Джон Диксон Карр
На всем протяжении Железного берега[3], от мыса Альпреш до мыса Гри-Не, пять из семи корпусов Великой армии вдыхали соленый воздух Ла-Манша.
Тень нового императора пролегла почти по всей Европе. За многочисленными артиллерийскими орудиями в лагерях расположились дрожащие от нетерпения сто пятьдесят тысяч пехотинцев и девяносто тысяч кавалеристов. Центром служила скала Одр в Булони, где из серого павильона императора открывался вид на серо-зеленые воды Ла-Манша в направлении утесов Дувра.
Повсюду царило беспокойство. В четырех лагерях, от Амблетеза и Вимре до Утро и Ле-Портеля, отзывалось эхо двух тысяч барабанов, смолкавших весьма редко. День за днем слышался низкий рокот, звон подков, топот и ржание лошадей и покрывавший остальные звуки гул голосов, говоривших одновременно. По ночам, когда становилось тише и холодный ветер гулял по светло-коричневым известковым мысам, с набережных гавани каждые пятнадцать минут доносился крик:
– Часовые, смирно!
Внутренняя гавань, заполненная шлюпками и плоскодонными барками, охранялась часовыми, дежурившими на расстоянии пятнадцати шагов друг от друга. С моря печально откликались матросы на марсах кораблей, освещенных тусклыми фонарями:
– Хорошей вахты!
Ночью берег казался призрачным в сравнении с дневной суетой, смехом и руганью, сопровождавшими учебную погрузку на суда. Все постоянно ожидали императора, хотя в те дни он появлялся там довольно редко. Иногда он приезжал в своей карете из Парижа, что являлось сюрпризом для всех, кроме адмирала Брюи[4] и главнокомандующего, маршала Сульта[5].
Если император привозил с собой красавицу императрицу в окружении всегда улыбающихся фрейлин, то они останавливались в замке в деревне Пон-де-Брик, находившейся на расстоянии лье по парижской дороге. В отсутствие супруги император располагался в своем павильоне вместе с лакеем и телохранителями. Он мог подолгу смотреть в большую подзорную трубу или просиживать часами в комнате Совета, выразительно жестикулируя, в то время как всем остальным приходилось стоять. На территории лагерей его серый костюм для верховой езды мелькал повсюду, нигде не задерживаясь.
Летом 1805 года, с приближением самых жарких дней, массы людей постоянно доходили до предела нервного напряжения из-за слишком долгого ожидания, слишком большой скученности и слишком малого количества женщин.
Если бы вся артиллерия Железного берега – от батареи «монстров» на скалах Одра до орудий двух фортов внешней гавани – выстрелила одновременно, то грохот был бы слышен на кентских полях. Но терзавшимся беспокойством французским офицерам он показался бы менее оглушительным, чем крики, вырывающиеся из множества глоток:
– У меня от безделья уже ноет спина! Почему император не начинает вторжение в Англию?
Но новости, распространявшиеся в последние дни, были еще хуже.
Ночь стала жутким временем для дежурства на посту. В Булонском лагере орудовал неизвестный убийца – «капитан Перережь-Горло», который появлялся из ничего, закалывал часовых и исчезал, словно призрак. Его действия могли явиться искрой, поджигающей порох.
После полудня 20 августа в туманной дымке, вызванной жарой, всадник в мундире берсийских гусар скакал галопом из верхнего города через Порт-Нев и дорогу на Кале кружным путем, ведущим к павильону императора.
Он мчался, как дьявол, едва различимый в облаке пыли, которая густым слоем покрывала его доломан и кивер с пером. У него было поручение, однако его мысли отягощало и многое другое. Подъезжая к центру лагеря, занимавшему три акра леса, где аккуратно построенные дома образовывали улицы, всадник искал кого-нибудь, с кем мог бы поговорить.
Единственным человеком в поле зрения оказался простой солдат, мужчина не первой молодости, крепкого сложения, с большими усами и нечесаной темной шевелюрой. Он не носил мундира, а брюки, жилет и гетры были одинакового грязно-белого цвета. Стоя в аккуратном садике одного из домов с соломенной крышей, он поливал цветы из лейки.
Гусарский офицер остановил коня среди оседающей пыли.
– Эй, ты! Папаша!
Солдат не обратил внимания на окрик. Ярко-голубая лейка казалась игрушкой в его руках.
– Папаша, ты что, не слышишь меня?
«Папаша» поднял голову и устремил взгляд на всадника. После чего смачный плевок из-под усов выразительно описал дугу.
– Заткнись, – без особого гнева отозвался он глубоким гортанным голосом. – У тебя еще молоко на губах не обсохло, щенок.
Злая улыбка скривила рот всадника под медными застежками ремешка кивера. Хотя офицер говорил по-французски, как эльзасец, в действительности он родился в Пруссии. Это был молодой блондин с торчащими скулами и вызывающе вздернутым носом, пятна пыли скрывали веснушки па его длинном вспотевшем лице.
– Я офицер, – холодно объяснил он. – Возможно, ты слышал обо мне. Я лейтенант Шнайдер из берсийских гусар.
«Папаша» вновь сплюнул.
– А я, – заявил он, – Жюль Дюпон, гренадер императорской гвардии. Ну и что из этого?
Со стороны гавани послышался выстрел гаубицы. Лейтенант Шнайдер, мысленно предвкушая урок, который он намеревался преподать дерзкому солдату, бросил взгляд в этом направлении. За многочисленными рядами соломенных крыш не было видно ничего, кроме высокого флагштока между павильоном императора и несколько меньшим павильоном адмирала Брюи.
Сильный ветер, всегда гуляющий в утесах, раздувал флаги, словно подавал сигналы кораблям, и доносил с берега звуки, обычно сопровождающие процедуру учебной погрузки.
– Проклятые увальни! Англичане досыта накормят вас пулями, если вы будете падать в воду!
– Да пошел ты…
Лейтенант Шнайдер, на лице которого все еще змеилась холодная усмешка, естественно, не мог слышать этих слов. Однако офицер, назвавший своих солдат проклятыми увальнями, услышав ответ, произнесенный отнюдь не шепотом, хранил скромное молчание.
Это подтверждало печальный факт, что французы не питали особой любви к дисциплине и субординации. Слишком многие из них помнили еще сравнительно недавнюю революцию, в результате которой французский король окончил жизнь под ножом гильотины. Даже сам император, коронованный только в прошлом декабре, занимал весьма шаткий трон, под который вели подкопы и республиканцы, и роялисты.
– Как это, наверное, будет скучно! – вздыхала одна из прекрасных дам во время коронации при свечах в соборе Богоматери, когда тяжесть одеяний императора едва не опрокинула его на спину, словно жука. – Как это будет скучно, когда нам всем снова придется стать христианами!
Только сам император мог контролировать эту могучую, но строптивую силу, именуемую Великой армией. Но даже ему это не всегда удавалось. Пока еще не произошло актов открытого мятежа, но в такое время, да еще с таинственным убийцей, блуждающим по ночам по Булонскому лагерю, разумный офицер, руководивший учениями на берегу, предпочитал избегать конфликтов.
Однако лейтенант Ханс Шнайдер из берсийских гусар придерживался иной точки зрения.
– Жюль Дюпон, гренадер императорской гвардии, – повторил он, стараясь запомнить, и снова усмехнулся. – Полагаю, папаша, ты успел повоевать уже в Сирии?
Усатый ветеран с презрением посмотрел на офицера и продолжил поливку цветов.
– Я уже предупредил тебя, Дюпон, и не стану предупреждать снова. Итак, ты воевал в Сирии?
– В Италии, Египте, Сирии… Тьфу! Да какое это имеет значение?
– Это уже более подобающий тон, Дюпон, хотя я намерен еще сильнее его улучшить, прежде чем мы расстанемся. Неужели ты совсем не любопытен, папаша? Не хочешь услышать новости?
– Новости? – проворчал Дюпон. – Зачем мне слушать новости, которые я могу узнать на дежурстве в Пон-де-Бри-ке. Император был в Париже, где повидался с министром флота. К вечеру, – гренадер кивнул растрепанной головой в южную сторону, – он вернется в замок со своими женщинами. Завтра он прискачет сюда, чтобы поднять шум по какому-нибудь поводу, поэтому ты и прискакал предупредить Сульта. Нет-нет, гусеночек! Это ты хочешь услышать новости.
– Я?
– Да, черт возьми! Новости о капитане Перережь-Горло.
Воздух в лагере был скверный. Среди солдат свирепствовала чесотка, а в жару к ней прибавились назойливые мухи. Тем не менее слова «капитан Перережь-Горло», казалось, тотчас наполнили ядом и без того удушливую атмосферу.
– Да, о капитане Перережь-Горло, – повторил Дюпон из императорской гвардии. – Прошлой ночью он заколол Жуайе – еще одного часового. Двое его товарищей видели это, но им не удалось разглядеть даже бакенбарды того, кто это сделал.
Длинные сильные ноги лейтенанта Шнайдера стали как будто еще длиннее, когда он выпрямился в стременах над чепраком из шкуры зебры. Хотя его небесно-голубой мундир был покрыт пылью, солнце отбрасывало блики с арабесок серебристого галуна на груди на отороченный мехом голубой доломан, свисавший с левого плеча.
– Что ты болтаешь, папаша? Это невозможно! Ты лжешь!
– Я лгу?! – взревел Дюпон. И гвардеец сказал гусарскому офицеру, что ему, лейтенанту Шнайдеру, следует делать: – Знаешь что, щенок, вали-ка ты отсюда играть в куклы!
Из седельной кобуры справа Шнайдер выхватил кремневый пистолет с длинным дулом и выстрелил в Дюпона, целясь в сердце, но попав в левую ключицу.
Гнедая кобыла лейтенанта даже глазом не моргнула при внезапной вспышке пороха и грохоте выстрела, однако умудрилась лягнуть Дюпона задним копытом, опрокинув его на дорожку, посыпанную песком и декорированную ракушками. Голубая лейка отлетела в сторону, расплескивая сверкающую на солнце воду, и упала на клумбу.
Из дома выбежали трое полуодетых гвардейцев. Один, с намыленным лицом, держал в руке бритву. Другой, очевидно, был занят чисткой длиннополого форменного сюртука, когда-то темно-голубого с красными обшлагами и воротником, но ставшего под длительным воздействием погоды грязно-серым.
– Я сам доложу об этом маршалу Сульту, – заявил лейтенант Шнайдер, пряча пистолет. – Вы, гвардейцы, по-видимому, считаете себя любимчиками императора. Пусть это послужит вам уроком на будущее. – И он вонзил шпоры в бока кобылы.
Когда в пыли забарабанили копыта лошади, быстро уносящей всадника по улице, которую образовали две линии домов с соломенными крышами, гневный вопль вырвался из трех высушенных солнцем глоток. Четвертый гвардеец выбежал из дома с заряженным мушкетом. Приложив к плечу приклад, он собирался послать пулю вслед удаляющемуся всаднику, но еще один человек, выскочив на дорогу, помешал его намерению. Звуки флейты, играющей старинную, но все еще популярную сатирическую мелодию «Нельсон[6]испортил все дело в Булони», внезапно смолкли.
– С дороги! С дороги!
Лейтенант Шнайдер, склонившись в седле и крепко сжав челюсти, снова скакал вперед, откуда доносились резкие запахи лагеря: дым, поднимающийся от готовившейся пищи, шум, издаваемый солдатами и лошадьми.
Справа от него расстилался учебный плац, где год назад император устраивал смотр своей армии па глазах у шнырявших по Ла-Маншу английских фрегатов и где через четыре дня должен был состояться еще один смотр. Мелькали покрытые пылью мундиры: белые – драгунов, темно-зеленые – разведчиков, темно-синие с оранжевой отделкой и лампасами – недавно сформированных императорских морских пехотинцев. Но лейтенант Шнайдер не натягивал поводья, покуда…
– Осторожней, умоляю вас! – послышался молодой голос.
Дорога была частично блокирована шестипушечной батареей летучей артиллерии, которой здесь было совершенно нечего делать.
Когда орудийная команда умудрилась привалить в рытвину переднее колесо фургона с боеприпасами, произошло неслыханное: ось сломалась, но набитый порохом фургон грохнулся наземь почти без повреждений. Циничные артиллеристы, повидавшие виды и привыкшие плевать па все, столпились вокруг весьма нервозного молодого офицера с золотисто-коричневатым пушком над верхней губой, живо интересуясь, каким образом их не разнесло на куски.
– Вот так-то, лейтенант д\'Альбре, – весело промолвил пожилой унтер-офицер. – Хорошо, что шеф…
– Император! И перестаньте почесываться!
– Прошу прощения, мой лейтенант, у меня чесотка. Как я сказал, хорошо, что шеф здесь не присутствует. Если бы вы видели нас в прежние деньки, когда мы волокли пушки через Альпы, то и дело попадая в снежные бури… Случись такое там, мы бы услыхали пару теплых слов!
Сейчас «шефу» было всего тридцать шесть лет, а старейший из его маршалов едва достиг среднего возраста. Но французские солдаты измеряли время многочисленными битвами и странами, по которым они совершали триумфальные марши. Поэтому следы орудийных колес, ведущие через Альпы к Маренго[7], казались им далекой историей, хотя эти события происходили всего лишь пять лет назад.
Юный лейтенант д\'Альбре, отпрыск старинного аристократического семейства, примирившегося ныне с выскочкой императором, сидел на коне, едва удерживаясь в седле, покраснев до корней волос и испытывая муки унижения.
– Кессонная ось никогда не ломается! – заявил он. – По крайней мере, не должна ломаться!
– Все будет в порядке – поломку легко исправить, – успокоил его унтер-офицер, тайком подавая знак солдатам поддержать лейтенанта, что они и сделали.
– Подобный несчастный случай, – продолжал д\'Альбре, – просто нельзя было предвидеть! По-моему, это не лучше, чем иметь в лагере убийцу-призрака, который невидим, даже когда он разгуливает при лунном свете.
Спохватившись, лейтенант умолк. Все застыли как вкопанные, положив руку на спину лошади или передок орудия.
Казалось, среди них упало ядро с шипящим фитилем. Каждый видел его, но боялся шелохнуться, покуда оно не взорвется. Это ощущение они чувствовали всеми порами кожи после фразы лейтенанта д\'Альбре, в которой слышались непроизнесенные слова: капитан Перережь-Горло.
Заржала лошадь. Ханс Шнайдер, собиравшийся проехать мимо разгоряченной орудийной команды, вновь натянул поводья, обнажив зубы в заискивающей улыбке.
– Месье! – обратился он к юному лейтенанту д\'Альбре. – Случайно я услышал, как вы упомянули нашего убийцу. Я Шнайдер из берсийских гусар. Возможно, мое имя или лицо вам знакомы.
– Какого дьявола, – пробормотал уитер-офицер, выражая те же чувства, что недавно Жюль Дюпон, – мы должны знать в лицо или по имени младшего гусарского офицера?
Шнайдер не снизошел до того, чтобы обратить на это внимание.
– Я слышал, – продолжал он, – что произошло еще одно убийство. Допустим! Но болван гренадер утверждает, что другие часовые наблюдали за жертвой и ничего не видели. Неужели это правда, месье?
Лейтенант д\'Альбре покраснел, как девушка, и закусил губу.
– Да, это правда! На часового напали спереди – как на Соломона из 7-го полка легких пехотинцев. Но этот убитый имел возможность выстрелить в любого, кто бы ни приблизился к нему; он стоял, ярко освещенный на несколько метров вокруг себя! И все же двое свидетелей, которые смотрели прямо на него, клянутся, что он был один, когда вскрикнул и пошатнулся.
– Ну и ну!
– Здесь находится генерал Савари[8], – продолжал лейтенант д\'Альбре, – глава нашей военной полиции. Хорошо бы он нашел убийцу, прежде чем вспыхнет мятеж. Никто не может говорить ни о чем, кроме капитана Перережь-Горло. И что же, месье, по-вашему, делает генерал Савари? Ничего!
– Савари глупец – все это знают.
– Генерал – хороший солдат и не претендует на избыток ума. Но по крайней мере, он должен попытаться…
– Если они в самом деле хотят поймать убийцу, – заявил Шнайдер, – то им следует поручить это человеку, у которого хватит мозгов, чтобы арестовать его. Им нужно ехать в Париж.
– В Париж?
– За старым рыжим лисом Фуше[9]! Вы, очевидно, хотите сказать, что большинство штатских не стоят того, чтобы на них тратить порох. Согласен с вами. Но Фуше, судя потому, что я о нем слышал, знает, как держать собак на цепи, а толпу на подобающем месте.
Старый унтер-офицер уставился на Шнайдера и, не удержавшись, громко присвистнул. Хотя в Великой армии с презрением относились к ужасному министру полиции, о ком говорили, будто он держит пять тысяч шпионов только в одном Париже, все же Шнайдер не мог назвать более могущественное имя, чем Жозеф Фуше.
– Как бы то ни было, – добавил он, испытывая тайное удовольствие, скрытое за надменным выражением лица, – это не ваше и не мое дело. Кто был убит прошлой ночью? Из какого он полка?
– Официально об этом еще не объявляли, но…
– Продолжайте, молодой человек. Я скажу вам, когда услышу достаточно.
– Ну, все знают, что это был гренадер Жуайе из морской гвардии.
– И при ярком свете, говорите? Где же среди ночи часовой может оказаться при ярком свете?
– Как это – где? – воскликнул лейтенант д\'Альбре, окончательно забыв об осторожности. – Неужели вы не понимаете, что это убийство могло произойти только в одном месте?
– Ш-ш! – предупреждающе зашипел унтер-офицер. – Мой лейтенант!
Шнайдер отвернулся, его пересохшие от пыли губы пробормотали какое-то слово, которое артиллеристы не смогли расслышать. Поправив кивер, он тут же пустился в галоп и спустя полминуты был уже недалеко от цели.
Позади и слева от него возвышался верхний город с семафором на ратушной башне. Впереди, почти что на краю утеса над сверкающими водами Ла-Манша, виднелся длинный деревянный павильон императора с отделанным стеклом фасадом.
Ночью и днем, обитаемый или пустующий, он бдительно охранялся гвардейцами или морскими пехотинцами, которые патрулировали за высоким деревянным забором, стоявшим на некотором расстоянии от павильона. Сейчас там расхаживали четверо гвардейских гренадеров с мушкетами на плечах и красными плюмажами, развевающимися на меховых киверах.
Шнайдер бросил задумчивый и слегка насмешливый взгляд на павильон, затем окинул глазами флагшток, несколько меньших размеров павильон адмирала Брюи и маленькую хижину с конической соломенной крышей, в которой, словно дикарь, ютился маршал Сульт.
Гусарский лейтенант направился туда, когда послышавшиеся внизу оглушительные вопли заставили его повернуться. В общем потоке ругательств, который исходил от людей, плясавших от бешенства на берегу, выделялись два голоса.
– Английский корабль! Тот же самый!
– Где?
– Да вот же, болван! Смотри!
– Всегда тот же самый? Ты уверен?
– Абсолютно уверен! Господи, да где же наша артиллерия? Ответом послышался грохот орудийных залпов, словно
расколовший небо надвое.
Некоторые английские крейсеры умудрялись проплывать под батареями и давать бортовой залп. Но этот, самый нахальный из них – сорокачетырехпушечный фрегат «Медуза» – никогда не делал ни одного выстрела.
Подгоняемый свежим бризом корабль находился прямо на линии между фортом Криб и Деревянным фортом.
Лейтенант Шнайдер проскакал мимо императорского павильона на край утеса. В третий раз он приподнялся в стременах над зебровым чепраком. Ветер свирепо набросился на него, обжигая глаза, но он все же мог ясно видеть происходящее на серо-зеленых волнах Ла-Манша.
Хотя «Медуза» еще находилась далеко, Шнайдер различал коричнево-красные обводы ее корпуса и солнечные отблески на двух орудийных палубах. Из хижины с конической крышей вылез похожий на обезьяну маршал Сульт. Он остановился, поднеся к глазам подзорную трубу. Золотые дубовые листья сверкали на его маршальском мундире, большая треуголка рельефно выделялась на фоне пламенеющего небосвода. В мощную трубу он мог видеть даже морщины на лице стоящего на квартердеке капитана «Медузы», который пока еще не снизошел до пользования аналогичным оптическим прибором.
– Подходит ближе! – послышались крики с берега. – Чтоб ей пусто было! Неужели наши артиллеристы ослепли?
– Но признай – эти ребята отличные моряки!
– Плевать я на них хотел! Ну, скорее, продырявьте ей шкуру!
Теперь уже без подзорной трубы можно было разглядеть матросов на палубе и заплаты на белоснежных парусах фрегата, и если не услышать, то вообразить треск парусины надуваемых ветром марселей. Когда «Медуза» повернулась бортом, кто-то из Деревянного форта наконец попал в цель.
Пушечное ядро разнесло бушприт, и торжествующие крики на берегу почти заглушили канонаду. Фрегат пошатнулся, словно человек, которого ударили кулаком; охваченные радостью французские пехотинцы устремились к воде. Но, несмотря па повисшие паруса и поврежденные снасти, корабль повернулся легко, как танцор, и вновь двинулся вперед, подгоняемый ветром, под огнем обоих фортов.
Густой дым от пушечных выстрелов смешался с острым запахом водорослей. Лейтенант Шнайдер, полуослепший от известковой пыли, которой засыпал его глаза сильный ветер, в бешенстве грозил кулаком.
– Это нестерпимая наглость! – громко воскликнул он. – Мерзавцы никогда не делают ни одного выстрела, никогда не поднимают флаги, никогда…
– Спокойней, друг мой! – послышался чей-то голос.
Рассвирепевший Шнайдер, хлестнув свою гнедую кобылу, едва не столкнулся с великолепным серым в яблоках конем, чей всадник сидел неподвижно и смотрел на него.
Неизвестный кавалерист носил мундир конной разведки: темно-зеленый с красными обшлагами и воротником, на фоне которого резко выделялся белый жилет с золотыми пуговицами. Это был молодой человек, примерно одного возраста со Шнайдером, с веселым загорелым лицом и черными усами. Во взгляде его светилась усмешка, хотя держался он, очевидно повинуясь инстинкту и воспитанию, безукоризненно вежливо.
– Спокойней, друг мой! – повторил незнакомец.
Пушки еще гремели на берегу, хотя крики сменил возобновившийся разговор офицеров. Шнайдер весьма нелюбезно взглянул на вновь прибывшего.
– Будьте добры отодвинуться, – сказал он, – и дать мне проехать. Возможно, вы слышали обо мне. Я…
– Знаю, знаю, – откликнулся кавалерист. – А меня зовут Мерсье, Ги Мерсье. – Он прикоснулся к одному из золотых эполетов. – Скромный капитан разведчиков, как можете видеть. Что касается вас, месье, то за последние полчаса ваше имя прочно запечатлелось в моей памяти.
Бах! Бах! – прогремели на берегу последние залпы.
Оба всадника смотрели друг па друга, лошади под ними вздрагивали, но не от шума с берега. На левом бедре каждого кавалериста ташка барабанила о саблю.
– Но мне следует извиниться, – продолжал капитан Мерсье обманчиво беспечным топом. – Я следовал за вами из любопытства, после того как вы с полным основанием проучили этого гренадера за его дерзость. Потом, когда вы начали говорить о пашем достославном министре полиции, вы по-настоящему заинтересовали меня. Вы знакомы с Жозефом Фуше?
– Нет. Но я восхищаюсь его методами. А почему это вас интересует?
– Потому что, – задумчиво промолвил Мерсье, – я не уверен, что вы понимаете его методы. Когда я его знал…
– Вы?
– Да, я имел такую честь. Когда еще в юности я учился в Нанте, готовясь стать священником, Фуше, в то время вечно голодный, преподавал мне логику и математику.
– Ну и ну! – Шнайдер усмехнулся. – Я и не знал, что разведчики удостоились чести иметь в своих рядах лиц духовного звания.
– Увы! Это не совсем так, – с сожалением возразил Мерсье. – Очень скоро я обнаружил, что имею не большее призвание к служению церкви, чем будущий отец Фуше, который сделал отличную карьеру в миру. Он служил Робеспьеру[10] во время революции и предал его, служил Баррасу[11] в период Директории[12]и также предал его, а теперь он служит императору, и служит хорошо. Человек он недостойный и безжалостный, но все же в старом мошеннике есть определенное обаяние. Если ему поручат заняться этим делом, как я слышал ранее…
– Я тоже об этом слышал. – Шнайдер обнажил зубы в усмешке. – И вы любезно одобряете его кандидатуру, капитан Мерсье?
– Одобряю? – с энтузиазмом воскликнул Мерсье. – Друг мой, я лелею эту возможность как романтическую мечту! Конечно, министр полиции не может сам явиться сюда, чтобы разыскать капитана Перережь-Горло, но он может послать агента. И знаете, я надеюсь, что он предпочтет использовать женщину.
Шнайдер уставился на собеседника:
– Женщину? Чтобы поймать капитана Перережь-Горло? Женщина в Булонском лагере?
Стоящий на краю утеса Мерсье протянул руку над зелеными водами Ла-Манша и дымом от недавней канонады, словно призывая духов воздуха.
– Почему не две женщины? – осведомился он. – Когда Фуше вступает в игру, можно ожидать любого шулерства. Интересно, где сейчас министр полиции? Какой хитрый план он замышляет теперь?
Глава 2
БЛОНДИНКА В ДОМЕ С САТАНОЙ
Ужасный министр полиции был у себя дома, в Париже. Два дня спустя, 22 августа, он принимал гостью.
Снаружи его логово выглядело как ряд высоких и мрачных каменных домов, протянувшийся по всей набережной Августинцев вдоль Сены. В действительности это был один дом со связующими дверями, как в кроличьем садке, представляющий собой муравейник различных контор, доверху набитый бумагами и в жаркую погоду отличающийся необычайно удушливой атмосферой.
На краю одного из флигелей, в просторной, но душной из-за обилия занавесей комнате (Жозеф Фуше обладал слабым горлом), министр полиции сидел за столом, в каждом углу которого горела свеча в медном подсвечнике, и улыбался с неподдельным обаянием. Много лет тому назад сестра Максимильена Робеспьера сразу же вышла бы за него замуж, если бы он ее об этом попросил.
– Вы понимаете, дорогая, – говорил Фуше своей гостье, – что я никогда не удивляюсь ничему?
– Да, конечно, понимаю, – ответила Мадлен, пытаясь улыбнуться. – По крайней мере…
Мадлен, золотоволосая, как Венера, могла смеяться весело и заразительно, когда ей этого хотелось. Но в данный момент она испытывала страх, ее одолевали дурные предчувствия. Хотя Мадлен знала, что не сделала ничего плохого, она не сомневалась, что весь мир объединился против нее.
Полумрак прорезывали только горящие кончики двух свечей, отблески которых играли на впалых щеках Фуше и в его рыжих, казавшихся пыльными волосах. В удушливом воздухе комнаты ощущался слабый кисловатый запах, напоминавший о болезнях и заставлявший морщиться ноздри молодой женщины.
Но министр полиции никоим образом не был болен. Обезоруживающим жестом он поднял бледную ладонь.
– Как я уже объяснил, – продолжал он, – такова была ситуация двое суток назад, когда император вернулся в Булонь и послал приказ, который я только что вам прочитал. Позвольте прочесть его снова.
Длинная рука министра с блестящими суставами пальцев и голубоватыми венами подняла со стола лист бумаги. При этом движении пламя одной из свечей слегка дрогнуло.
– «Применяйте какие угодно меры, – прочитал он, – но доставьте этого капитана Перережь-Горло военным властям в течение недели».
– Одной недели? – воскликнула Мадлен.
– Вот именно.
– Начиная с какого дня?
– Очевидно, с 20-го числа, когда я получил это послание по семафору месье Шаппа[13].
Министр положил бумагу на стол слева от себя.
– Это весьма характерно, – с восхищением добавил он. – Вот вам пример! Утесы перед императорским павильоном круто обрываются к гавани и нижнему городу. Уже давно его величество обнаружил, что едва ли сможет спускаться по этой козьей тропе, тем более верхом. «Применяйте какие угодно меры, – сказал он своим инженерам, – но через три дня я должен спускаться по этой тропинке». Они ответили, что это невозможно сделать. Но тем не менее, дорогая мадам, это было сделано!
Фуше помолчал.
Высокий, но хилый, с худыми острыми плечами и черным муслиновым платком вокруг тощей шеи, министр говорил бесстрастно, словно школьный учитель, кем он когда-то был. Улыбнувшись, Фуше продемонстрировал гнилые зубы.
– Заговоры против империи или даже лично против императора? С ними я легко могу справиться. Если двое во Франции собираются вместе, замышляя измену, то один из них оказывается моим платным агентом. Но иметь дело с одиночкой? Безумцем, роялистом или республиканцем? Или, что более возможно, убийцей, действующим по поручению Уильяма Питта?[14]– В его произношении это имя прозвучало как «Вийям Пиит». – Признаю, что это гораздо сложнее. Но это должно быть и будет сделано.
Теперь слушайте внимательно. Помимо корпуса Бернадота[15] на востоке и корпуса Ожеро[16]на западе, вся армия сейчас находится на севере. Все ожидают, затаив дыхание, когда император обрушится на Англию. Когда это произойдет? Не знаю. Где, как и по какой стратегии? Этого никто не может сказать.
Но я могу утверждать следующее. Только одна вещь может сорвать императорский план вторжения и, что более важно, уничтожить молодую империю. Это мятеж в Великой армии. Согласно донесениям генерала Савари, солдаты уже считают, что ждут слишком долго. Следовательно… Вы неважно себя чувствуете?
– Нет-нет, ничуть, – солгала Мадлен. – Но я не понимаю, как все это касается меня.
– Имейте терпение.
– Да, конечно. Простите…
Призывая к вниманию, министр полиции слегка постучал по столу костяшками пальцев. Окруженные красными ободками глаза на его длинной, внешне выражающей сочувствие физиономии пе отрывались от лица гостьи.
Возраст Мадлен – двадцать шесть лет – был ему известен, так же как и многие другие сведения о ней, из содержимого папки с зелеными шнурками, лежащей справа от него.
Молодая женщина обладала незаурядной красотой, ее стройная фигура не страдала ни излишней плотностью, ни чрезмерной воздушностью, пламя свечей подчеркивало ощущение теплоты, исходящей от ее розовых губ и голубых глаз с темными ресницами.
Густые, вьющиеся светлые волосы были собраны в маленький пучок на макушке – их не украшали никакие перья и драгоценности, к которым в наши дни женщины считают необходимым прибегать в качестве компонентов вечернего туалета. Выражение лица, слегка разрумянившегося в душной комнате, сочетало в себе чувственность и невинность. Белоснежные пальчики с розовыми ногтями, прекратив сжимать подлокотники кресла, теребили бахрому легкой шелковой шали, небрежно наброшенной на плечи. Бахрома в виде серебряных желудей дополняла скромный орнамент шали. Платье с завышенной талией из еще более тонкого шелка серым цветом напоминало колорит полотен, на которых французские художники изображают лондонские туманы.
– Следовательно, – продолжал Жозеф Фуше, – этот капитан Перережь-Горло должен быть пойман и расстрелян. Любой другой результат был бы хуже, чем преступление, – он был бы ошибкой.
Мадлен внезапно рассмеялась:
– По-моему, я уже слышала эти слова раньше.
– Несомненно. Я сам произнес их по поводу убий… по поводу суда и казни герцога Ангьенского[17]в Венсене. Я часто употребляю их.
– Но, дорогой месье Фуше, у вас так мало времени!
– Нет, моя милая, – улыбнулся министр полиции. – Это у вас мало времени.
Его насмешливый взгляд оставался доброжелательным. Но Мадлен почувствовала, как будто крепкие холодные пальцы сжали ее сердце.
– Я должна арестовать убийцу в военном лагере? Да это просто смешно!
– Разумеется, было бы смешно, если бы я этого пожелал.
– Чего же вы желаете?
– Давайте поглядим на ваше досье.
Тонкая рука в черном рукаве скользнула вправо. Подобрав папку с зелеными шнурками, министр положил ее перед собой и раскрыл.
– Я не хочу пугать вас, – мягко заговорил он. – Испуганная, вы не принесете мне никакой пользы. Сожалею, что мой человек был вынужден разыскать вас в Пале-Рояле.
Краска бросилась в лицо Мадлен.
– Возможно, – начала она, – вы удивились…
– Я никогда не удивляюсь.
– Нет-нет, я имею в виду, найдя меня в таком отвратительном…
– Право, не стоит презирать Пале-Рояль.
– Не стоит? А я презираю и ненавижу это гнусное место!
– Напротив, дорогая, для богатых там есть все и на все вкусы. Портные, ювелиры, парфюмеры, игорные дома, бордели… Последнее слово коробит вас – я забыл, что вы воспитывались в Англии.
– Пожалуйста, не насмехайтесь надо мной!
– Это никак не входит в мои намерения. Перейдем к вашему досье. – Он аккуратно перевернул страницу в папке и начал читать: – Мари Мадлен Ленорман. Родилась в Париже 8 июля 1779 года. Покойный отец, француз, был владельцем школы для юных английских леди. Мать, англичанка, еще жива, посвятила себя какой-то скучной благотворительной деятельности.
– Честное слово, месье Фуше, я абсолютно лояльна по отношению к своей родине! Конечно, моя лояльность, так сказать, раздвоенная – я наполовину англичанка и ничего не могу с этим поделать. Но клянусь, что я не совершала никаких поступков, направленных против императора!
– Погодите, – остановил ее министр. Мадлен умолкла.
– В 1793 году, – невозмутимо продолжал Фуше, – семейство Ленорман эмигрировало в Англию, спасаясь от того, что ныне известно как (ха-ха!) террор. Ваш отец скончался, а мать без особой прибыли для себя занялась благотворительностью в обществе тюремных реформ, лондонской школе доктора Брейдвуда для глухонемых и Вифлеемской больнице для умалишенных[18]. Вы помогали ей с достойной похвалы дочерней преданностью. В апреле 1803 года, во время Амьенского мира[19], вы вернулись во Францию.
– Но объясните, в чем мое преступление?
Фуше поднял палец:
– Прошу вас отметить, что вы сами с академической точностью охарактеризовали то, что я имею в виду. Вы умны, дорогая моя. Очень умны!
– Благодарю вас.
– Поэтому прошу вас, ради вашего же блага, быть искренней со мной. Когда вы вернулись во Францию в апреле 1803 года, почему вы не сообщили полиции, что вы замужем?
– Я…
– Я повторяю вопрос, мадам, чтобы вы могли перевести дыхание. Когда вы более двух лет назад вернулись во Францию, почему вы назвались девичьей фамилией и не сообщили о вашем браке с англичанином?
– Потому что я была оскорблена… унижена и хотела только одного – спрятаться! Поэтому вы и нашли меня в Пале-Рояле. Это никак не связано с…
– С чем?
– С какой-либо нелояльностью в отношении страны, где я родилась. Верьте мне!
Жозеф Фуше провел рукой по странице досье.
– 12 июня 1802 года в церкви Святой Анны в Сохо вы обвенчались с молодым человеком по имени Алан Хепберн. Радуюсь вашей удаче! Месье Хепберн был состоятельным и образованным старшим сыном благородного шотландского семейства. А вас постигла судьба Золушки, мадам. В Мельбурн-Хаус, в Девоншир-Хаус, в Карлтон-Хаус вы танцевали кадриль в весьма избранном обществе. Этот брак, заключенный по любви и даже неистовой страсти…
– Умоляю вас!..
– …Этот брак никогда не был расторгнут официально. Но в марте 1803 года вы и ваш муж разошлись. Почему?
Судорожным жестом Мадлен подняла руки, словно желая поправить прическу, и прижала пальцы к щекам.
Она ощутила удушье и боль во всем теле, как после падения. Сейчас Мадлен не испытывала ненависти к Алану Хепберну. Уже давно она уверила себя, что чувствует к нему всего лишь снисходительное равнодушие, и никак не могла представить, что одно упоминание его имени способно вызвать у нее дрожь в сердце, ком в горле и прежнее ощущение Невыносимой боли.
Это было несправедливо, ужасно, но Мадлен ничего не могла с собой поделать.
На момент пыльный кабинет с потертым ковром и зелеными с тусклой позолотой панелями вытеснился из поля зрения воспоминаниями о просторных комнатах и ясном небе. Скрипки пели под узорчатыми сводами, кареты подъезжали по утопающей в зелени Пикадилли[20] к высокой каменной ограде Девоншир-Хаус. И она сама, неловкая и неуверенная в себе, среди аромата духов, причудливо разрисованных вееров и щебетания сплетниц, изо всех сил старавшаяся вести себя естественно в этом обществе вигов, еще более аристократичных, чем тори[21].
В итоге перед ее мысленным взором предстало мучительное видение Алана Хепберна. Алана, придерживавшегося доктрины, согласно которой мужчине следует быть эксцентричным и обладать яркой индивидуальностью. Алана с его очарованием и капризным, но блестящим умом, который, как она часто сердито заявляла, он никогда не употреблял с пользой. Алана, который мог своими насмешками довести ее до…
– В марте 1803 года вы и ваш муж разошлись. Почему?
Мадлен с трудом отогнала видение.
– Мы разошлись по личным причинам.
– Разрази меня Бог! – воскликнул министр полиции, бывший убежденным атеистом. – Мне известно, что вы разошлись по личным причинам. Но я хотел бы знать, в чем эти причины заключаются.
– Мой муж… решил оставить меня.
– В самом деле? Он покинул вас ради другой женщины?
– Не знаю. Меня это не интересует. Это важно?
– Возможно. Ваша замужняя жизнь была счастливой?
– Да… То есть нет! Я была ужасно ревнива, но и он был таким же ревнивым и подозрительным, таким же…
– Да? Продолжайте.
– Мне больше нечего сказать.
– Я стремлюсь узнать, мадам, причину этого разрыва после супружеской жизни, продолжавшейся менее года. Возможно, между вами произошла ссора?
– Нет. Он просто ушел, оставив только распоряжение своему банкиру, чтобы я была… ну, хорошо обеспечена.
– Значит, ссоры не было? Интересно! Ни криков, ни слез, ни обмороков? Ни трагически-величественного прощального послания, приколотого к занавесам над кроватью? Уверен, мадам, вы располагаете более убедительным объяснением.
Настойчивость, звучащая в голосе Фуше, змеиное шуршание его руки по странице досье послужили Мадлен предупреждением, несмотря на терзавшие ее воспоминания. Если бы она лучше знала министра, то отметила бы самую зловещую деталь в его поведении.
Из кармана сюртука министр полиции извлек овальную табакерку из хрупкого розового агата. В центре крышки были изображены пчела и буква «Н», окруженные бриллиантами, которые ярко сверкали в полумраке кабинета, абсолютно не соответствуя обстановке. Хотя Жозеф Фуше был очень богат, его вкусы оставались скромными. Очевидно, табакерка была подарена императором, временами испытывавшим к министру бешеную ненависть, но не находившим на его место столь же полезного человека.
Министр осторожно открыл табакерку и взял щепотку табака. Его движения были уверенны и спокойны, но длинные руки слегка дрожали, а взгляд устремился на колокольчик, которым он вызывал секретаря.
– Прежде чем я закончу эту беседу весьма неприятным для вас образом…
Медлен сидела не шелохнувшись. Она сказала ему чистую правду – больше ей нечего было добавить. И все же внутри ее кипел страх, стремясь вырваться наружу, подобно сдерживаемому крику.
– Что дурного я сделала? Неужели вы мне не верите?
– Откровенно говоря, нет, мадам. Например, будете ли вы отрицать, что все еще любите вашего мужа?
– Ну, я…
– Вот именно. Вы умчались от него в Париж. Полагаю, это совпадение, что он прибыл сюда вскоре после вашего приезда?
– Алан здесь? В Париже?!
– Вы этого не знали?
– Нет!
Крышка табакерки захлопнулась.
– Вы были не осведомлены о том, что все это время он жил в Фобур-Сен-Жермене, выдавая себя за француза и именуясь виконтом де Бержераком? Вы никогда не помогали ему в его деятельности? Вы даже не знали, что в течение последних семи лет он был самым ловким секретным агентом на службе британского министерства иностранных дел?
– Ради бога, что вы говорите?!
Поднявшись, министр склонился над Мадлен и многозначительным жестом потянулся за колокольчиком.
– Прежде чем закончить нашу беседу, мадам, я дам вам еще один шанс. Алан Хепберн был арестован двое суток назад. Если вы не согласитесь помочь мне, он будет расстрелян завтра утром.
Глава 3
БРЮНЕТКА В ЗЕРКАЛЬНОЙ КОМНАТЕ
В тот же вечер, примерно в то же время, карета с гербами на дверцах быстро ехала по набережной Августинцев. В ней сидела другая молодая женщина, также испытывающая интерес к Алану Хепберну.
Часы только что пробили десять. Луна висела над покрытыми пылью каштановыми деревьями. Трясясь и раскачиваясь на щербатой мостовой, карета свернула на улицу Приговоренных, где находился наиболее незаметный из всех входов в министерство полиции.
Однако карета, очевидно следуя давней привычке ее пассажирки, остановилась на некотором расстоянии от этого входа. Фонари на ней не горели, а на улице было темно, как в колодце. Женщина, несмотря на жаркий вечер закутанная в длинный плащ, не приняла помощи от кучера. С легкостью спрыгнув на землю, она поспешила к открытому, проходу под аркой в сырой каменной стене справа.
В желтоватом свете, проникающем в арку от фонаря во дворе, появилась фигура полицейского в алом мундире и треуголке.
– В чем дело? Кто идет?
Женщина молча остановилась и посмотрела на него. Полицейский выругался, затем пробормотал извинение, отдал честь и отошел в сторону.
Пнув ногой подвернувшегося кота, который с воплем побежал прочь, женщина пересекла двор. Все окна, выходящие на него, были закрыты ставнями. Незнакомка подняла руку, чтобы постучать в дверь, но резко остановилась, заметив лошадь, привязанную к каменному столбу.
Лошадь явно использовалась в легкой кавалерии, чепрак был изготовлен из шкуры зебры, что, как женщина хорошо знала, служило эмблемой одного из гусарских полков, ныне расквартированного в Булони.
Булонь!
Женщина в плаще стояла неподвижно, закусив нижнюю губу крепкими белыми зубами.
Согласно правилам, армейские лошади не должны были находиться в этом дворе. Из этой двери, через арку, выходящую на улицу Приговоренных, в закрытых экипажах, в условиях строжайшей тайны, увозили на расстрел или в Венсенскую тюрьму важных политических заключенных после «допросов» в подвалах министерства полиции.
Но если маршал Сульт послал из Булони курьера скакать галопом пятьдесят лье вместо того, чтобы воспользоваться семафором, и если этот курьер проник в дом через тайный вход, чтобы встретиться с Жозефом Фуше…
Женщине почудилось, что она слышит приближающийся рокот барабанов судьбы. Ее мысли на момент унеслись далеко…
Погода и приливы играли па руку французам. Британский флот находился в Гибралтаре и Вест-Индии, оставив английское побережье Ла-Манша практически беззащитным – охраняемым на всем протяжении всего четырьмя линейными кораблями. Адмирал Вильнев[22] после победы над Колдером[23]у мыса Финистерре двигался на север с тридцатью тремя французскими и испанскими военными судами, чтобы перекрыть проливы для переезда Великой армии.
Именно сейчас был самый подходящий момент для вторжения. Рокот барабанов в горячем воздухе должен разрешиться мощным ударом!
Глубоко вздохнув, женщина снова подняла руку к дверному молотку. На ее краткий условный стук дверь открылась почти немедленно. Выпрямившись, она проскользнула
В холл.
– Добрый вечер, месье Левассер.
– Мадам де Сент-Эльм, – пробормотал тот, к кому было обращено приветствие. Облизнув губы, он запер за вошедшей дверь.
Пол не особенно обширного холла был выложен потускневшим черно-белым мрамором. В глубине темнели две арки, за которыми виднелись лестницы. Между арками возвышался на пьедестале мраморный бюст императора, освещенный тремя свечами в бронзовых стенных консолях.
Женщина в плаще сделала несколько шагов в сторону арок. Затем она остановилась и обернулась.
Проницательность и самоуверенность Иды де Сент-Эльм вступали в противоречие с ее в целом примитивной натурой. Смуглая, словно египтянка, с выдающимися скулами, широкими ноздрями и жесткой складкой рта, слегка склонив набок голову с собранными в пучок блестящими черными волосами, она окидывала окружающий мир взглядом узких темно-карих глаз, проникающим в самые потаенные уголки.