– Дженни, я кое-что придумал; надеюсь, с ней я справлюсь. – Мозги его усиленно работали, обдумывая детали. – Ты, разумеется, возьмешь с собой свою дуэнью. А пока… поддержи меня морально! Ты… – Внезапно он замер.
– Фил! В чем дело?
– «Поддержи морально», – сказал он. – Странное выражение. Сейчас так не говорят! Мы с тобой, любовь моя, в прошлой-будущей жизни любили щеголять старинными оборотами. Кроме того, у нас были и собственные словечки. Нам нужно соблюдать осторожность и не проговориться при посторонних. Кстати, вчера, как и сегодня, на лестнице, тебе удалось почти идеально воспроизвести речь восемнадцатого века. Где ты этому научилась?
– Наверное… у тебя.
– У меня?
– Да. Кажется… твоя работа была как-то связана с прошлым, с языком и историей… Но для заработка ты занимался чем-то совершенно другим, и то, другое занятие внушало тебе отвращение, ты ненавидел свое ремесло и стыдился его. Много раз ты пытался в чем-то мне признаться, но… – Дженнифер нерешительно поднесла руку к глазам. – Ах, ничего не помню! Погоди… ты что-то говорил о сегодняшнем вечере.
– Значит, ты согласишься со всем, что я предложу?
– Да, да, конечно! Только надо все хорошенько обдумать!
– Что именно?
– Не знаю! Но тебе грозит смертельная опасность, Фил. Я не преувеличиваю, так и есть! И, судя по всему, опасность ближе, чем нам кажется.
Да, вполне возможно.
В лабиринте памяти зажегся огонек страха. Где-то Филип сделал неверный шаг или повернул не туда. Сейчас его загнали в угол, он в отчаянии; он убежден, что невиновен, но не в силах ничего доказать; он жалкий изгой, который бежит под дождем…
За окнами тихо шелестел дождь. Филип отбросил смутные воспоминания и снова заключил Дженнифер в объятия.
– Мы предотвратим беду, что бы нам ни грозило, – сказал он. – Не бойся!
– Теперь, с тобой, я почти совсем не боюсь. Я безнадежна, Фил: когда ты рядом, всегда кажется, что ты все устроишь и мне не нужно беспокоиться. Но сейчас все по-другому. Меня преследует кошмар, связанный с каким-то домом и убийством. А больше я ничего не знаю.
– Тогда и не думай ни о чем! Какое это имеет значение?
– Никакого. – Дженнифер крепче прижалась к нему. – Теперь, когда мы снова вместе, больше ничего не имеет значения!
– Так-так! – послышался вдруг новый, холодный, манерный голос. – Вот так картина!
Почти рядом с ними, спиной к лестнице, стояла Хлорис.
Она была разодета по последней моде. На ней было серебристое платье в красную полоску со смелым вырезом и красным пояском, на плечи она накинула винно-красную бархатную мантилью. Ее высокую напудренную прическу украшал серебристый полутюрбан, с которого свисали два страусовых пера. Под слоем белил лицо ее казалось эмалевым, как у большой куклы; в правой руке она держала страусовый веер.
Хотя голос ее оставался спокойным, рука, сжимавшая веер, дрожала.
– Ты не оглох, муженек? – повторила Хлорис. – Я сказала: вот так картина!
Дженнифер дернулась в сторону, но Филип крепко прижал ее к себе и набрал в грудь побольше воздуха. Он встал, увлекая за собой и Дженнифер.
– Так и есть, женушка, – вежливо ответил он и тут же обратился к Дженнифер: – Ступай, захвати плащ или накидку. И вели миссис Поппет к вечеру уложить твои вещи.
Дженнифер убежала.
Веер в руке Хлорис замахал быстрее.
– К вечеру?! – визгливо переспросила она.
– Ах да, – отвечал Филип. – Забыл сообщить тебе, что полковник Торнтон может занять место в карете. Я отправляюсь в поместье с мисс Бэрд в другой карете; приличия ради с нами поедет ее дуэнья.
Филип метнул взгляд налево. На пороге будуара стояли полковник Торнтон с сыном. Он и не замечал, до чего уродлив юный Дик. Сейчас предполагаемый жених Дженни раскрыл рот и шумно сопел. На бледном лице особенно четко выделялись крупные прыщи.
Полковник Торнтон, будучи опытным стратегом, спокойно ждал, пока сын возьмет себя в руки. Потом медленно вытащил из-за пояса белые перчатки и зашагал вперед.
Молчание затянулось. Вдруг все осознали, что вестибюль внизу заполняется гостями. Из одной двери показалась головка Молли. Из другой вышел Хопвит, несший плащ и шляпу Филипа.
Внизу старший лакей открыл парадную дверь. По обе стороны от входа в придверных скобах горели факелы, освещая стоящие у входа кареты. Показались еще три лакея с плащами в руках. Из дверей гостиной величественно выплыла леди Олдхем, за которой семенила тощая мисс Крампет.
Однако взгляды всех были устремлены на полковника Торнтона.
Поигрывая перчатками, он небрежно отодвинул Хлорис в сторону и оказался лицом к лицу с Филипом. Полковник стоял на месте Хлорис – спиной к лестнице. Он оскалился и зарычал:
– Гленарвон, даже если вы сейчас встанете на колени, вас это не спасет!
– Полковник Торнтон, – отвечал Филип, – вы мне надоели!
Полковник как будто не слышал его.
– Значит, вы вышвырнете меня из своей кареты, не так ли? Вы способны кого-либо откуда-либо вышвырнуть? Отлично! На сей раз, хлюпик вы этакий, придется вам принять вызов! – Он уже занес правую руку для удара, собираясь хлестнуть Филипа перчатками по лицу.
Дальнейшее произошло так быстро, что зрители почти ничего не заметили.
Хлорис показалось, будто ее муж просто дернул левой рукой, выставив наружу локоть, – такого жеста она у него прежде не замечала. Перчатки, рука и плечо в алом рукаве скользнули вдоль руки Филипа, не причинив тому ни малейшего вреда, как будто полковник Торнтон просто показывал балетное па.
Бросившись вперед, полковник потерял равновесие. Филип железной рукой схватил его за золотую шнуровку, развернул лицом к лестнице и картинно пнул полковника в седалищную часть.
Под воздействием шока часто кажется, будто доля секунды тянется полминуты. Полковник Торнтон взмыл в воздухе и полетел вниз, дрыгая ногами и раскинув руки.
Он приземлился, пролетев треть лестничного пролета, – от грохота и сотрясения едва не погасли свечи. Остаток пути он съехал по ступенькам, и его парадная сабля так громко стучала и билась, что казалось, в дверь ломится полк солдат. Над головой поднялось целое облако пудры; треуголка отлетела в сторону. Он остановился на черно-белом мраморном полу и затих.
Филипа поразило невозмутимое выражение на лицах лакеев. Ни один из них не шевельнулся, даже Смизерс, старший лакей, который держал нараспашку парадную дверь и с широко открытым ртом оглядывался через плечо.
Первой нарушила молчание леди Олдхем.
– Господи боже мой! – ошеломленно прогудела она.
– Моя дорогая леди Олдхем! – пискнула мисс Крам-пет. – Хм!
Полковник Торнтон тут же поднялся на ноги –– падение не причинило ему вреда. Он по-прежнему злобно скалился.
– Небольшое происшествие, леди Олдхем, – сказал он.
– Мм… да! – согласилась леди Олдхем. – Небольшое! Хм!
– Вот уж действительно, – закивала мисс Крампет. – Хм! Филип, стоящий наверху, взглянул на Хлорис.
– Ты простишь меня, дорогая? – осведомился он и зашагал вниз.
По пути он остановился, нагнулся и подобрал перчатки, оброненные полковником во время полета. Проходя мимо противника, он швырнул перчатки к его ногам и не оборачиваясь направился к леди Олдхем. Взяв ее толстую, унизанную кольцами руку, поднес ее к губам.
– Мадам, – сказал он, – весьма прискорбные обстоятельства вынудили меня спустить полковника с лестницы. Я знаю, что времени до отправления осталось мало, и все же прошу вас уделить мне пару минут наедине.
Все еще пребывая в оцепенении, леди Олдхем заколыхала бюстом и желто-фиолетовыми страусовыми перьями.
– Чтоб вас…
В дни молодости леди Олдхем люди выражали свои чувства гораздо свободнее; впрочем, мисс Крампет тут же прервала ее:
– Я буду в кабинете, леди Олдхем. – Компаньонка подобрала юбки и заспешила прочь.
– Лорд Гленарвон! – загремел командный голос полковника Торнтона.
– Вы мне, сэр?
– Ничто, – продолжал полковник самым официальным тоном, – не должно омрачать покой его королевского высочества! Поэтому на обеде в Карлтон-Хаус будем вести себя так, словно ничего не произошло. Однако потом…
– Я к вашим услугам. – Филип смерил полковника презрительным взглядом, не укрывшимся от остальных.
Один из лакеев не сумел удержаться и фыркнул. Полковник Торнтон побледнел как смерть. Складки по бокам его обычно презрительно сжатых губ углубились и стали резче, отчего полковник сделался похожим на опасного хищника.
Но Филип ничего не видел. Он зашел в кабинет следом за леди Олдхем и закрыл дверь.
– Леди Олдхем, – начал он, – полагаю, вы заменяете мисс Дженнифер Бэрд родителей?
– Д-да, кажется, это так называется, – нерешительно кивнула леди Олдхем. – А что?
– Вашу племянницу прочат за молодого Дика Торнтона, сына полковника. Вы, как полагается, получите свою долю приданого.
Леди Олдхем молча воззрилась на него. Негодующее выражение ее лица способно было повергнуть в панику целую толпу епископов, но Филип оставался невозмутим – ведь дело касалось Дженнифер.
– Вот что я вам предложу, – продолжал он. – Не знаю, сколько вам посулили, но завтра утром я заплачу вам вдвое, втрое, вчетверо больше, если вы откажетесь дать свое согласие на брак. Что скажете, мадам?
– Хм! – деловито произнесла леди Олдхем после долгой паузы, впившись в него маленькими глазками. – Пять тысяч!
– Охотно!
– Идет! – отрывисто вымолвила леди Олдхем, но тут же не выдержала: – Раздери меня совсем, юноша, что на вас нашло? Самый бесхребетный хлюпик в Лондоне вдруг превращается в отчаянного задиру, какого я не видала в молодости, когда правил Георг Второй! Какая муха вас укусила?
– Никакая, мадам. Кстати, вам правда не по душе произошедшая со мною перемена?
– Да ничего подобного!
Леди Олдхем хлопнула себя по бедру и разразилась таким вычурным ругательством, какого не постыдился бы в зените своей славы сам Джон Уилкс, известный своей невоздержанностью журналист и политик.
– Но ах ты… – продолжала леди Олдхем. – Неужели вам так не терпится переспать с девчонкой?
– У меня, мадам, исключительно честные намерения.
– Вот как?
– Уверяю вас – исключительно честные.
– Но как же так? Ведь у вас уже есть жена!
– Все можно устроить, – сквозь зубы процедил Филип. Леди Олдхем застыла на месте точно громом пораженная.
Тут в дверь негромко постучали.
– Кареты поданы, ваша светлость!
Пошатываясь, леди Олдхем выбежала в вестибюль. Там уже собрались все приглашенные к обеду гости – они стояли между двумя рядами торжественно молчащих лакеев. Никто не произнес ни слова, однако в воздухе висело напряжение.
Дженнифер успела накинуть на плечи синюю шаль, скрепленную еще одной камеей, но так и не напудрила волосы и не украсила прическу страусовыми перьями. Рядом с ней, набычившись, стоял Дик Торнтон в длинном темном плаще, с вечерней треуголкой, или, как ее называли, chapeau de bras, под мышкой.
Хлорис, которой было явно жарко в ее винно-красной мантилье, томно обмахивалась страусовым веером, не поднимая головы. В распахнутую парадную дверь влетел порыв ветра, гася свечи. Полковник Торнтон в плаще с алым подбоем ждал, пока леди Олдхем подадут мантилью и веер.
Но все по-прежнему молчали.
Тишина начинала действовать на нервы. Наконец, полковник Торнтон подал руку хозяйке дома и повел ее к первой из ожидавших карет. Заскрипели рессоры, хлопнула дверца, щелкнул хлыст, по булыжникам зацокали копыта.
Дик Торнтон неуверенно протянул руку Дженнифер. Покосившись на Филипа, она небрежно взяла Дика под руку. Они двинулись ко второй карете, которая подъехала к двери. Но Филип больше не в силах был сдерживаться.
– Мистер Торнтон! – позвал он. Дик вздрогнул, но не обернулся.
– Мне очень жаль, – продолжал Филип, – но играть надо честно. Если пожелаете сопровождать нас в «Пристань», я рад пригласить вас…
Дик круто повернулся. Лицо его пошло красными пятнами.
– Пошли вы к черту! – завизжал он, и в глазах его показались слезы ярости. – Сегодня вы за все получите! Моггс вам покажет, помяните мое слово!
– Замолчите, мистер Торнтон! – повелительно приказала Дженнифер.
Потом Филип вдруг остался наедине с Хлорис среди горящих свечей и двух рядов лакеев, стоящих неподвижно, как восковые фигуры.
– Ты готова, дорогая? – обратился он к Хлорис. Хопвит, появившийся словно ниоткуда, накинул ему на
плечи длинный черный плащ и сунул под мышку треуголку. Хлорис ждала, поглядывая на него из-за веера. Филип предложил жене руку; она мягко положила кончик пальца в белой перчатке ему на запястье. Однако у самых дверей пальцы Хлорис охватили его запястье и сжали его.
– Филип, – прошептала она.
Впервые он почувствовал себя совершенно беспомощным. Из-под полуприкрытых век она бросала на него взгляд, исполненный не просто томного восхищения, но – он бы никогда в такое не поверил, зная ее, – откровенной страсти и чувственности.
– Так ты готова, дорогая? – снова спросил он.
– Да, милый, – прошептала Хлорис.
Не ведая о том, какие ужасы принесет им грядущая ночь, они вышли под дождь к третьей карете.
Глава 4. «Его королевское высочество принц Уэльский»
Филип сидел за длинным обеденным столом рядом с мистером Ричардом Бринсли Шериданом. Он щурил глаза от ослепительного света и вслушивался в разговоры. Временами им овладевало беспокойство, граничившее с ужасом.
Мистер Шеридан, хотя время уже оставило на нем заметный след, не утратил своего ирландского обаяния. Он все еще являлся членом парламента от Стаффорда, а также управляющим заново отстроенного и ошеломительно дорогого театра «Друри-Лейн». Допив вторую бутылку, он придвинул к Филипу раскрасневшиеся щеки и огненно-красный нос.
–…И это истинная правда, ей-богу! – крикнул мистер Шеридан, делая знак лакею наполнить его кубок.
– Премного обязан вам, сэр, – прокричал Филип в ответ, – за такие хорошие вести из Франции. Что слышно о Наполеоне?
Мистер Шеридан со стуком поставил стакан на стол.
– Кто такой Наполеон, дьявол его побери? – осведомился он.
Филип хмыкнул и отчаянно принялся припоминать даты.
– Между нами, мистер Шеридан, – он понизил голос, – настоящая его фамилия Буонапарте!
– И что же?
– Он французский генерал-артиллерист, мистер Шеридан, который только что… потерпел поражение при Тулоне. Однако информированные источники полагают, что скоро он выкажет свой выдающийся талант военачальника.
– Значит, Буонапарте, да? Итальянец?
– По-моему, он родился на Корсике, сэр.
– Еще один трюк Билли Питта, будь я проклят! При всем уважении к вам, лорд Гленарвон, ваше здоровье! – Мистер Шеридан задумался и нахмурил лоб под ежиком седеющих волос. – Наполеон Буонапарте, лопни мои глаза! Никогда не слыхал о таком.
– Уверяю вас, сэр, еще услышите.
Их прервал рев, донесшийся с противоположного края стола.
Дженнифер, сидящая по правую руку от его королевского высочества Георга-Августа-Фредерика, принца Уэльского, пользовалась совершенно невероятным, с точки зрения
Филипа, успехом. Вино лилось рекой; для храбрости Джен-нифер пила бокал за бокалом.
Щеки ее разрумянились; темно-синее платье выгодно подчеркивало округлые бело-розовые плечи. Вокруг нее все спорили о политике, в которой она совершенно не разбиралась. Если кто-то обращался к ней с вопросом, она отвечала с ловкостью, восхищавшей Филипа. Услышав очередной остроумный ответ, окружающие шумно аплодировали. Леди Джерси, невысокая и изящная дама, сидевшая по левую руку от его королевского высочества, позеленела от зависти и яростно обмахивалась веером. Вдруг Филип поймал на себе взгляд светло-карих глаз Хлорис – жена смотрела на него пристально и задумчиво.
Он невольно опустил голову. Глаза Хлорис слишком живо напоминали ему о том, что произошло между ними в карете, по пути в Карлтон-Хаус. Видит Бог, его законная супруга – настоящая красавица!
Против его воли он вернулся мыслями к недавнему прошлому.
Они с Хлорис были одни, если не считать кучера на козлах и двух лакеев на запятках. Повсюду пахло грязью, даже внутри обитой бархатом коробки. Дождливой и туманной ночью Хилл-стрит и площадь Беркли, казалось, перенеслись в сельскую глубинку.
Окованные железом колеса глухо ударили по булыжникам: Филип качнулся и прислонился к правому окошку. Мимо него промелькнул освещенный фасад Ланздаун-Хаус, выходивший на Пикадилли.
– Итак! – подала голос Хлорис из противоположного угла. – Значит, ты вообразил, будто влюблен в эту провинциальную дурочку?
Он промолчал.
– Филип, ты слышишь меня? Я спросила, неужели ты вообразил…
– Никакого «вообразил», дорогая моя. Я действительно влюблен в нее.
Хлорис не умела скрывать своих чувств: ярость словно окутала ее облаком, как приторный аромат ее духов. Однако она не заявила со своей всегдашней прямотой, что ей хочется разбить Дженнифер нос, а лишь провела по губам длинным веером из страусовых перьев.
– Не скрою, ты меня удивил… Что ж, желаю удачи! Но подумай… благоразумно ли ты поступаешь?
– Благоразумно ли?..
– Принимая во внимание твое слабое здоровье и то, что сердце может в любую минуту не выдержать…
На Пикадилли протрубил рожок: «Та-та-та!» Мимо них с грохотом промчалось что-то темное, огромное – скорее всего, почтовая карета. Когда они завернули на Сент-Джеймс-стрит и дорога пошла под уклон, стало светлее. Почти за каждым окном, занавешенным красными шторами, горел свет. Справа и слева несли портшезы, за которыми семенили факельщики; факелы, шипя и плюясь искрами, как будто раздвигали завесу дождя.
– Раз и навсегда, – отрывисто заявил Филип, – прекрати болтать о моем якобы слабом здоровье. С моим сердцем все в порядке – и всегда было.
– Лжец, – прошептала Хлорис из-за веера.
– Лжец, мадам? – повторил Филип. Отшвырнув веер, он сжал ее плечи под винно-красной мантильей. – Будь у меня слабое здоровье, я не побил бы вчера Джексона! А сегодня сбросил вашего драгоценного полковника с лестницы – и готов встретиться с ним на любых условиях, какие он выберет!
– Но…
Тут Филипа осенило.
– Последние два года я, по некоторым причинам, изображал инвалида и фата. Но теперь все, Хлорис. Провались все пропадом, все кончилось сегодня! Возможно, ты разочарована…
– Разочарована? – переспросила Хлорис, не спуская с него взгляда.
– Да! Перед тобой другой человек, придется тебе смириться с переменой. А тем временем…
А тем временем карета повернула влево, на Пэлл-Мэлл, обсаженную деревьями. Здесь было больше портшезов; в голову Филипа закралось смутное воспоминание: еще несколько лет – и портшезы исчезнут, сменившись более удобными наемными экипажами. Однако времени на отвлеченные размышления у него почти не оставалось.
Повинуясь какому-то непонятному капризу, Хлорис вдруг прильнула к нему, и он обнял ее.
– А тем временем, – страстно прошептала Хлорис, прерывисто дыша, – мы слишком близко к Карлтон-Хаус, чтобы… – Она хихикнула. – Но если ты обещаешь не мять мне платье, я не стану возражать, если ты меня поцелуешь.
«Осторожно! – прозвенел тихий, но четкий голос у него в голове. – Берегись, идиот, или навлечешь на себя страшную беду!»
Он не послушался внутреннего голоса. Он был всего-навсего человеком, как и все мы. Он потянулся к ней губами. А Хлорис проявила себя такой опытной в искусстве поцелуев, что он пришел в себя лишь через несколько мгновений.
– О, какой ужас! – прошептала Хлорис. – Пожалуйста, задери на мне платье… Прошу тебя…
– Поберегись! – послышался снаружи низкий певучий бас.
Справа на них хлынул яркий свет – вдоль всего фасада длинного каменного дома с довольно маленькими окошками были развешаны факелы. Карета въехала в портик, и копыта лошадей зацокали глуше.
Филип, освободившись, торопливо выглянул из правого и левого окошка.
Слева от него, за портиком и открытой колоннадой, вверх уходил холм, по которому тянулась улочка, точнее, мрачный тупичок, cul-de-sac, называемый Сент-Олбен-стрит. В голове у Филипа вновь что-то забрезжило: Риджент-стрит еще нет в помине.
Справа от него, там, где следовало находиться площади Ватерлоо, неверное пламя факелов освещало фасад дворца Карлтон-Хаус. Он казался низким из-за того, что был выстроен террасой, и три его этажа, спускаясь вниз, выходили сзади в огромный парк. Филипа снова как будто ударило током. В какую старину его занесло! Он с трудом выпрямился на сиденье.
– Любовь моя! – еле слышно выговорила Хлорис, оправляя на себе платье и вставая. – О, мой любимый! Так ты здоров!
Слова Хлорис отчетливо донеслись до ушей Дженнифер в тот момент, когда она входила во дворец мимо выводка лакеев, облаченных в ливреи цвета Ганноверского дома.
В так называемой китайской гостиной, обитой желтым шелком и обставленной всевозможной китайской мебелью, находились леди Олдхем, полковник Торнтон, Дик Торнтон и Дженнифер, а также две дамы и джентльмен, которого Филип не сразу узнал. Тут объявили о приходе его королевского высочества.
– Считайте, друзья мои, – сказал принц Уэльский приятным рокочущим басом, – что меня здесь нет. Однако уверяю вас, мое отсутствие ни в коей мере не умаляет моего гостеприимства.
Он снова поклонился. И Филип тут же решил, что все памфлетисты, клеветавшие на принца, не правы.
Да, его королевское высочество принц Уэльский действительно отличался толщиной и некоторой грубостью нрава. Однако его страсть к чистоплотности была очевидна. В одежде он презрел всякую показную роскошь – его сюртук украшали лишь синяя лента и звезда ордена Подвязки. Держался он также исключительно просто.
Широкое лицо под знаменитым коричневым париком покраснело и обрюзгло, но в серых глазах, когда они не были затуманены вином или слезами, читался живой ум. Будущий Георг Четвертый обладал подлинным обаянием: он умел так расположить к себе каждого гостя, что все в его обществе сразу начинали чувствовать себя непринужденно. Первый джентльмен Европы, пожалуй, мог бы стать лучшим европейским дипломатом.
Принц сел на диван, обитый желтым шелком, не без труда закинул ногу на ногу и с радушной улыбкой приветствовал гостей по мере того, как их по старшинству представляли ему.
– А, лорд Гленарвон! – произнес он густым от бренди голосом и достал табакерку. – Я, разумеется, знаком с вашими восхитительными книгами.
Книгами?! Какими еще книгами?!
– Хотя не скрою, лорд Гленарвон, мне больше по вкусу ваши исторические сочинения – они легче воспринимаются. Позвольте предложить вам понюшку табака!
Опасаясь нечаянно допустить какую-нибудь оплошность, Филип поднес руку к табакерке.
– Позвольте словечко на ухо, милорд, – продолжал принц, также беря понюшку. – В одном отношении послушайте моего совета. Не уступайте просьбам моего друга мистера Шеридана, если он станет уговаривать вас переделать какое-либо ваше произведение для сцены. Мистер Шеридан – он известный хитрец – при первой возможности просвистит все ваши денежки до последней гинеи. Так ведь, Шерри?
За желтым диваном материализовались две фигуры, которые казались чрезвычайно уместными в китайской гостиной. Одна из них была крошечная, обворожительная леди Джерси с нежным взглядом темных глаз – последняя и самая обожаемая фаворитка его королевского высочества. Именно она менее двух недель назад во время свадебного ужина подсыпала невесте принца, Каролине Брауншвейгской, английской соли.
Другая – красноносый мистер Ричард Бринсли Шеридан. По какой-то причине он пребывал в таком хорошем расположении духа, что не ответил бы на последнюю насмешку принца, даже если бы последний его заметил.
– И леди Гленарвон, клянусь Богом! – воскликнул принц.
Его высочество раскрыл рот; его серые, навыкате, глаза взирали на Хлорис с откровенным восхищением.
– Ей-богу, мадам! – вскричал принц, хлопая себя по ляжке. – Не стану уверять, будто красота других женщин с годами тускнеет. Я не позволю себе оскорбить представительниц прекрасного пола! Но хотелось бы мне знать, леди Гленарвон, почему вы становитесь с каждым днем все красивее?
– Но, сир, здесь нет никакой загадки сфинкса.
– Так разрешите ее, умоляю!
Хлорис низко присела, демонстрируя смелый вырез серебристого платья.
– Что ж, сир, – улыбнулась она, – вам достаточно лишь взглянуть на моего мужа. Мы с ним, осмелюсь заметить, самая счастливая семейная пара во всей Англии!
Разумеется, ее тирада предназначалась Дженнифер. Хлорис достигла цели – лицо девушки побелело от ярости. Однако в другом отношении Хлорис просчиталась. Принц Уэльский помрачнел, в глазах его застыло трагическое выражение.
– Семейная пара… – повторил он, глядя в одну точку. Наступила мертвая тишина.
– Семейная пара! – нараспев повторил его высочество. Внезапно он поднял свои несколько подбородков и посмотрел на стоящего поблизости лакея.
Лакей низко склонился перед ним.
– Ваше королевское высочество?
– Холодного пунша! – потребовал принц. – Какого черта вы медлите? Несите пунш!
Лакей стремглав унесся прочь. За ним поспешили другие лакеи. Повернувшись к гостям, принц Уэльский, к которому после этой вспышки, очевидно, вернулось хорошее расположение духа, тряхнул красным, обрюзгшим лицом и обворожительно улыбнулся.
– А, дражайшая леди Олдхем! Уж ваша-то красота, несомненно, никогда не увянет!
– Ах вы, молодой льстец! – прогудела очень довольная леди Олдхем, тряся пудреным париком.
В ответ на ее льстивое обращение принц склонил голову.
– Я собирался сказать, что ваша красота никогда не увянет, поскольку она сохраняется в рассоле остроумия и анекдотов. Вы должны еще раз рассказать мне историю о том, как мой уважаемый прадед, король Георг Второй, упал замертво, выходя из ватерклозета. Вот если бы мой драгоценный папаша… хм! Ни слова о политике! Полагаю, этот джентльмен…
Советник принца ирландец майор Джордж Хангер поспешил представить полковника Тобиаса Торнтона.
Принц Уэльский немедленно напыжился, выпятил массивный живот и расправил плечи.
– Рад знакомству, сэр! – загремел он. – Я тоже солдат и кавалерист. Имею честь командовать десятым драгунским полком. Ваши заслуги мне известны, полковник Торнтон. Впрочем, вы ведь еще пользуетесь славой завзятого дуэлянта!
Полковник Торнтон поклонился с самым серьезным видом.
– Постараюсь оправдать доверие вашего высочества, – заявил он. – А пока позвольте представить вам моего сына Ричарда. По моему мнению – ха-ха! – он пошел в отца! А также мисс Дженнифер Бэрд, которая скоро выходит замуж за моего сына.
Филип шагнул вперед.
– Вот тут, боюсь, – вмешался он, – наш добрый полковник ошибается.
Полковник Торнтон круто повернулся.
– Несмотря на все достоинства мистера Торнтона и его отца, – продолжал Филип, – леди Олдхем, которая является опекуншей мисс Бэрд, не дала своего согласия на брак. По ее мнению, юная леди слишком молода, неопытна и… Не так ли, леди Олдхем?
– Так, – кивнула леди Олдхем, выпячивая толстую нижнюю губу. – Будь я проклята!
Можно только гадать, что было бы сказано или сделано затем, если бы их не перебил полк лакеев, внесших на подносах позолоченные кубки. Филип забеспокоился, заметив, что каждый кубок вмещает более полупинты ледяного пунша. Однако все гости, следуя примеру хозяина, тут же осушали свои кубки. И, снова следуя его примеру, тут же взяли по второму.
Все это время его королевское высочество не сводил глаз с Дженнифер.
От гнева кровь прилила к ее щекам, глаза сверкали. Простой покрой ее синего платья, полные губы, не тронутые помадой, и густые каштановые локоны, блестящие в свете восковых свечей, красили ее лучше всяких нарядов. Присев в книксене, она негромко спросила:
– Позволит ли ваше высочество и мне вставить словечко?
– С величайшим удовольствием, мадам, с большим удовольствием, чем вы можете себе представить!
– Я никогда не выйду замуж! – звонко провозгласила Дженнифер, с грохотом опуская пустой второй кубок на ближний поднос.
– Какие суровые слова срываются с ваших нежных губ!
– Я ненавижу мужчин! – продолжала Дженнифер, топая ногой. – А их жены… фи! Они еще хуже!
– Как вас понимать, мадам?
– Они сквернословят, хитрят, рядятся сверх меры… они просто жалки! Хотя вслух они хвастают своей утонченностью, каждая из них не упустит случая пообниматься в карете. Фу!
– Ей-богу, мадам, – отвечал принц, на которого слова Дженнифер явно произвели большое впечатление, – хорошо, что вам не нужно выходить замуж за женщину. Однако в том, что вы говорите о женах, есть немалая доля правды. Вот и у меня, мадам, есть жена. Эта дама…
– Прошу вас, пожалуйста, не волнуйтесь! – прошелестел елейный голосок леди Джерси из-за дивана. Склонившись над спинкой, она положила свои белые ручки на плечи принцу, оставив на его сюртуке следы рисовой пудры. Затем обвела томным взором всех собравшихся. Хотя леди Джерси исполнилось сорок два года, глядя на нее, никто бы не догадался, что она уже бабушка. – Стыдитесь! – упрекнула она Дженнифер. – Наш славный принц постоянно слышит одни придирки и ложь. Зачем досаждать ему всякими неприятностями? Разве не будет лучше, сир, если мы пойдем обедать?
– Моя жена, будь она проклята… Прошу прощения, что вы сказали, мадам?
– Обедать, сир! – прошептала ему на ухо леди Джерси. – Кажется, сегодня будет карп и баранье жаркое. Разве не лучше…
– Ей-богу, – вскричал его королевское высочество, поднося к губам ручку леди Джерси и целуя ее, – вы правы, как всегда! Обедать, обедать, непременно! И, если позволите, еще стаканчик ледяного пунша. Спасибо. Мм… Шеридан, дружище!
Шеридан бесцеремонно пихнул принца в спину, и тот встал на ноги без малейшей неловкости. Георг-Август-Фредерик, словно в него вдохнули свежие силы, предстал перед гостями во всем своем величии.
– Леди Джерси, вашу руку. Мисс Бэрд, прошу вас, другую руку. Нет, нет, я возражаю! Вы сядете рядом со мной, мисс Бэрд, – позаботьтесь об этом, майор Хангер! – и усладите мой слух вашими интересными высказываниями. Милорды, дамы и господа! Следуйте за нами!
Так они вышли на площадку, оклеенную алыми обоями, и по широкой лестнице спустились на нижний этаж. Гости испытывали самые разноречивые чувства.
Филип, которого вспышка Дженнифер расстроила больше, чем он мог полагать, молча шел рядом с Хлорис. Сама же Хлорис была слишком расчетлива и слишком трезва, чтобы делать какие-либо замечания по адресу Дженнифер на публике. Однако его молчание приводило ее в ярость.
– О да, – прошептала она.
– В чем дело?
– Твоя деревенская дурочка по-своему мила. У нее хорошие зубы и, по крайней мере, относительно тонкая taille.
– Ах, оставь, ради бога!
– Филип!
– Если ты хочешь сказать, что у нее хорошая фигура, – прошептал он в ответ, – так и говори: «фигура», а не taille.
Негодущий взгляд Хлорис отчасти отрезвил его. Разумеется, фигура есть у всех, в том числе и у светских дам. Однако французское слово taille кажется более изысканным и вежливым. Ее обычайно деликатные обороты речи в сочетании с грубой прямотой и страстью к двусмысленностям иногда ужасно смешили Филипа.
Однако сейчас ему было не до смеха. Лучше напиться до… Нет, погодите! Ему нельзя пить!
Вдруг нахлынули воспоминания из другой жизни – нахлынули и захлестнули его с головой. У него отменное здоровье, и он любит выпить. Но сейчас опасно прикасаться даже к вину.
Они подошли к столу. Высокие французские окна выходили в парк. Дождь перестал. Полная луна мертвенным светом освещала подстриженные лужайки с деревьями и статуями.
Хотя Карлтон-Хаус был недостроен – в нем еще не было знаменитых впоследствии золотой гостиной, библиотеки и готической оранжереи, – столовая, в которую их провели, поражала воображение. Под потолком, расписанным под летнее небо, за уставленным цветами столом, со стульями, обтянутыми алой материей, они приступили к обеду, который быстро перешел в буйную оргию.
–…А подлец Питт, будь он неладен, – кричал мистер Шеридан, – еше рассуждает о налоге на доходы! Налоги, ей-богу! Помню, они хотели ввести налог на надгробные плиты! Король сходит с ума… тори прочно держатся у власти… война с Францией будет идти вечно просто потому, что Георгу Третьему не нравится, как французы управляют своим государством. Черт побери, что за страна!
Филип покивал: да, времена действительно тяжелые.
– Я готов перерезать себе глотку, ей-богу, если… – Шеридан сделал паузу и вдруг хитро подмигнул. – Ничего! Скоро вы узнаете и хорошую весть. Вот чем я утешаюсь, лорд Гле-нарвон, да еще почтенной мадам «Друри». Часто ли вы бываете в театре, милорд?
– Боюсь, прошло много времени с тех пор, как я последний раз был в «Друри-Лейн».
– Так приходите и посмотрите представление! – вскричал Шеридан, хватая Филипа за руку. – Обещайте, что придете!
– Если ложи еще не заняты…
– Ложи? Ну что вы! Приходите на репетицию. А если у вас отыщется лишняя гинея-другая, лорд Гленарвон, вы поступите мудро, купив часть акций почтенной мадам «Друри». Ну как?
– Не сомневаюсь в этом, сэр.
– Но покончим с этим! – вскричал мистер Шеридан и сделал столь широкий презрительный жест, что чуть не упал со стула. – Покончим с низменными вопросами барыша! Джентльмены не говорят о делах. Если же вы соблаговолите навестить нас, милорд, я буду премного вам благодарен, коли вы осчастливите нас своим присутствием в ближайшие два дня.
– В ближайшие два дня?
– Увы!
– Но почему?
– О! Это тайна! – Мистер Шеридан вдруг сделался очень серьезным. Понизив голос, он склонился вперед и постучал пальцами по столешнице. – Наш Принни, – он кивнул в сторону главы стола, – славный малый. Клянусь честью, так и есть, несмотря на все гадости, что о нем говорят! И ни один человек на земле не заслужил такой жены, какую всучили ему!
Филип закашлялся.
– Говорят… его брак… не слишком удачен?
– О господи! – вполголоса сказал майор Хангер справа от Филипа.
– Послушайте-ка! – Мистер Шеридан поднял вверх палец, как человек, желающий говорить откровенно. – Ему так или иначе пришлось бы на ком-нибудь жениться, иначе они не выплатили бы его долги. Но зачем старый король выбрал из всех возможных кандидаток Каролину Брауншвейгскую? А Джимми Гаррис допустил трагическую ошибку, не предупредив принца заранее.
– Значит, лорд Малмсбери не предупредил его?
– Ни словечком не обмолвился! Милорд, вы бы видели лицо нашего Принни, когда ему впервые представили невесту! Но он джентльмен, черт побери! Вот что он тогда сказал: «Гаррис, мне нехорошо, пожалуйста, дайте мне стакан бренди». – Тут мистер Шеридан ткнул в воздух пальцем еще энергичнее. – Не то чтобы она была некрасивой. Нет! Но она сумасшедшая! Черт побери! Она ненормальная – почти такая же, как и сам старый король. Вы слышали, что произошло на их первом совместном парадном обеде, перед тем как они обвенчались?
Филип искренне заверил, что не слышал.
– Так вот, – задумчиво продолжал мистер Шеридан. – Мадам Каролина соорудила себе высокую прическу, утыкав всю голову гребнями. Кстати, волосы у нее такие же грязные, как и вся она, но это так, к слову. Кто-то из присутствовавших за столом невинно заметил, что у англичанок красивые волосы. «Майн Готт! – завизжала мадам Каролина. – А расфе у меня не красифые фолосы?» И вынула все гребни из своей прически, все до единого! Она распустила свои космы, они разметались по столу и попали в суп Джимми Гар-рису. Жаль, что вы не видели лицо принца!
Последовала короткая пауза. Филип изо всех сил старался сохранять такую же серьезность, как и его собеседник; наконец ему удалось побороть смех.
– Но что сказал тогда его королевское высочество, мистер Шеридан?
– Ничего!
– Совсем ничего?
– При посторонних – ни слова, заметьте, даже после того, как их обвенчали! А его проклятая женушка каждую ночь топала по спальне и причитала: «Майн Готт, как я не-сшастна!»
Мистер Шеридан вскочил на ноги и принял величественную позу, осушая очередной бокал.
– За первого джентльмена Европы! – объявил он, со стуком ставя кубок на стол. – В горе и страдании, в трудах на благо общества и домашних злоключениях – короче говоря, во всех многообразных бедствиях, которые постигают его, он пришел сюда сегодня по поручению, которое делает честь его добрым порывам и его щедрому сердцу. Почему же, сэр, он сегодня здесь? – повернулся Шеридан к Филипу.
– Откровенно говоря, понятия не имею.
– Повторяю вопрос, сэр: зачем он здесь? Почему все мы собрались под этой гостеприимной кровлей? О каком предмете, сэр, мы будем толковать?
– Не знаю, – буркнул Филип, смущенный тем, что на него глазели, словно на члена оппозиционной партии.
Мистер Шеридан гулко стукнул кулаком по столу.
– О браке, клянусь Богом! – громко и торжественно воскликнул он, как будто выступал в палате общин. – Вот именно! О браке!
Глава 5. «Сей смуту – и беги…»
Заслышав зловещее слово, которое, казалось, сеяло тревогу и уныние, когда бы и где бы оно ни произносилось, принц, сидящий во главе стола, угрюмо замолчал.
Мистер Шеридан, позабыв о палате общин, грациозно сел на место и, сияя, повернулся к Филипу.
– Брак? – воскликнул последний. – Но кто же собирается вступить в брак?
– Я, – со скромной гордостью признался мистер Шеридан.
Возможно, он был не в лучшем виде. Одна коленная пряжка отстегнулась, шейный платок сбился набок, жилет был весь в винных и табачных пятнах. Зато он не располнел. Его обаяние, его красивый, бархатный тенор более чем искупали и длинное бордовое лицо, и нос, про который говорили, что им можно разжигать огонь.
– После кончины моей первой жены, лорд Гленарвон, я думал, что похоронил всю любовь вместе с нею. Я был не прав и первый признаю свою ошибку. Через три дня, двадцать третьего апреля, я соединюсь брачными узами с самой красивой, самой божественной и самой славной представительницей прекрасного пола! – Энергия мистера Шеридана била через край. – Ах, моя несравненная Гекка! – воскликнул он посреди мертвой тишины, мечтательно обращаясь к потолку. – Мое зеленоглазое божество! Любовь моей жизни! Мой кусочек небеленого полотна!
В перегретой столовой, насыщенной винными парами и приторным ароматом красно-белых роз, послышался густой бас, исполненный непреодолимого достоинства:
– Мистер Шеридан!
Мистер Шеридан встал на ноги, заложив одну руку за борт своего длиннополого сюртука, и храбро посмотрел на своего хозяина.
Принц Уэльский также встал, хотя и не без труда. Однако после того, как он отыскал взглядом драматурга, жесты его стали легкими и непринужденными.