес. — Понимаю. Но не перейти ли нам к цели моего визита? Я собираюсь поручить вам очень сложное и запутанное дело.

— Сложных и запутанных дел нет. Есть скупые заказчики. Скромные денежные средства осложняют работу, большие облегчают ее, а очень большие способны творить чудеса. Я весь внимание.

Гомес молча полез в кейс и извлек из-под аккуратно сложенных сорочек внушительных размеров конверт. Этот конверт он протянул Груберу.

Тот раскрыл его, заглянул внутрь и вытащил три большие фотографии. Просмотрев снимки, он положил их на столик. Это были фотографии трех картин. Они явно принадлежали кисти одного мастера и изображали три мужских головы, увенчанных барочными коронами.

— Эти фотографии ни о чем вам не говорят? — прервал затянувшееся молчание Гомес.

Тогда только Грубер надел очки и наклонился над снимками.

— Рибера, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь. А еще что-нибудь вы о них можете сказать?

Хозяин кабинета выпрямился в кресле и покачал головой.

— Очень мало. Похоже, это три увеличенные фрагмента какой-то одной картины. Я не уверен, но, по-моему, в каталогах крупнейших музеев мира ее нет. Мне, во всяком случае, она не попадалась. Я бы запомнил эти лица.

— Это не фрагменты. — Гомес веером раскинул по столу снимки. — Это три отдельные картины, но написаны они были для одного человека и предназначались для одного интерьера. Рибера создал их по заказу неаполитанского вице-короля. Картины висели в домашней часовне правителя. Они олицетворяли собой поклонение трех королей младенцу Христу[1]. Я не знаю точно, было ли это желанием заказчика или же сам Рибера избрал столь интересное, но при этом не нарушающее сюжет решение. Ясно, что картины висели на стене в один ряд. Как видите, на каждой из них изображен один из трех королей, и все они глядят вверх, на ребенка, невидимого для зрителя. Находясь в часовне, друг возле друга, картины образовывали единое целое, а младенец Иисус угадывался за всем этим как нечто мистическое, открытое только возносящей молитвы душе. Именно так, мне кажется, следует понимать концепцию триптиха. Кроме того, на каждой из картин присутствуют особые символы, написанные, очевидно, по желанию вице-короля, который был весьма набожен. Приглядитесь повнимательнее к горностаевым воротникам королевских мантий. У первого короля воротник украшен какими-то полосками, у второго — колокольчиками, а у третьего — крохотными барашками. Поначалу же кажется, что это обычные горностаевые воротники. Это совсем как готические миниатюры! Трудно было ожидать такое у Риберы! Признаюсь, сам я немало удивился. Я видел две из этих картин. Они очень нежные, почти пастельных тонов, и главное, там напрочь отсутствуют риберовские контрасты, все эти яркие проблески во тьме. Чарующее, мудрое, зрелое искусство — скорее итальянское, нежели испанское. Рассказывают, что Веласкес, который побывал тогда в Неаполе, преклонил колена перед «тремя королями» и воскликнул: «Впервые в жизни мне жаль, что я не монарх. Ради таких картин я бы согласился даже короноваться!» Но с тех пор прошло уже триста лет...

Он замолчал.

— Ясно, — кивнул Грубер. — Триста лет — это почтенный возраст. Но что же стало с картинами потом? Где они сейчас? — И он длинным холеным пальцем коснулся одного из снимков.

— Все они дожили до наших дней. Две из них, — Гомес быстро протянул смуглую руку, взял две крайних фотографии и спрятал их в карман, — являются собственностью одного очень богатого южноамериканского коллекционера.

Грубер усмехнулся.

— Понятно. Владелец двух таких полотен должен быть просто одержим идеей заполучить и третье. Но добыть его не так-то просто, вот вы и явились ко мне. Или я неправ?

Гомес кивнул и едва заметно улыбнулся.

— Да, этот человек и впрямь мечтает о третьей картине. Он пригласил меня и во время разговора дал понять, что готов выложить большие деньги ради удовлетворения своей страсти.

Господин Грубер развел руками.

— Страсть к коллекционированию картин достойна всяческого уважения.

И умолк, выжидая. Но и Гомес хранил молчание. Наконец хозяин кашлянул.

— Что же препятствует исполнению желания вашего клиента? Вы сказали, что третья картина существует. Если она не хранится в каком-либо музее, то ее можно купить. Все в мире имеет свою цену, а вы, кажется, сказали, что ваш клиент очень состоятелен? Может быть, он не знает, где находится картина?

— Знает.

— Но разве он не попросил вас помочь ему осуществить сделку?

— Попросил.

— Тогда мне не очень ясна роль моей скромной персоны. Покупать вы умеете так же хорошо, как и я. Ваше имя знают на всех крупных аукционах, оно известно любому торговцу картинами. Ваша подпись стоит миллион долларов, а то и больше.

— Да, — вздохнул Гомес. — Без всякого хвастовства должен согласиться, что мне удалось осуществить несколько серьезных, даже весьма серьезных сделок, но в данном случае, к сожалению...

Он взял третью фотографию, с которой смотрело одухотворенное лицо короля-арапа. Черный лик был как бы пронизан таинственным сиянием, исходящим из верхнего угла картины.

— К сожалению, эта картина не продается. Поэтому я вынужден купить ее у вас.

Он положил фото обратно на стол и взглянул на Грубера.

— Я понял вас. — И Грубер с внезапно пробудившимся интересом принялся рассматривать снимок.

— Сколько вы готовы заплатить за эту картину?

— А вы не хотели бы вначале поинтересоваться, где она находится и с какими трудностями придется столкнуться вашим людям?

— Прежде всего меня интересует цена, — спокойно ответил Грубер.

— Мой клиент согласен заплатить за нее двести тысяч долларов.

— Вам или мне?

— Мне.

— Значит, мне вы предлагаете...

— Половину.

— Сто тысяч?

— Сто тысяч.

— Это немало, если речь идет о рядовой операции...

— Рядовая операция? Все зависит от ваших возможностей. Я лично ее таковой не считаю. Впрочем, не знаю, какую операцию вы назвали бы сложной.

— Ну, к примеру, если бы эта картина находилась в Польше или в какой-то другой коммунистической стране. Это всегда осложняет ситуацию, так как в игру вступают факторы, на которые мы не имеем никакого влияния.

— Значит, вы все же знали... — произнес Гомес. — Откуда?

— Это очень красивая картина, — улыбнулся Грубер. — Я действительно ее не видел, но ведь поляки издают книги о своих культурных ценностях, а мой книготорговец посылает мне едва ли не все, что публикуется в этой области где бы то ни было в мире. Музейные каталоги, буклеты, путеводители и прочее. Вы правы. У поляков эту картину купить невозможно. В коммунистических странах картины, являющиеся общественной собственностью, не продаются.

— Так вы беретесь? — спросил Гомес, и в его голосе прозвучало легкое нетерпение, в то время как лицо оставалось по-прежнему бесстрастным.

— Если я скажу «да», то завтра мне придется вместо Лондона лететь в Вену.

— В Вену?

— Мой восточноевропейский филиал расположен в Вене. В Восточной Европе, и тем паче в Польше, австрийцы воспринимаются совсем иначе, чем немцы. Я немедленно заказываю билет.

Он поднял трубку, но задержав палец на диске, спросил:

— Так вы сказали — сто пятьдесят тысяч долларов?

— Я сказал сто тысяч. Ведь вы пока даже не знаете, есть ли какая-нибудь надежда на успех...

— Детали меня сейчас не интересуют. Только деньги. Надо сколотить в Польше группу толковых людей, найти помощников, вывезти картину за рубеж и передать ее вам в руки. Все это дорого, сложно и опасно.

— А какие вы мне дадите гарантии в случае, если получите сто двадцать тысяч?

— Никаких гарантий. Сегодня вы заплатите двадцать тысяч долларов задатка, который вы теряете, если по каким-либо причинам откажетесь от сделки. Это все. Но между нами могу вам гарантировать, что... — он помедлил, — за сто тридцать тысяч картина будет у вас.

Он замолчал в ожидании ответа. Гомес не спешил. Наконец он полез во внутренний карман пиджака, вынул оттуда чековую книжку и положил ее на стол.

— Я принимаю ваши условия, господин Грубер!

Они обменялись рукопожатием, и Грубер набрал номер.

— Я хотел бы заказать билет на ближайший рейс в Вену. Когда? В четыре дня? Хорошо. Фамилия Грубер. Г — Грета, Р — Розамунда...

Глава вторая, в которой мы знакомимся с сотрудниками Интерпола, в особенности с опытным офицером Галероном, розовощеким, как младенец

Все преступники международного масштаба и некоторые из простых смертных знают, что штаб-квартира Международной криминальной полиции, сокращенно именуемой Интерпол, находится в Париже, на одной из элегантных улочек вблизи площади Звезды.

Господин Марсель Дидо, заместитель генерального секретаря Интерпола, — обладатель так называемой абсолютной памяти. Но это известно только нескольким его сотрудникам, ибо Дидо никогда не гнался за популярностью; он был спокойным, тихим и уравновешенным человеком. У него были веселые глаза и плавные жесты. Он походил на провинциального торговца, чьи дела идут столь успешно, что в один прекрасный день он сможет позволить себе закрыть магазин, поселиться в деревне и заняться выращиванием роз или разведением кур, которые будут брать призы на всяческих выставках.

Мало кто знает также, что в тридцати километрах от Парижа, в лесу между Сеной и Марной, стоит небольшой домик, возле которого вздымаются к небу три мачты антенн. Они посылают в эфир сотни шифрованных сообщений о деяниях лиц, находящихся вне закона. Эта радиостанция — уста и уши Интерпола, она собирает и распространяет информацию по всему миру.

Господин Дидо сидел в своем скромно обставленном кабинете, единственным украшением которого служил бронзовый бюст князя Монако Альберта, основателя Интерпола. Скульптура выглядела весьма реалистично, не было забыто даже любимое пенсне князя, и сейчас он глядел сквозь него на невысокого молодого блондина с розовым младенческим лицом, сидящего напротив господина Дидо. Звали этого человека Галерон, и был он, конечно, не младенцем, а офицером французской полиции, прикомандированным к Интерполу. Галерон специализировался на живописи. Он мог ответить на любой вопрос, связанный с подделкой картин, хотя ни разу в жизни не прикоснулся к кистям и палитре. Разумеется, интересовали его и кражи произведений искусства.

— Вы занимались этой голландской бандой, шеф, поэтому я решился действовать на свой страх и риск. Подумал, что лучше не отвлекать вас, — сказал он, оправдываясь.

— Грубер. — Дидо провел рукой по лбу. — Знакомое имя! Немец, не так ли? Коллекционер картин. Да-да, припоминаю. Несколько раз был причастен к кражам. Кажется, в контакте с «Синдикатом». Но это мы только предполагаем, никаких доказательств у нас нет. А в чем дело?—дружески улыбнулся он Галерону, — Что хотят от нас немцы?

— Немецкая полиция вот уже несколько лет очень интересуется господином Грубером. Несколько лет она, если можно так выразиться, следит за его здоровьем.

— Как видно, им никак не удается установить симптомы болезни, — засмеялся Дидо. — Продолжайте, пожалуйста.

— Вчера в Штутгарт, где живет господин Грубер, прилетел один известный торговец картинами из Южной Америки.

— Фамилия?

— Гомес. Энрике Гомес.

— Не знаю. Продолжайте.

Прямо с аэродрома он отправился к Груберу. Пробыл у него в гостях примерно два часа и улетел обратно в Южную Америку, а Грубер, в свою очередь, тут же вылетел в Вену.

— И чего им всем не сидится! Я лично самолет не выношу. Но это между нами. Что же было дальше?

— Немцы позвонили нам сразу же после отлета Гомеса. У него была пересадка в Париже, поэтому они решили беспрепятственно выпустить его из Германии, сделав вид, что там его визит никого не заинтересовал. Я получил телеграмму и немедленно поехал в аэропорт, чтобы присутствовать при досмотре, кстати, весьма вежливом, ручной клади господина Гомеса. В кейсе были обычные мелочи. Но помимо них там лежал большой конверт. Я заглянул внутрь и увидел три фотографии картин. Разумеется, я немедленно вернул их, ведь фотографии не должны занимать таможню. Через несколько минут Гомес улетел.

— Фотографии вы, конечно, пересняли?

— Естественно, шеф. Аппарат у меня был в часах. Думаю, Гомес вряд ли что заметил. По мнению большинства людей, микрокамеры существуют только в воображении сочинителей детективов.

— Снимки проявлены?

— Да, шеф. И я позволил себе вызвать для консультации профессора Дельгранжа.

— Хорошо, — кивнул Дидо. — Надеюсь, профессор поведал вам много интересного?

— Это как посмотреть, — вздохнул Галерон, — на фотоснимках запечатлены три картины Риберы. Две из них не так давно приобрел один южноамериканский миллионер. Третья находится в Польше и принадлежит Государственному музею.

— Это еще ничего не значит. Правда, Гомес тоже живет в Южной Америке, но жить с кем-то на одном континенте — не преступление.

— Да, шеф, но это еще не все. Эти картины являются составными частями единого целого, а это означает, утверждает профессор Дельгранж, что человек, имеющий две из них, наверняка мечтает заполучить и третью.

— Я знаю множество людей, у которых нет ни одной картины Риберы, и они хотели бы иметь хотя бы одну. Сколько стоит эта третья картина?

— Профессор утверждает, что каждый из «трех королей» стоит как минимум триста тысяч долларов.

— Гроши! Гм... значит, Грубер улетел в Вену? Вы осмотрели его багаж?

— Грубера обыскивали уже не однажды, и ни разу не удалось обнаружить чего-либо такого, что бросило бы тень на его незапятнанную репутацию.

— Вы выражаетесь сегодня несколько витиевато, Галерон.

— Возможно, шеф. Но мне не до смеха. Я уже получил известия из Вены. Грубера, естественно, ждали. За ним должны были следить...

Дидо хмыкнул.

— Человек, который знает, что за ним будут следить, всегда обеспечит себе отличное и незаметное прикрытие. Они его потеряли, верно?

— Верно. Он исчез. Сел в такси, за которым ехала в отдалении закамуфлированная радиомашина, которая потом передала его другой, а та в свою очередь третьей, чтобы Грубер не догадался, что его ведут...

— Они, конечно, считают, что это самый современный и ненавязчивый способ наблюдения за живым объектом, — иронически заметил Дидо. — Им бы еще черные бороды нацепить. Трое чернобородых гонятся за похитителем картин! Должен вам сказать, Галерон, что много лет я предвкушаю что-либо подобное. Но ничего такого, к сожалению, не попадается в том безбрежном море банальностей, которое являет собой мир преступников и полиции. Что же было дальше?

— Такси ни разу не остановилось. Ни на секунду. Но когда оно наконец подъехало к отелю, то выяснилось, что Грубера там нет.

— А чего они ждали? Неужели надеялись, что человек, который организует кражи картин по всему миру, покажет им свои бухгалтерские книги или же станет заключать свои сделки в присутствии нотариуса?

— Похоже на то, шеф. Австрийцы всегда удивляются, когда кто-то нарушает законы.

— Вы хотите сказать, что мы, в отличие от них, удивляемся, когда их кто-то не нарушает при малейшей же возможности? Продолжайте же.

— Это почти все. Как я уже сказал, Грубера в такси не оказалось. В нем сидела молодая элегантная женщина, стройная и невысокая, в то время как Грубер рослый, плотный, и ему лет шестьдесят, если не больше.

— Изумительное превращение!

— Молодая дама спокойно ушла, потому что у ее преследователей не было оснований или же приказаний для проверки у нее документов. Такси все-таки под каким-то предлогом осмотрели, но Грубера там, ясное дело, не нашли, хотя заглянули даже в багажник.

Молодой человек невольно улыбнулся, но тут же вновь принял серьезный вид.

— Итак, он бесследно исчез. — Дидо понимающе кивнул. — И теперь немцы вместе с австрийцами озабочены тем, что Грубер сидит себе где-то в Вене и инструктирует своих молодцов. Так, Галерон?

— Похоже что так, шеф.

— А вы что обо всем этом думаете?

— Я думаю то же самое. Мне кажется, что у Грубера не могло быть иной причины отрываться от преследования. Поездку в Вену он заранее не планировал, потому что заказал билет прямо при Гомесе из своей виллы. Немцы все тщательнейшим образом проверили.

— Итак, что мы имеем? Гомес прилетает из Южной Америки к Груберу и привозит с собой фотографии трех полотен Риберы, причем два из них находятся в коллекции его клиента, а третья, принадлежащая полякам, становится предметом переговоров двух знатоков. Расставшись с Грубером, Гомес возвращается в свою Южную Америку, а Грубер летит в Вену. Отсюда вытекает, что они ударили по рукам, и теперь дело только за тем, чтобы украсть польского Риберу и передать его миллионеру — нанимателю Гомеса.

— Конечно, шеф. Это, кажется, ясно. Кроме того, Вена совершенно естественный плацдарм для банды, орудующей в Польше. В австрийскую столицу ведет множество следов, и, можно полагать, туда свозятся для передачи клиентам произведения искусства, похищенные не только в Восточной Европе, но и в Италии. Впрочем, в данный момент это не столь важно...

— Верно, — опять кивнул Дидо. — Сейчас важнее всего необычайно четкий след, оставленный похитителями еще до преступления.

Признаюсь, шеф, меня это смущает. Грубер никогда не оставлял за собой даже тени того, что можно было бы назвать следом. Самым примечательным представляется мне вот что: и немецкая полиция, и Интерпол прекрасно знают Грубера как авантюриста высочайшего класса: вероятно, что именно он возглавляет ту огромную банду, жертвами которой пали в последние годы несколько европейских музеев. При этом, как видите, он нимало не встревожен, живет в покое и довольстве и чувствует себя отменно. Абсолютно ясно, что для его ареста, судебного процесса, вынесения приговора и ликвидации всей группы потребуются железные доказательства, чтобы их не могла опровергнуть целая армия адвокатов, которую мобилизует Грубер в момент опасности. То же, что мы имеем сейчас, как-то слишком просто, правда?

— Не так-то и просто, — покачал головой Дидо. — Даже если бы мы наверняка знали, что Гомес прилетел к Груберу и предложил ему круглую сумму за «Третьего короля», даже если бы мы были уверены, что Грубер согласился на эту сделку и отправился в Вену обговаривать со своими компаньонами ее детали, то это само по себе еще ничего не значит. Во-первых: как известно, Грубер в Вене бесследно исчез через несколько минут после прилета, и австрийская полиция никогда в жизни не докажет, что он появился в Австрии не за тем, чтобы, к примеру, послушать старый вальс в одном из тех прелестных крохотных ресторанчиков над Дунаем, которые, скажу вам по секрету, я сам обожаю. Во-вторых: допустим, что польская картина похищена... Ведь и тогда ни один прокурор в Европе не возьмется выступить с обвинением против Грубера, который, держу пари, будет в день похищения или на яхте, бороздящей воды Средиземного моря, или на обследовании в солиднейшей штутгартской клинике. И хоть бы мы даже раскинули сеть и некто, пожелавший украсть «Третьего короля», попал в руки польской полиции, гарантирую вам, что на следствии он и словом не обмолвится о Грубере. Много раз члены этой банды оказывались на скамье подсудимых, и хотя всегда было абсолютно ясно, что орудовали они не в одиночку, никто из них не выдал своих сообщников. Они исходили из того, что лучше отсидеть и вернуться потом под опеку своей организации, чем дать показания, выйти на волю — и погибнуть в первом же закоулке. Эти люди, Галерон, не продают из принципа. Каждый знает: пока они отбывают наказание, их семьи не голодают. А еще им известно, что за молчание их ждет награда, а за болтливость по их законам полагается возмездие, которого не избежать.

Банда, обладающая такими связями и капиталами, всегда сумеет настигнуть предателя, скрывайся он хоть _в экваториальных джунглях или в эскимосском иглу в полумиле от полюса. Если бы дело обстояло иначе, милый мой Галерон, то Грубер не гулял бы сейчас по Вене, а давно бы отдыхал в тюрьме одного из континентов нашей не такой уж маленькой планеты.

— Это все так, шеф, но...

— И еще кое-что. Вся ваша гипотеза зиждется на одном-единственном факте — на содержимом конверта, найденного в чемоданчике этого самого Гомеса. Так?

Галерон кивнул.

— А вам не приходило в голову, — продолжал Дидо, — что такая старая лиса, как Грубер, мог просто предвидеть обыск ручной клади Гомеса? Он мог дать ему три заранее заготовленные фотографии, а разговор их при этом шел о какой-нибудь не известной нам картине, находящейся в Тироле, Милане или даже здесь, у нас под носом, в Париже.

— Да, шеф. Я тоже подумал: не хотят ли они нас таким образом пустить по ложному следу? Но...

— Но...

— Но они могли пренебречь осторожностью. Такое вполне вероятно. Гомес, насколько я знаю, в ладах с законом. Почему он должен был ожидать, что международная полиция столь быстро отреагирует? В конце концов, судя по тому, что Грубер заказывал билет на самолет в Вену прямо при своем госте, он понятия ни о чем не имел до появления Гомеса, который показал эти три фотографии и обратился к Груберу с предложением. Сомневаюсь, что дела подобного рода предварительно обсуждаются письменно. Кроме того, шеф, даже если это и ложный след, то... — он запнулся и замолчал.

— Вы хотите сказать, что мы ничего не теряем, потому что ложный след — это тоже след, а еще вчера у нас не было и того?

— Да, шеф, именно так. Надо идти по следу, не думая о том, ложный он или нет.

— А вы точно знаете, что хотите сказать словами «пойти по следу»?

— У меня пока нет подробно разработанного плата, но, полагаю, для начала надо заняться этой картиной, так как Грубер тоже наверняка ею займется. Самого же Грубера я предлагаю на время выбросить из головы, но при этом не забывать о нем, если можно так выразиться. Пускай себе спокойно живет на своей шикарной штутгартской вилле, не страдая от бессонницы и отсутствия аппетита, в уверенности, что ни один полицейский в Европе не может положить ему на плечо руку и произнести ту заветную формулу, которую он уже давно должен был бы услышать. Пускай...

— Отлично, Галерон. Вам бы писать дешевые романы для юных девиц. Вы склонны к мелодраме и не заставите своих читательниц перенапрягать мозги. Я чуть не прослезился. Но что же дальше? Разумеется, надо сообщить полякам о возможном похищении картины. К сожалению, я не вижу никакой связи между этим фактом и самочувствием герра Грубера. Не считаете же вы, что этот добропорядочный господин вылетит в Польшу и даст поймать себя служителям закона при попытке вынести под полой «Третьего короля»! С моей точки зрения, прежде чем входить в контакт с поляками, следует сделать еще кое-что со своей стороны.

— Простите, шеф, у меня есть один план...

И Галерон пустился в объяснения. При этом его лицо все так же сохраняло младенчески невинное выражение, лишь щеки порозовели чуть больше. Когда он закончил, Дидо — теперь уже без тени иронии — произнес:

— Весьма разумно. Я во всем согласен с вами.

Галерон совсем зарделся, так как шеф нечасто хвалил своих сотрудников.

Спустя десять минут радиостанция Интерпола передала в эфир шифрованное сообщение.

Глава третья, из которой мы в частности узнаем, что думает о полиции господин Грубер

Герр Грубер довольно улыбался. Через открытое окно в комнату лился уличный шум: свист сотен шин, скользящих по асфальту, шаги и прочая смесь городских звуков, плывущих в вечернем сумраке над крышами домов. Прямо против окна пульсировала ярко-красная неоновая надпись, рекламирующая очарование тех женщин, которые пользуются шампунем Э-Л-И-Д-А, Э-Л-И-Д-А, Э-Л-И-Д-А...

Комната хотя и была в мансарде, тем не менее имела внушительные размеры. Розовая настольная лампа с шелковым абажуром скупо освещала лица троих мужчин, сидящих напротив Грубера. Они тоже довольно улыбались.

— Вы и меня обвели вокруг пальца, ведь я чуть было не погнался за такси, чтобы выяснить, не следят ли за вами, — сказал младший из троих, высокий, лет тридцати пяти мужчина солидной наружности с красивыми холеными руками. — Все было проделано просто виртуозно! — Он рассмеялся, и в его смехе послышалось восхищение.

— Я повторяю вам много лет, дорогие мои, что полицейские — это большие дети, — серьезно произнес Грубер. — Мне кажется, что в полицию в основном идут служить мальчики, которые в каком-то смысле никогда не повзрослеют.

Разумеется, я говорю не о дорожной полиции, они-то такие же люди, как почтальоны или пекари, которые мечтают только об одном — честно заработать свой кусок хлеба. Речь о криминальной полиции. Эти парни начитались в детстве книжек о приключениях и о борьбе добра со злом. Они мнят себя героями, которые сражаются с легионом кровожадных бандитов, составляющих, по их мнению, так называемый преступный мир. В действительности же оказывается, что этот самый преступный мир, как и любой другой класс общества, а мы с вами, господа, безусловно, образуем особый класс, так как не входим ни в какой иной, — этот самый преступный мир тоже имеет свою верхушку. Этой элитой, этим цветком, расцветающим на бесплодной почве уголовного кодекса, — впрочем, не настолько бесплодной, чтобы цветок этот безвременно увял, — являются интеллектуалы, посвятившие себя битве с серостью будней. С серостью, проистекающей из того, что простой смертный в нашем мире получает за свой труд слишком мало для того, чтобы могла сбыться даже самая скромная его мечта о достатке и приятном проведении тех немногих лет, которые отпущены нам со дня рождения до старости. Так вот, оказывается, что уровень сознания человека, ставшего офицером полиции, гораздо ниже уровня упомянутой элиты. Именно поэтому полиция бывает столь беспомощна, когда сталкивается с нашей деятельностью... конечно, если мы сами не допустим какой-нибудь элементарной оплошности. Я говорил о разнице между детьми и взрослыми. Она кроется прежде всего в том, что взрослые, благодаря своему опыту и, если можно так выразиться, натренированности ума, лучше приспосабливаются к неожиданным ситуациям и быстро находят решение, а дети очень удивляются, когда происходит что-то непредвиденное, что-то, с чем им еще не доводилось сталкиваться, и не знают, как реагировать. Я прибегнул сегодня к простейшему трюку, которым пользуются все цирковые фокусники. Чтобы скрыть то или иное свое движение, они отвлекают внимание зрителей в другую сторону. Вот и я сел в такси, в котором, как мы это давным-давно разучили, сидела, сжавшись в углу, не видимая снаружи фрейлен Вельгауэр. Для того, чтобы водитель, если его спросят, мог засвидетельствовать, что нас с нею ничто не связывает, я сказал: «Ах, простите, я не заметил, что такси занято». Потом протиснулся мимо нее и вышел из машины с другой стороны. Я был уверен, что за мной следят, но скорее всего издали, чтобы не спугнуть меня. Я пригнулся, сделал два шага и уселся в следующее такси, открыв дверцу с противоположной стороны.

— Я это видел, — рассмеялся молодой человек. — Все произошло невероятно просто!

— Ну, конечно! В этом-то и состоит наше преимущество! Мы стремимся работать как можно естественнее, в то время как они от нас ждут всяческих чудес и хитростей. Раз машина была занята, я сел в другую. А так как я вышел с левой стороны, то логично было и во второе такси садиться оттуда же. Если бы полиция все-таки засекла меня, то я бы просто проехался с эскортом до гостиницы... Суть в том, что полиция никогда не поймет элементарной вещи: я отправлюсь на встречу с вами лишь если я уверен, что за мной нет хвоста. Но они же как дети, где им сообразить, что я уйду от них сразу же, в суматохе и сутолоке машин перед аэропортом. Они, видно, считали, что человек моего возраста уже неспособен на такие трюки. Зато теперь они руками разводят! Я прилетел в Вену абсолютно легально, и не существует такого закона, который предписывал бы гражданину другой страны находиться именно в том такси, где его желали бы видеть агенты австрийской полиции.

И Грубер расхохотался — молодо, раскатисто, самоуверенно. Остальные отозвались, как эхо, но стоило Груберу принять серьезный вид, как и они тут же посерьезнели. Их шеф уселся поудобнее и пренебрежительно махнул рукой.

— Впрочем, нам сейчас не до полиции. Перед нами куда более важное дело, просто эта история в аэропорту так меня насмешила, что я занял много времени ее пересказом. А ведь сегодня мне еще надо поселиться в какой-нибудь приличной гостинице, завтра утром я побываю на паре выставок и еще на художественном аукционе, но ни с кем из вас я больше не встречусь, так что спланируем и обговорим все сейчас же. К счастью, мы можем полностью положиться на наш архив, в котором, благодаря доктору фон Гейтцу, имеется практически полный перечень экспонатов и сотрудников любого европейского музея, не говоря о картотеке с данными о частных коллекциях. Курт, будьте любезны, опустите шторы, а вы включите проектор.

Со своих мест поднялись двое. Сразу после того, как тяжелые темные шторы были спущены и комната погрузилась в темноту, зажужжал проектор, и на стене возник желтый прямоугольник, осветивший небольшой экран.

— Попрошу номер первый, — послышался в темноте голос Грубера.

На экране появилось цветное изображение «Третьего короля» Риберы. Это был король-арап в своей великолепной мантии с маленькими золотыми колокольчиками.

Некоторое время все молчали. Потом Грубер заговорил. Говорил он тихо, и видно было, как любит он себя слушать. Голос звучал спокойно и уверенно, как если бы его обладатель был профессором искусствоведения, рассказывающим своим студентам секреты неаполитанских живописцев.

— Итак, эта картина ставит перед нами, господа, проблему, решить которую нам придется за несколько месяцев, а то и недель. Произведение это практически бесценно, но оно, безусловно, много теряет от того, что историческая судьба разлучила его с двумя остальными картинами, которые с ним составляли когда-то единое целое. Я не буду сейчас анализировать шедевр, созданный кистью великого Риберы, так как его достоинства интересуют нас только косвенно. Напрямую же нас интересуют лишь две вещи: как добраться до картины и как при этом обойтись без скандала.

Грубер помолчал и добавил:

— И мне и моим клиентам по многим причинам необходимо, чтобы намеченная операция была проведена без шума. Это, разумеется, сильно осложняет дело, потому что нам мало усыпить бдительность хранителей картины на короткое время; нужно будет обмануть ее раз и навсегда.

— Но это же невозможно, — раздался в темноте чей-то голос. — Не хотите же вы сказать, что хранитель музея или кто-то другой, отвечающий за картину, обнаружив пропажу, скроет этот факт?

— Разумеется, нет! Рассчитывать на помощь нашего противника, конечно, не приходится. Поэтому необходимо устроить так, чтобы он даже не догадался о похищении «Третьего короля».

— Но из того, что вы нам говорили, как-то не следует, что это одно из условий заказчика.

— А он и не ставил подобных условий. Это богатый человек, я бы даже сказал — очень богатый, который живет в одной из тех южноамериканских республик, где закон допускает зачастую весьма гибкую интерпретацию. Он наверняка сумеет пристроить свое приобретение так, чтобы и наслаждаться им и скрывать при этом от посторонних глаз. Нет, господа! Дело в другом. Если я хочу, чтобы пропажа «Третьего короля» прошла незаметно для поляков, то диктуется это исключительно заботой о нашей безопасности.

Грубер вновь помолчал. В его словах была большая доля правды, но не вся правда. Он давно уже жил трудной жизнью главаря одной из самых крупных и самых ловких преступных групп, какие когда-либо знала Европа, и он слишком высоко ценил свое умение руководить людьми, чтобы допустить грубейшую ошибку, заронив зерно сомнения в души тех, кто должен был выполнять его планы. А сам Грубер в настоящий момент сомневался. После визита Гомеса у него возникло неясное ощущение, что он что-то упустил. Долго он не мог понять, что всколыхнуло его сверхчувствительное подсознание. И понял он это только в самолете. Гомес привез ему три фотографии. Где же они? На вилле гость их не оставлял. Значит, взял с собой. Вот в чем упущение! Ведь если... Если кто-то вдруг увидел у Гомеса эти снимки, он мог прийти к выводу, что...

Хотя Грубер и твердил постоянно своим людям, что полицейские — это взрослые дети, но он все-таки знал: некоторые дети бывают умнее своих сверстников. И если долгие годы он искусно избегал многочисленных ловушек, то удавалось это лишь потому, что он всегда верно оценивал силы полиции всех стран, где его группа преступала закон. Ах, эти фотографии!.. Возможно, конечно, что они благополучно вернулись в Южную Америку. Ведь сами по себе они никакой опасности не несли. Полиция может во многом подозревать Грубера, но ничего конкретного ей пока не известно. Грубер принимает у себя на вилле десятки людей, большинство из которых — самые что ни на есть честные люди: музейные работники, искусствоведы и так далее. У него много прекрасных картин! И Гомеса он принимал совершенно открыто, не делая из этой встречи секрета. Да, но за ним следят. Это ему известно уже несколько лет. За ним следили в Штутгарте, в Вене, в общем, везде. Ему было шестьдесят, и он, если бы захотел, давно мог отойти от дел. Но он не хотел этого. Его богатство позволило бы ему прожить в роскоши и покое до конца дней. Но Грубер, хотя и любил роскошь, совершенно не мыслил себе жизнь на покое. А еще он верил в себя. Он был опытен, не совершал промахов, имел большие связи и сеть своих людей во всех европейских столицах. Нет, опасаться ему нечего. Разумеется, при условии, что он никогда не допустит ошибки. Если кто-нибудь чужой увидит эти фотографии, то завтра же утром польская полиция забьет тревогу. Можно, конечно, справиться у Гомеса... Но что это даст? Он-то наверняка помалкивал об этом деле. Вот только снимки...

М-да, значит необходимо выяснить, знают ли поляки, что их картине грозит опасность. Но польская полиция может действовать и незаметно. Следовательно, картину надо украсть так, чтобы даже поляки не догадались о похищении. Понадобится несколько месяцев тщательной подготовки. Грубер понимал, что в Польше следует мобилизовать маленькую, но хорошо организованную группу. Аккуратность требует времени. Гонорар был, конечно, значительным, но не деньги интересовали Грубера. Отказаться—это значит проиграть без борьбы, а Грубер не любил проигрывать и тем более сдаваться без боя. Он не мог сообщить своим людям об этих снимках. Тот, кто подозревает о западне, скован, им движет страх и в конце концов он чаще всего попадается.

— Для вас же будет лучше, если вы выберетесь из Польши с картиной, но не подняв при этом на ноги всю польскую полицию. Однако мы все обсудим позже, когда вы подробнее ознакомитесь с операцией и когда будет готов детальный план. Покажите, пожалуйста, следующий кадр...

Луч света, падающий на экран, на мгновение погас. Изображение «Третьего короля» исчезло, и на его месте возник замок в стиле барокко, стоящий в конце длинной подъездной аллеи.

— Замок, а вернее, деревня, где он расположен, называется Боры, — спокойно комментировал Грубер. — Это старая дворянская усадьба, сейчас там Государственный музей, что-то вроде заповедника, только в отличие от обычных музеев под открытым небом здесь демонстрируется образ жизни польской шляхты. Замок с его библиотекой, картинной галереей и прекрасным парком, в котором до сего дня сохранилась самая большая в Европе оранжерея, посещают ежегодно тысячи людей, хотя от замка до ближайшей железнодорожной станции около пятнадцати километров. К счастью, невдалеке пересекаются два оживленных шоссе, поэтому можно добраться до места на машине или на автобусе. Покажите нам третий слайд.

Изображение вновь поменялось. На экране появился темно-коричневый книжный шкаф с высокими дверцами, по обеим сторонам которого стояли два огромных глобуса, представляющие Небо и Землю. Слева от Земли, на некотором расстоянии от шкафа, находилась небольшая картина. Это и был «Третий король». Он висел примерно на уровне человеческого роста и был заключен в тяжелую золоченую раму, которая казалась тесноватой для этого полотна.

— Владельцы замка получили картину в подарок от русской царицы сто пятьдесят лет назад. С тех пор, если не считать нескольких ее отлучек к реставраторам, она так и висит в замковой библиотеке. Сейчас я ознакомлю вас с планом библиотеки, а потом мы изучим наши материалы о музее в Борах и о его персонале.

Должен, впрочем, предупредить, что информация могла отчасти устареть. Слайд номер четыре...

Глава четвертая, в которой пьют на службе

Комната была большая, но шкафы, стоящие вдоль стен и едва ли не достигающие потолка, значительно уменьшали ее. Посреди комнаты помещался стол, на нем же высилось несколько деревянных фигур. Они изображали сидящих людей, озабоченно подпирающих руками головы — точь-в-точь усталые путники, которые присели передохнуть, но не имеют сил встать и двинуться дальше.

Дверь, теряющаяся среди шкафов, резко распахнулась, и на пороге появилась девушка в форме поручика. Красивая блондинка с модной прической. Прямые длинные пряди спускались на погоны. В руке она держала какие-то бумаги.

— Вот твои акты, — сказала девушка, прикрывая за собой дверь. — Хотела бы я узнать, как они оказались у меня на столе, ведь здесь ясно написано: капитан Стефан Вечорек.

— Да ну их! — приглушенно прозвучало в ответ.

— А ты где? — Она никак не могла понять, откуда раздался голос. — Если ты собрался играть в прятки, то сначала надо сосчитать до двадцати, а потом крикнуть «можно!»

Капитан Вечорек тяжело поднялся с колен, аккуратно придерживая двумя пальцами потрепанную церковную хоругвь, на которой вышитый золотом святой Георгий пронзал красным копьем синего дракона.

— У нас считали до пятидесяти...

Он вздохнул и, отодвинув локтем распятие, положил хоругвь на стол.

— Один тип подучил троих парней, семнадцати, восемнадцати и девятнадцати лет, и они таскали ему все это. Платил он им сотню-другую, а сам продавал иностранцам по две тысячи. Позавчера на границе задержали одного англичанина, который вез три таких штуки. Он сразу же сказал, от кого их получил. Остальное было найдено при обыске.

— И что же?

— А ничего. Англичанин отбыл в Англию без наших святых, а этот тип сидит. Ребята пока тоже. Ума не приложу, что мне с ними делать. Они неплохие. Придется отпустить.

— Чтобы они начали все сначала?

— Ну нет. Я рассказал все их родителям, сам к ним пошел. Пешком, по морозу! Хорошо еще, что он сегодня не такой сильный. Матери плакали, дети тоже, хотя парни почти взрослые. Скверная история, — развел руками Вечорек, — а этого типа я передаю прокурору. Дело в общем-то заурядное. Фигурки святых из Краковского воеводства, несколько предметов церковной утвари из Бещад, вот и все.

— А это — об антиквариате, об этих коврах...

— Ладно. Придется съездить в Краков и во Вроцлав. Может, тебя послать? Прокатишься?

— Конечно. — Она встряхнула головой, и ее волосы разлетелись, но тут же вновь слились в единый поток. — Бог с ним, с морозом, все равно поехать куда-нибудь в командировку в сто раз приятнее, чем безвылазно торчать в Варшаве. Через неделю Рождество. Когда мне отправляться?

Вечорек собрался ответить, но его подчиненной так и не суждено было узнать, что он хотел ей сказать.

В дверях внезапно показалась голова дежурного:

— Капитан Вечорек и поручик Рогальская — к начальнику!

— Прямо сейчас?

— Наверное. Он не сказал — когда.

— Хорошо. Идем.

Голова исчезла. Вечорек опустил закатанные рукава рубашки, со вздохом подтянул галстук и надел китель.

— Как ты думаешь, Кася, что от нас надо старику?

— Узнаете в положенное время, гражданин, — бесстрастным служебным тоном, как при допросе задержанного, ответила поручик Катажина Рогальская.

Они вышли в коридор и у самой двери начальника оперативного отдела столкнулись с еще одним офицером.

— Совещание? В такое время? — капитан Тадеуш Пулторак был молодой, спокойный человек такого роста, что его, когда он бывал в штатском, нередко принимали за баскетболиста. Сослуживцы, Бог знает почему, прозвали его Телевизором.

— Иди первым, Телевизор, — вполголоса сказала Рогальская и отступила в сторону.

— Почему я? Отстаивай свои женские привилегии!— И Пулторак легонько толкнул дверь.

Через секунду все трое стояли в кабинете полковника. Зрелище, открывшееся их взорам, было настолько неожиданным, что в первый момент они просто-напросто онемели. Начальник отдела был, конечно, человеком вполне светским, но если бы кто-то сказал, его подчиненным, что их полковника можно застать пьющим на службе, то этот кто-то был бы объявлен безумным.

И тем не менее невозможное случилось.

Полковник в непринужденной позе, полуразвалясь, сидел в кресле, а напротив него, через стол, столь же удобно устроился молодой мужчина с розовым детским лицом и невинными голубыми глазами, одетый в серый элегантный костюм. Между ними стояли наполовину опорожненная бутылка красного вина и рюмки.

Едва лишь неизвестный увидел вошедшую женщину, он быстро поднялся, и полковник, чуть помедлив, последовал его примеру. Движением руки он остановил собравшегося докладывать Вечорека и сказал:

— Это — господин Галерон, комиссар французской криминальной полиции, прикомандированный к Интерполу. Он приехал к нам по делу, которое с сегодняшнего дня будет касаться вас троих; за этим я вас и вызвал. Кася, у секретарши есть рюмки. Скажи ей, чтобы дала нам еще три, ладно?

А молодой человек тем временем пожимал вошедшим руки, и мило улыбался, и радостно кивал, как будто во встрече с тремя офицерами угрозыска в здании Главного управления он усматривал неожиданный подарок судьбы. Катажина вышла и вернулась с рюмками. Полковник тут же наполнил их.

— Садитесь.

Он повернулся к гостю и бегло заговорил с ним по-французски. Вечорек едва заметно усмехнулся. Приезжий не мог знать, что полковник был сыном шахтера, который долго жил во Франции, а потом вернулся на родину. Если Галерон подумает, что все офицеры польской полиции свободно изъясняются на иностранных языках, то вскоре его ждет разочарование.

— Господин комиссар прилетел в Варшаву сегодня утром. Его приезду предшествовал обмен телеграммами между нашими управлениями. Суть дела в следующем: Интерпол получил несколько месяцев назад информацию, из которой следует, что одна из крупнейших преступных групп, специализирующаяся на кражах произведений искусства и известная под названием «Синдикат», в ближайшем будущем попытается похитить известную картину, находящуюся в Польше. Картина весьма ценная, она стоит несколько сотен тысяч долларов, и есть основания полагать, что один латиноамериканский миллионер готов заплатить большие деньги лицу, которое доставит ему это полотно. Агент миллионера прилетел в августе в Европу и встретился с неким господином Грубером. Подозревают, что он глава «Синдиката». Интерпол начал следствие и выяснил, что агент перед своим прибытием в Европу собирал информацию о нашей картине. Международная полиция очень рассчитывает на нашу помощь и хочет подстроить у нас в Польше западню для шефа «Синдиката». К сожалению, ни Интерпол, ни мы не знаем точно, кто, когда и как собирается выкрасть картину. Нам только известно, что у этой банды большие связи и отличные специалисты, превосходно проводящие подобные операции, так как, судя по тому, что рассказал мне комиссар, — тут он повернулся к французу, который не замедлил улыбнуться и вежливо кивнуть, хотя скорее всего не понял ни слова, — эта группа совершила множество грандиозных ограблений, но осталась пока безнаказанной, а если и удается схватить участника какого-либо из этих преступлений, то он молчит как рыба, и след обрывается на нем. По наблюдениям Интерпола, удар «Синдиката» последует вот-вот. Поэтому мы за последние сутки выработали совместный план, для выполнения которого Интерпол передает нам один предмет. Он здесь, — и полковник указал на свой письменный стол. Там лежал плоский квадратный чемоданчик.

Галерон негромко кашлянул, и начальник, замолчав, повернулся в его сторону. Указательным пальцем правой руки француз коснулся золотых часов на левом запястье.

— Господин комиссар сегодня же должен вернуться в Париж, его самолет улетает через час.

Полковник взял свою рюмку. Галерон с каждым чокнулся, всем мило улыбнулся и вышел из кабинета вместе с его хозяином, который в дверях дал подчиненным знак дожидаться его.

Дверь захлопнулась.

— Вы что-нибудь поняли? — спросила Рогальская.

— Пока нет... — сказал капитан Пулторак, поднял бутылку и осмотрел ее на свет. — Тут еще кое-что осталось. Предлагаю до возвращения старика закрыть хотя бы это дело.

Они осушили рюмки и аккуратно поставили их на столик — в тот самый миг, когда начальник оперативного отдела взялся за ручку двери.

Глава пятая, в которой господин Грубер ратует за воровскую честь

С тех пор, как герр Грубер побывал здесь в последний раз, прошло четыре месяца, однако ничего в обстановке не изменилось. За окном в сгущающихся сумерках пульсировал ярко-красный неон, славя женщин, которые моют волосы шампунем Э-Л-И-Д-А, Э-Л-И-Д-А...

Слабый свет пасмурного зимнего дня падал на лица троих мужчин, которых Грубер оставил в этой самой комнате четыре месяца назад.

Грубер сидел там же, где и в прошлый раз. Вот только экран, прежде висевший на стене, был свернут, и его место занял «Третий король».

— Гельмут, — обратился Грубер к одному из мужчин, указывая на картину. — Вы знаете, что я не очень щедр на похвалы. В нашем деле лучшая награда — это солидная доля прибыли. Но сейчас мне хочется поздравить вас. Вы действовали блестяще, и «Синдикат» никогда этого не забудет. Вы нашли, образно выражаясь, союзника в самом сердце неприятельской твердыни. Фотографии и материалы, которые вы привезли из своей поездки, позволили нам закончить приготовления к операции в сравнительно короткий срок.

— Спасибо, шеф, — ответил Гельмут и покраснел. — Я только выполнил свой долг.

Грубер жестом прервал его.

— Сработано действительно превосходно. Благодаря вам мы заполучили копию, которую даже трудно назвать копией. Ни применение кремниевой лампы, ни какой-либо другой современный метод анализа холста и красок не вскроет ни малейшего отличия ее от оригинала Риберы. И теперь перед нами стоит только одна задача — провезти нашу картину в Польшу, заменить ею оригинал и возвратиться в Вену с подлинным «Третьим королем». Тогда заказ будет выполнен, останется только передать товар клиенту. Помню, когда мы в последний раз собирались здесь, разговор шел о том, как избежать скандала и не всполошить польские органы. Вот вам ответ.

Вытянутая рука Грубера описала широкий полукруг. Указательный палец остановился перед вдохновенным лицом черного короля, на которое обратились все взоры. Воцарилось глубокое молчание. Наконец Грубер нарушил его покашливанием.

— Что касается плана операции, то сейчас мы обговорим его со всеми подробностями. Мы всегда руководствуемся двумя главными принципами, от которых нам ни в коем случае нельзя отступать. Во-первых, никогда не проливать кровь и не запятнать себя убийством, ибо уголовный кодекс во всем мире снисходителен к преступлениям, которые совершены лицами, вооруженными лишь собственным интеллектом. Да и вообще, убийство недопустимо. Нельзя позволить, чтобы один человек лишал жизни другого. Это противоречит христианской этике. Исключение можно сделать только для предателей, но о них в нашем кругу говорить незачем. Во-вторых, следует действовать так, чтобы не дать полиции ни при каких обстоятельствах выйти на всю организацию. Именно поэтому наш план предусматривает молниеносную подмену картины. Для обеспечения максимальной безопасности и гарантии того, что никто не забьет тревогу, «Третий король» должен исчезнуть со стены музея всего на несколько минут, необходимых для замены ее копией. Произойдет это ночью.

Если бы мы заранее послали туда копию и позволили нашему сообщнику произвести замену прежде, чем мы заберем у него оригинал, то операция, возможно, заняла бы меньше времени, но наш план мог рухнуть, что имело бы далеко идущие последствия. Это грозило бы срывом всего дела и арестом лица, которое мы отправим в Польшу. Полагаю, что копия и оригинал не должны слишком долго находиться под одной крышей, потому что какая-нибудь случайность может выдать нашего сообщника. Музей, как вы уже знаете, в настоящее время закрыт, так что нам не придется ломать голову над маневром для отвлечения внимания сторожей. Прежде чем перейти к обсуждению деталей плана, я обрисую вам задание в целом. Прошу вас, господа, слушать внимательно, и если что-то вызовет у вас сомнение или покажется дискуссионным, либо если вы не согласитесь с какой бы то ни было частью в моем плане, то я настаиваю, чтобы вы откровенно сказали мне об этом. Ум хорошо, а два и тем более четыре — всегда лучше. Как-никак вы не новички в нашем деле!

Грубер смолк. Три головы беззвучно кивнули в знак одобрения.

— Уже давно, — продолжал Грубер, — мы уяснили себе задачу. Надо было найти в Польше человека, который бы во время нашего, выражаясь военным языком, штурма замка в Борах находился внутри и обладал свободой действий. Такой человек необходим для исполнения наших замыслов. И вот он найден. Мы предложили этому лицу за содействие крупную сумму. Это...

Один из сидящих поднял руку. Грубер прервался на полуслове.

— Слушаю вас, доктор.

— Разрешите мне спросить кое о чем, пока мы не начали дискуссию. Мне кажется, что есть... как бы это сказать... элементарный способ достичь цели.

— Да, конечно. Спрашивайте. Я вас слушаю.

— Действительно ли наша копия «Третьего короля» абсолютно идентична оригиналу?

— Гм... — Грубер задумался. — Я не знаю, что вы подразумеваете под словом «идентичность». В мире не существует двух полностью одинаковых предметов, и я, говоря об идентичности картин, имел в виду, что они почти неотличимы. Наша копия изготовлена в высшей степени искусно и воспроизводит все особенности подлинника, не исключая и фактуры материала. Не остались без внимания даже микроскопические трещины в красочном слое, невидимые для невооруженного глаза и заметные только под увеличительным стеклом; их тщательнейшим образом скопировали. Ни краски, ни холст при их облучении или химическом анализе не дадут иных результатов, чем дал бы оригинал. Короче говоря, наша копия будет способна обмануть даже специалиста — но лишь пока ее не станут сличать с настоящим «Третьим королем». В этом случае специалисты, правда, путем весьма сложных анализов, выяснят, что наша картина — не подлинник. Но, как я вам сказал, готов поручиться, что никто не станет сомневаться в подлинности нашей копии не только при беглом взгляде на нее, но и после поверхностной экспертизы, да и вообще опасности, что подделка обнаружится, нет, раз эти картины никогда не окажутся рядом. Некоторое время они, безусловно, проведут недалеко друг от друга, но очень быстро расстанутся, и их разделят тысячи километров. Если же через сто лет или более того история, которая нередко готовит произведениям искусства очень извилистые пути-дороги, вновь сведет их вместе, пускай тогда голова болит у наших потомков. А наша задача ясна. Передать картину заказчику и оставить поляков в убеждении, что Риберой владеют они. Разубеждать их в этом никто не будет, уж наш-то клиент во всяком случае.

— Об этом и речь, — кивнул доктор фон Гейтц. — Если распознать подделку, не имея обеих картин одновременно, нельзя, то почему бы этому коллекционеру из Южной Америки, который, как и все любители, наверняка не особо разбирается в искусстве, не отправить копию? Он никогда не догадается, что получил не настоящего «Третьего короля». Риск свелся бы к нулю, а деньги — те же.

— О чем это вы, доктор? — в голосе Грубера почувствовалось неудовольствие. — Ответ на ваш вопрос элементарен. Это было бы нечестно. Если бы мы стали действовать подобным образом, то в один прекрасный день все бы вышло наружу и мы бы потеряли лучших клиентов и поставили под удар все свое дело. Нет, дорогие мои, если я обману доверие клиента, то утрачу и ваше доверие, а потом вы тоже сочтете себя свободными от обязательств по отношению к коллегам... Запомните, господа: никто не должен ценить свою честь так, как человек вне закона. Но довольно об этом. Вернемся к заданию.

Мы говорили о том, кто подменит картины. Этим лицом является...

Глава шестая, в которой сотрудники криминальной полиции получают приказ совершить кражу

Полковник вернулся в кабинет, прикрыл за собой дверь и подошел к письменному столу.

— Как вам этот молодой человек?

— У него красивый галстук, — уверенно заявила Катажина. — Больше мы углядеть не успели.

— Речь о картине. — Начальник оперативного отдела обошел стол, отпер чемоданчик и убрал кусок ткани, предохранявшей холст. — Вот она. Точнее говоря, копия, которую нам подарили французы, чтобы мы с ее помощью осуществили наш совместный план. На мой взгляд, она превосходна и почти неотличима от оригинала.

Вечорек медленно приблизился, бегло взглянул на картину, а потом с недоверием на полковника.

— Но это же «Черный король» Риберы, — изумленно сказал он. — Неужто Интерпол всерьез полагает, что его хотят выкрасть у нас? Ведь это очень известная картина.

— Да, все указывает на то, что кто-то собирается покуситься на него. Французы, по словам комиссара, узнали об этом едва ли не случайно и хотят теперь воспользоваться неожиданной возможностью, чтобы разоблачить шефа «Синдиката» и ликвидировать всю международную шайку. На этой копии есть тайный, почти незаметный знак, который я вам сейчас покажу. Мы договорились, что картины будут заменены, и эта копия под видом оригинала окажется в музее; затем мы дадим «Синдикату» украсть ее, вывезти из Польши и передать в руки господина Грубера; только после этого на сцену выйдет Интерпол и задержит его в момент передачи похищенной картины заказчику.

— Это не слишком сложно, если все выйдет так, как задумали парижане. — Пулторак пожал плечами. — Наше дело лишь сторожить картину, засечь время кражи, незаметно проводить вора до границы и сдать его там с рук на руки коллегам. Так?

— Так, но это не все... — полковник улыбнулся. — Оригинал картины тоже должен быть похищен.

— И кто же его похитит? — не поняла Катажина.

— Вы! — торжественно объявил начальник. Он вытянул перед собой обе руки. Указательные пальцы были устремлены на Вечорека и Катажину. — Вы! Причем сделать это надо так, чтобы ни одна живая душа не догадалась о подмене.

— Но ведь... — начала было Катажина.

Вечорек мягко положил руку ей на плечо.

— Наберись терпения и дай шефу договорить.

— Извините, товарищ полковник... — Катажина покраснела.

— Ничего, — усмехнулся полковник. — У меня у самого две взрослые дочери.

Катажина зарделась еще больше. Начальник отдела выдвинул ящик стола, достал большой конверт и высыпал оттуда несколько фотографий.

— Это замок в Борах, где сейчас находится картина. Там наш самый крупный музей подобного типа. Он возник в старой княжеской усадьбе, стоявшей посреди лесов невдалеке от одноименной деревни. Когда государство конфисковало замок у его владельцев, было решено оставить усадьбу нетронутой и создать там нечто вроде музея дворянского быта, чтобы будущие поколения видели, как протекала жизнь в таких поместьях, как выглядели жилые покои и так далее. Картинная галерея и собрание художественных ценностей тоже остались на своих местах. Вот так и возник музей, куда едут ежегодно тысячи посетителей; хотя железная дорога проходит довольно далеко от Боров, но поблизости есть два оживленных шоссе, так что туда легко добраться на машине или на автобусе. Ваша задача состоит в следующем: опередить преступника, поехать в Боры и заменить вот этой копией подлинник, висящий в дворцовой библиотеке.

— Что значит заменить? — Вечорек с сомнением покачал головой. — Не хотите же вы сказать, что любой желающий может беспрепятственно войти в музей, снять со стены картину стоимостью в сотни тысяч долларов и повесить на ее место что вздумается?

— Любой не может. Музей вот уже полгода закрыт для посетителей из-за ремонта. К счастью, там есть несколько комнат для гостей, которые прямо на месте изучают сокровища из музейной библиотеки, как это, впрочем, водится во всем мире. Получить разрешение можно только у министра культуры. Я позаботился, — многозначительно улыбнулся полковник, — чтобы нам были выделены две комнаты. Вы поедете в Боры под видом супругов. Поэт, сочиняющий, скажем, исторический эпос, и его жена. В Борах есть коллекция оружия, а вы надеетесь отыскать там экспонаты, изучение которых поможет вам добиться большей достоверности произведения. Эпическая поэма, знаете ли, требует серьезной подготовки.

— Какая поэма?! — охнул Вечорек. — Какая жена? Она?!