Ужас в Дептфорде

Я уже упоминал где-то в своих записках, что мой друг Шерлок Холмс, подобно всем истинным художникам, жил ради своего искусства. За исключением дела герцога Холдернесского, я не могу припомнить случая, чтобы он требовал значительного вознаграждения за свою работу.

Как бы ни был знатен или состоятелен его клиент, Шерлок Холмс никогда не брался за решение проблемы, если она не возбуждала в нем живого интереса. В то же время он мог посвятить всю свою кипучую энергию делу какого-либо простого человека, если оно обладало теми необычными чертами, которые всегда так сильно волновали его воображение.

Просматривая свои записки, относящиеся к памятному 1895 году, я нашел в них подробности дела, которое может служить ярким примером альтруизма и бескорыстия Холмса, ставившего оказание добрых услуг своему клиенту выше всяких материальных вознаграждений. Я имею в виду ужасное дептфордское дело с канарейками и следами сажи на потолке… Было начало июня, когда мой друг закончил расследование внезапной смерти кардинала Тоски, проведенное им по личной просьбе римского папы. Оно потребовало от Холмса значительной затраты сил и, как я и предвидел, вызвало у него нервное переутомление, причинившее мне, его другу и врачу, немало хлопот.

К концу месяца, в один дождливый вечер, я уговорил Холмса пообедать со мной в ресторане Фраскатти, после чего мы поехали в кафе «Ройял», которое славилось своими кофе и ликерами. Как я и надеялся, суета кафе вывела Холмса из задумчивого состояния. Он внимательно изучал посетителей.

Я отвечал на какое-то замечание Холмса, когда он внезапно кивнул в сторону двери.

– Лестрейд, – сказал он, – что он может здесь делать?

Взглянув через плечо, я заметил тощую фигуру с крысиным лицом. Сыщик из Скотленд-Ярда стоял у входа, его глаза медленно обводили зал.

– Он, по-видимому, ищет вас, – заметил я, – и, вероятно, по какому-то неотложному делу.

– Едва ли, Уотсон. Мокрые ботинки Лестрейда свидетельствуют о том, что он шел пешком. Если бы дело было неотложным, Лестрейд, конечно, взял бы кэб…

Полицейский агент заметил нас, протиснулся по знаку Холмса через толпу посетителей и пододвинул кресло к нашему столу.

– Это мой повседневный обход, – ответил он на вопрос моего друга. – В то время, как вы придумываете свои теории в комфортабельных условиях Бейкер-стрит, мы, бедняги, в Скотленд-Ярде выполняем самую обыденную черную работу. Мы не получаем благодарностей от римских пап и королей, но зато нам здорово достается в кабинете начальства, если мы допустим какой-либо промах.

– Ну, ну, – добродушно ухмыльнулся Холмс, – ваше начальство должно хорошо относиться к вам с тех пор, как я помог вам успешно расследовать дело об убийстве Роналда Адера, кражу брюс-паркингтонских чертежей…

– Совершенно верно, совершенно верно, – поспешно прервал Лестрейд. – А теперь я имею кое-что для вас, – добавил он, многозначительно подмигнув мне.

– Вот как!

– Правда, молодая женщина, которая боится призраков, скорее, по части доктора Уотсона…

– В самом деле, Лестрейд, – слегка запротестовал я, – трудно одобрить ваше…

– Одну минуту, Уотсон. Пусть он изложит нам факты.

– Ну-с, мистер Холмс, эти факты достаточно абсурдны, – продолжал Лестрейд, – и я бы не стал отнимать у вас время, если бы мне не было известно, что вы уже не раз совершали добрые дела и что ваш совет в этом случае сможет удержать молодую женщину от безрассудных поступков. Ну вот, положение таково. По пути в Дептфорд вдоль берега Темзы находятся самые ужасные ист-эндские трущобы Лондона но среди них вы можете найти несколько прекрасных старых домов. В одном из этих полуразрушенных особняков уже давно проживала семья Уилсонов. Я предполагаю, что вначале они занимались торговлей фарфором, а когда она пришла в упадок, Уилсоны бросили это занятие, но остались жить в старом доме. Их семья состояла из Горацио Уилсона, его жены, сына и дочери, а также младшего брата Горацио, Тиболда, который поселился у них после возвращения из-за границы. Около трех лет назад тело Горацио Уилсона было найдено в реке. Так как он слыл горьким пьяницей, то все решили, что Уилсон в состоянии опьянения поскользнулся в тумане и упал в воду. Год спустя его жена, страдавшая пороком сердца, умерла от внезапного приступа. Нам стало известно это после тщательного исследования, проведенного врачом, а также показаний констебля и ночного сторожа одной из барж Темзы.

– Что же это были за показания? – вставил Холмс.

– Ну, были разные слухи о каких-то странных звуках, которые как будто исходили из старого дома Уилсонов. Но так как на берегу Темзы бывают ночные туманы, то люди, вероятно, были введены в заблуждение и неправильно определили направление этих звуков. Констебль описал их как ужасные вопли, от которых в его жилах похолодела кровь. Если бы этот полицейский был в моем отряде, то я дал бы ему здоровую нахлобучку, чтобы впредь с губ блюстителя закона никогда не слетали бы такие слова.

– А в какое время это было?

– В десять часов вечера, как раз в час смерти старой леди. Это, конечно, просто совпадение, так как нет никаких сомнений, что она умерла от сердечного припадка.

– Пожалуйста, дальше.

Лестрейд заглянул в записную книжку и продолжал:

– В ночь на 17 мая прошлого года дочь Уилсона вместе со служанкой пошла в клуб смотреть картины волшебного фонаря. Вернувшись, она нашла своего брата Финеса Уилсона мертвым в кресле. Он унаследовал от своей матери слабое сердце и бессонницу. На этот раз не было слухов о криках и воплях, но ввиду необычного выражения лица умершего местный доктор пригласил полицейского врача помочь провести обследование. Причиной смерти был сердечный припадок, и врач подтвердил, что он может иногда вызывать искажение черт лица, придающее им выражение сильного ужаса.

– Совершенно верно, – подтвердил я.

– Так вот, Джэнет, дочь Уилсона, была так расстроена происшедшим, что, по словам дяди, она решила немедленно распродать все имущество и уехать за границу, – продолжал Лестрейд.

– Ну а что насчет дяди? Тиболд, не так ли, его имя?

– Я полагаю, что завтра утром он будет у вас. Он уже навестил меня в Скотленд-Ярде в надежде, что полиция сможет успокоить испуганную племянницу и убедит ее принять разумное решение. Так как у нас есть более важные дела, чем утешать истеричных молодых женщин, то я посоветовал Уилсону обратиться к вам.

– Вот как! Ну, вполне понятно, что он должен испытывать чувство сожаления при потере этого дома.

– Это не сожаление, мистер Холмс, Уилсон, кажется, искренне привязан к своей племяннице и заботится только о ее будущем.

Лестрейд сделал паузу и усмехнулся.

– Он не очень светский человек, этот Тиболд, и хотя я на своем веку встречал много странных профессий, он превзошел всех: он дрессирует канареек!

– Это не такая уж редкая профессия.

– Вы считаете так?

В манере Лестрейда появилось вызывающее самодовольство; он поднялся и потянулся за шляпой.

– Вполне очевидно, что вы не страдаете от бессонницы, мистер Холмс, – сказал он, – иначе вы знали бы, что птицы, которых дрессирует Тиболд Уилсон, несколько отличаются от обычных канареек…

– Что имел в виду этот тип? – спросил я, в то время как сыщик направлялся к выходу.

– Просто он знает что-то, чего мы еще не знаем, – сухо ответил Холмс. – Так как догадки обычно бесполезны и лишь вводят аналитический ум в заблуждение, давайте подождем до завтра. Я могу сказать, однако, что у меня нет склонности тратить свое время на это дело.



Мой друг не был особенно огорчен, когда на следующее утро посетитель не явился. Но, вернувшись домой от пациента, к которому я был спешно вызван вскоре после завтрака, я застал в приемной мужчину средних лет в очках. Когда посетитель поднялся, я заметил, что он был очень худощав и что его лицо, носящее отпечаток учености и аскетизма, было покрыто сетью многочисленных морщин и имело тусклый, пергаментно-желтый оттенок, что, несомненно, свидетельствовало о длительном пребывании под тропическим солнцем.

– Ну, Уотсон, вы прибыли как раз вовремя, – сказал Холмс. – Это мистер Тиболд Уилсон, о котором говорил нам Лестрейд в прошлый вечер.

Наш посетитель тепло пожал мне руку.

– Ваше имя, конечно, хорошо известно мне, доктор Уотсон! – воскликнул он. – Мы все должны быть вам благодарны за то, что вы познакомили мир с гением Шерлока Холмса, – он извинит меня, конечно… Вы же, будучи врачом, хорошо сведущим в нервных болезнях, несомненно, окажете полезное влияние на мою несчастную племянницу.

Холмс смиренно выдержал мой укоризненный взгляд.

– Уотсон, – сказал он, – я обещал мистеру Уилсону сопровождать его в Дептфорд, потому что молодая леди, кажется, решила покинуть завтра дом. Но я должен повторить, мистер Уилсон, что я не вижу, каким образом мое присутствие сможет помешать этому делу.

– Вы чересчур скромны, мистер Холмс. Когда я обратился в полицию, я надеялся, что там смогут убедить Джэнет в том, что, как бы ужасны ни были потери в нашей семье за последние три года, причины их тем не менее вполне естественны и что для нее нет никаких оснований покидать родной дом.

У меня создалось впечатление, – добавил он с усмешкой, – что инспектор был несколько огорчен тем, что я так охотно согласился с его предложением воспользоваться вашей помощью.

– Я, конечно, припомню это Лестрейду, – ответил сухо Холмс, поднимаясь с кресла, – Ну а теперь, Уотсон, может быть, вы попросите миссис Хадсон вызвать экипаж, и во время нашей поездки в Дептфорд мистер Уилсон сможет разъяснить нам некоторые неясные моменты.

Просторные улицы Вест-Энда сменились большими торговыми дорогами, по которым мчались с топотом и стуком ломовые лошади. Эти дороги, в свою очередь, перешли наконец в лабиринт грязных улиц, которые, следуя вдоль изгибов реки, становились все более и более жалкими по мере того, как мы приближались к скоплению водоемов и темных зловонных закоулков, которые некогда служили колыбелью морской торговли и богатства империи.

Я заметил, что Холмс был скучен и апатичен, и, чтобы расшевелить его, решил вызвать нашего клиента на разговор.

– Я слышал, что вы специалист по части канареек, – заметил я.

Глаза Тиболда Уилсона за его сильными очками загорелись огнем энтузиазма.

– Просто исследователь, сэр, но с тридцатью годами практических изысканий! – воскликнул он. – Неужели вы также?… Ах, нет? Какая жалость! Изучение, выведение и дрессировка фринджиллских канареек – это задача, достойная целой человечески жизни. Вы, конечно, не придерживаетесь тех невежественных взглядов, доктор Уотсон, которые так распространены на этот счет даже в самых просвещенных кругах. Когда я излагал в Британском орнитологическом обществе вопрос о скрещивании канареек с Мадейры и Канарских островов, я был буквально ошеломлен ребячеством вопросов, которые мне задавали там.

– Инспектор Лестрейд намекнул на некоторые особенности в вашей дрессировке этих маленьких певцов. – Певцов, сэр? Вот дрозд – это певец! Фринджиллская же канарейка обладает самым совершенным в природе слухом и необычайной способностью звукоподражания, которая может быть развита и использована для выгоды и поучения человеческого рода. Но инспектор был прав, – продолжал он более спокойно, – в том, что я дрессирую моих птиц в определенном направлении. Я выучил их петь ночью при искусственном свете.

– Вот как! Ну, это довольно странное занятие.

– Я считаю, что это – доброе дело. Ведь мои птицы выдрессированы для пользы тех, кто страдает от бессонницы, и у меня есть клиенты во всех уголках страны. Мелодичное пение помогает приятно провести время в течение долгой бессонной ночи, а погасив лампу, вы прекращаете концерт.

– Мне кажется, что Лейстред был прав, – заметил я, – у вас на самом деле необычная профессия.

Во время нашего разговора Холмс лениво поднял тяжелую трость нашего клиента и начал рассматривать ее с некоторым вниманием.

– Мне думается, что вы возвратились в Англию около трех лет тому назад, – заметил он.

– Да.

– Из Кубы, не так ли?

Тиболд Уилсон вздрогнул, и на мгновение, мне кажется, я заметил что-то вроде настороженности в том быстром взгляде, который он бросил на Холмса.

– Это так, – сказал он, – но как вы узнали?

– Ваша трость вырезана из той породы черного дерева, которая растет только на Кубе. Нельзя ошибиться при взгляде на этот зеленоватый оттенок и исключительно блестящую полировку.

– Но трость могла быть куплена в Лондоне после моего возвращения, скажем, из Африки.

– Нет, она принадлежала вам в течение нескольких лет.

Холмс поднес трость к окну экипажа и наклонил ее так, что дневной свет упал на ее, ручку.

– Вы можете заметить, – продолжал он, – что здесь есть легкие, но правильной формы царапины, которые нарушили полировку ручки с левой стороны, как раз там, где кольцо безымянного пальца левой руки соприкасается с ее поверхностью. Черное дерево – одно из самых твердых пород дерева, и требуется значительное время, чтобы причинить ему такой износ. Кольцо же на пальце, очевидно, сделано из металла более твердого, чем золото. Отсюда я делаю также вывод, мистер Уилсон, что вы левша и носите серебряное кольцо на безымянном пальце левой руки.

– Боже мой, как это просто! А я-то подумал, что вы узнали это каким-то более тонким способом. Действительно, я был занят в сахарном промысле на Кубе и по возвращении оттуда привез с собой мою старую трость. Но вот мы уже у нашего дома, и, если вы сможете успокоить мою запуганную племянницу столь же быстро, как вы проследили мое прошлое, я буду вашим должником, мистер Шерлок Холмс.

Выйдя из экипажа, мы оказались в переулке с жалкими, неряшливыми домами, спускавшимися под уклон к реке; желтая дымка тумана уже поднималась от берега вверх по переулку. Перед нами тянулась высокая стена из осыпавшегося кирпича. Через железные ворота мы мельком разглядели довольно внушительный особняк, расположенный в саду.

– Старый дом знавал лучшие дни, – сказал наш спутник, когда мы прошли через ворота и последовали за ним по садовой дорожке. – Он был построен в тот самый год, когда Петр Великий посетил Скэлс-Корт. Из верхних окон дома можно разглядеть запущенный парк этого владения.

Окружающая обстановка обычно редко производит на меня впечатление, но надо признаться, что я ощутил чувство некоторой подавленности при виде той грустной картины, которая предстала перед нами. Дом, хотя и имел величественный вид и внушительные размеры, был обращен к нам стеной, штукатурка которой была покрыта пятнами, а местами отпала, обнажив древнюю кирпичную кладку. Спутанная масса плюща, покрывавшая одну стену, простирала свои длинные усики через остроконечную крышу и обвивалась вокруг дымовой трубы. Заросший сад представлял собой картину полной запущенности, а окружающий воздух был насыщен сырым, затхлым запахом реки.

Тиболд Уилсон провел нас через маленький зал, в комфортабельно обставленную гостиную. Молодая женщина с каштановыми волосами и веснушчатым лицом, разбиравшая за письменным столом какие-то бумаги, вскочила при нашем появлении.

– Это мистер Шерлок Холмс и доктор Уотсон, – объявил Тиболд Уилсон. – А это моя племянница Джэнет, чьи интересы вы собирались защищать, несмотря на ее неразумное поведение.

Молодая леди смело взглянула на нас, но мне удалось заметить легкое дрожание и подергивание ее губ, что говорило о сильном волнении.

– Завтра я уезжаю, дядя, – воскликнула она, – и что бы ни сказали эти джентльмены, это не изменит моего решения! Здесь только печаль и страх – и больше всего страх!

– Страх чего? – спросил я.

Она провела рукой по глазам:

– Я не могу объяснить… Мне действуют на нервы тени и странные, неясные звуки.

– Вы унаследовали и деньги и имущество, Джэнет, – сказал мистер Уилсон серьезно. – Неужели из-за каких-то теней вы готовы покинуть дом ваших предков? Будьте же благоразумны!

– Мы здесь как раз для того, чтобы помочь вам, молодая леди, – сказал Холмс с некоторой мягкостью в голосе, – постарайтесь же успокоиться. В жизни мы так часто вредим собственным интересам, принимая опрометчивые решения…

– Вы смеетесь над женской интуицией, сэр?

– Ни в коем случае, ведь она часто является для нас путеводной нитью. Вы можете уехать или остаться – как вы сочтете нужным. Но поскольку мы здесь, может быть, вы покажете нам свой дом и несколько отвлечетесь от своих переживаний?

– Превосходное предложение! – весело воскликнул Тиболд Уилсон. – Идемте, Джэнет, и мы вскоре избавим вас от загадочных звуков и теней.

Наша маленькая процессия переходила из одной меблированной комнаты в другую.

– Теперь я провожу вас в спальни, – сказала мисс Уилсон, когда мы наконец остановились перед лестницей.

– Нет ли подвалов в этом старинном доме?

– Есть здесь один подвал, мистер Холмс, но он мало используется, если не считать того, что там хранятся дрова и какие-то дядины ящики… Вот сюда, пожалуйста.

Мы находились в мрачном каменном помещении. Около одной стены был сложен штабель дров, а в дальнем углу стояла пузатая голландская печь с железной трубой, идущей по потолку. Через застекленную дверь, которая открывалась в сад, тусклый свет падал на пол, выложенный из каменных плит.

Холмс понюхал окружающий воздух, и я тоже ощутил сильный затхлый запах от находящейся поблизости реки.

– Вам, наверное, досаждают крысы – они часто навещают дома на берегу Темзы.

– Да, они здесь водились, но когда дядя приехал сюда, он избавил нас от них.

– Так, так. Черт возьми! – продолжал Холмс, взглянув на пол. – Что за деловитый маленький народец!

Посмотрев вниз, я заметил, что внимание Шерлока Холмса было привлечено садовыми муравьями, сновавшими по полу из-под нижней печки и вверх по ступенькам, ведущим к двери в сад.

– Как хорошо, Уотсон, – усмехнулся он, указывая тростью на крошечные крупинки, которые тащили муравьи, – что нам не нужно, добывая себе пищу, волочить кладь размерами раза в три больше нас самих. Неплохой урок в терпении и настойчивости.

Он погрузился в молчание, задумчиво смотря на пол.

– Урок, – повторил он медленно.

Тонкие губы м-ра Уилсона сжались.

– К чему эти шутки?! – воскликнул он. – Муравьи здесь потому, что слуги бросали мусор в печку, вместо того чтобы выносить его в мусорный ящик.

– А вы поэтому и повесили замок на дверцу?

– Да, да! Если хотите, я могу принести ключ. Нет? Тогда, если вы здесь закончили, разрешите мне проводить вас в спальни.

– Мне хотелось бы осмотреть комнату, в которой скончался ваш брат, мисс Уилсон, – попросил Холмс, когда мы поднялись этажом выше.

– Вот здесь, – ответила она, открывая дверь.

Это была большая комната, обставленная со вкусом и даже некоторой роскошью и освещенная двумя окнами в глубоких нишах. С окнами граничила другая голландская печка, украшенная желтыми кафельными плитками, хорошо гармонировавшими с общим тоном комнаты. К печной трубе была подвешена пара птичьих клеток.

– Куда ведет эта боковая дверь? – спросил Холмс.

– Ко мне в комнату, где прежде жила мои мать, – ответила мисс Уолсон.

Несколько минут Холмс с равнодушным видом бродил по комнате.

– Ваш брат, я полагаю, любил читать по ночам, – заметал он.

– Да, он страдал бессонницей, но как вы…

– Пустяки, на поверхности ковра по правую сторону кресла имеются следы свечного воска. Ага! Что это здесь?

Холмс остановился у окна и внимательно посмотрел на верхнюю часть стены. Затем, поднявшись на подоконник, он протянул руку и слегка потрогал штукатурку в разных местах, после чего понюхал кончики своих пальцев. Когда он спустился вниз, его лицо было нахмурено и озадачено. Он начал медленно двигаться по комнате, не отрывая взгляда от потолка.

– Очень странно, – бормотал он.

– Что-нибудь не в порядке, мистер Холмс? – нерешительно спросила мисс Уилсон.

– Меня просто интересует происхождение этих странных линий и завитков на верхней части стены и штукатурке.

– Это, должно быть, проклятые тараканы, которые притащили на своих лапках пыль! – извиняющимся тоном воскликнул Уилсон. – Я уже говорил вам, Джэнет, что вы должны внимательнее следить за работой слуг. Ну а что теперь, мистер Холмс?

Мой друг, который направился к боковой двери и заглянул внутрь, снова закрыл ее и шагнул к окну.

– Наш визит оказался бесполезным, – сказал он, и так как я вижу, что туман все поднимается, боюсь, что нам придется отправиться домой. Здесь, наверно, ваши знаменитые канарейки? – добавил он, указывая на клетки над печью.

– Нет, просто образцы. Но взгляните сюда.

Джеймс Баллард

Уилсон повел нас по коридору и открыл дверь.

Сторожевые башни

– Вот! – сказал он. Очевидно, это была его собственная спальня, и она не была похожа ни на одну из спален, которые я когда-либо видел. От пола до потолка комната была увешана множеством клеток, и маленькие золотистые певуньи в них наполняли воздух нежным пением и трелями.

– Дневной или ламповый свет – это для них все равно. Ну, Кэрри, Кэрри! – Уилсон просвистал короткую мелодию, которая показалась мне знакомой. Птичка подхватила ее и залилась восхитительным пением.

– Это песнь жаворонка! – воскликнул я.

– Совершенно верно. Как я говорил уже раньше, фринджиллская канарейка при соответствующей дрессировке может превосходно имитировать звуки.

На следующий день в сторожевых башнях неизвестно почему поднялась суматоха. Замечено это было утром, а ближе к полудню, когда Рентелл вышел из гостиницы, чтобы повидаться с миссис Осмонд, непонятная деятельность была в разгаре. По обеим сторонам улицы люди стояли у открытых окон и на балконах, взволнованно перешептывались и показывали на небо.

– Я должен признаться, что не моту разобрать эту мелодию, – заметал я, когда одна из птичек разразилась низким, все нарастающим свистом.

Обычно Рентелл старался не обращать внимания на сторожевые башни — у него вызывали возмущение любые разговоры о них, — но сейчас, укрывшись в тени стоявшего в начале улицы дома, он принялся рассматривать ближайшую. Она как бы парила метрах в шести над Публичной библиотекой. Впечатление было такое, что застекленное помещение в нижнем ярусе полно наблюдателей — они возились, как показалось Рентеллу, вокруг полусобранного огромного оптического механизма, то закрывая, то открывая при этом окна. Рентелл посмотрел по сторонам — башни, отстоящие друг от друга метров на сто, как бы заполняли собой небо. Во всех, судя по вспышкам света, возникавшим, когда на открываемое окно падал солнечный луч, кипела аналогичная деятельность.

Мистер Уилсон поспешно набросил полотенце на клетку.

Старик в потрепанном черном костюме и рубашке апаш, обычно слонявшийся около библиотеки, пересек улицу, подошел к Рентеллу и встал рядом с ним в тени.

— Не иначе как они что-то там затевают. — Он приложил ладони козырьком к глазам, озабоченно глядя на сторожевые башни. — Никогда раньше такого не видел.

– Это песенка тропической ночной птицы, – коротко отрезал он, – и, так как я предпочитаю, чтобы мои птички днем пели дневные песенки, придется наказать Пеперино, оставив его в темноте.

Рентелл внимательно посмотрел на него. Как бы ни был старик встревожен, все же он явно испытывал облегчение при виде начавшейся в башнях суеты.

– Меня удивляет, что вы в спальне предпочитаете открытый камин печке, – заметил Холмс, – ведь это может вызвать сильный сквозняк.

— Я бы не стал беспокоиться попусту, — заметил Рентелл. — Хорошо, что там вообще хоть что-то происходит.

– Я не замечал этого… Боже мой, туман в самом деле усиливается. Я боюсь, мистер Холмс, что вам предстоит довольно неприятное путешествие.

Не дожидаясь ответа, он повернулся и зашагал прочь. Через десять минут он дошел до улицы, где жила миссис Осмонд, и все это время упорно не поднимал глаз от мостовой и не глядел на редких прохожих. Над улицей, прямо по центру, нависали четыре сторожевые башни. Примерно из половины домов уже выехали их обитатели, и нежилые здания постепенно, но неотвратимо ветшали. Обычно во время прогулки Рентелл внимательно рассматривал каждый частный дом, прикидывая, не снять ли ему его и не переехать ли из гостиницы, но сейчас движение в сторожевых башнях вызывало у него беспокойство, какого раньше он и предположить не мог, а посему на этот раз мысли его были далеки от жилищного вопроса.

– Да, нам пора отправляться.

Дом миссис Осмонд находился в глубине квартала, распахнутые ворота покачивались на ржавых петлях. Рентелл, помедлив у росшего рядом с тротуаром платана, решительно пересек садик и быстро вошел в дом.

Когда мы спустились по лестнице и задержались в зале, в то время как Уилсон пошел за нашими шляпами, Холмс наклонился к молодой хозяйке.

В это время дня миссис Осмонд обычно загорала на веранде, но сегодня она сидела в гостиной. Когда Рентелл вошел, она разбирала старые бумаги, которыми был набит небольшой чемоданчик.

Рентелл даже не обнял ее и сразу подошел к окну. Шторы были приспущены, и он их поднял. Метрах в тридцати возвышалась сторожевая башня, нависая над опустевшими домами. Наискосок за горизонт уходили рядами башни, полускрытые яркой пеленой.

– Мне хотелось бы напомнить вам, мисс Уилсон, о том, что я сказал раньше насчет женской интуиции, – спокойно заметил он. – Бывают случаи, когда правду легче ощутить, чем увидеть глазами… Доброй ночи!

— Ты считаешь, что тебе обязательно надо было приходить? — беспокойно осведомилась миссис Осмонд.

— Почему бы и нет? — спросил Рентелл. Он рассматривал башни, засунув руки в карманы.

— Но если они станут следить за нами, то заметят, что ты ходишь ко мне.

— На твоем месте я бы меньше верил разным слухам, — спокойно ответил Рентелл.

Мгновением позже мы ощупью пробирались по садовой дорожке к ожидавшему нас экипажу, свет которого тускло пробивался через поднимающийся туман. Мой друг был погружен в свои мысли, пока мы мчались в западном направлении через грязные улицы, убожество которых стало еще заметнее при ярком свете газовых фонарей, горевших около многочисленных трактиров. Ночь обещала быть скверной, и случайный путник, пробиравшийся сквозь желтый туман, нависший над тротуарами, казался лишь смутной тенью.

— Что же тогда все это значит?

– Мне хотелось бы, мой дорогой друг, – заметал я, – чтобы вы впредь воздерживались от столь бесполезной траты сил. Вы и так уже достаточно истощены.

– Ну, ну, Уотсон. Я так и полагал, что семейные дела Уилсонов не заинтересуют вас. И все же, – он откинулся назад, погруженный в собственные мысли, – и все же здесь что-то не в порядке, наверняка не в порядке!

— Не имею ни малейшего представления. Их поступки могут быть в той же степени случайны и бессмысленны, как и наши. Возможно, они и в самом деле собираются установить за нами надзор. Но какое имеет значение, если они только смотрят?

Я услыхал его тихое бормотание.

— В таком случае тебе вообще не нужно больше приходить! — воскликнула миссис Осмонд.

– Я ничего зловещего не заметил.

– И я тоже, но любой, самый смутный сигнал об опасности является для меня предостережением. Для чего, например, в спальне камин, Уотсон, для чего камин? Я думаю, вы заметили, что труба из погреба связана с печками в других спальнях?

— Но почему? Не думаю, что они могут видеть сквозь стены.

– В одной спальне!

– Нет. Такое же устройство было и в смежной комнате, где умерла мать.

— Не так уж они глупы, — бросила миссис Осмонд. — Они скоро сообразят, что к чему, если уже не сообразили.

– Я ничего не вижу странного в этой старомодной системе дымоходных труб.

Рентелл отвел взгляд от башни и терпеливо посмотрел на миссис Осмонд.

– Ну а что вы скажете, Уотсон, насчет следов на потолке?

— Дорогая, в твоем доме нет подслушивающей аппаратуры. Потому им неизвестно, чем мы занимаемся: теологической беседой или обсуждением эндокринной системы ленточного червя.

– Следов чего? Пыли?

— Только не ты, Чарлз, — захихикала миссис Осмонд. — Только уж не ты. — Явно довольная своим ответом, она смягчилась и взяла сигарету из шкатулки на столе.

– Нет, сажи!

— Возможно, они меня не знают, — сухо произнес Рентелл. — Более того, я совершенно уверен, что не знают. Если бы знали, то не думаю, что я еще находился бы здесь.

– Сажи! Вы, наверное, ошибаетесь, Холмс?!

– Я прикасался, нюхал и осматривал их. И это, несомненно, были следы древесной сажи.

Он почувствовал, что начал сутулиться, — верный признак волнения.

– Ну, здесь, вероятно, должно быть какое-то простое объяснение, – заметил я.

— Будут сегодня в школе занятия? — спросила миссис Осмонд, когда он уселся на диване в своей любимой позе, вытянув длинные ноги.

В течение некоторого времени мы ехали молча. Наш кэб уже достиг пределов Сити, я рассеянно смотрел в окно, а мои пальцы лениво барабанили по полуспущенному оконному стеклу, затуманенному сыростью. Вдруг мои мысли были прерваны резким восклицанием Холмса. Он пристально смотрел через мое плечо.

– Стекло, – пробормотал он.

— Трудно сказать, — пожал плечами Рентелл. — Хэнсон утром пошел в Таун-холл, но там, как всегда, ничего не знают.

На затуманенной поверхности стекла проступил запутанный узор завитков и линий там, где я прикасался пальцами. Холмс хлопнул себя по лбу и, внезапно открыв другое окно, громко отдал распоряжение кучеру. Экипаж резко повернул в обратную сторону, кучер стегнул плетью лошадь, и мы помчались в сгущающийся мрак.

Он расстегнул куртку и вытащил из внутреннего кармана старый, аккуратно свернутый женский журнал.

– Ах, Уотсон, Уотсон, ведь это же правда, что никто так не слеп, как тот, кто не хочет видеть, – произнес с горечью Холмс, откидываясь назад в свой угол. – Все факты были налицо, они смотрели мне прямо в глаза, и все-таки логика подвела меня.

— Чарлз! — воскликнула миссис Осмонд. — Где ты его достал?

– Какие же факты?

— Дала Джорджина Симоне, — ответил Рентелл. С дивана можно было видеть сторожевую башню. — У нее полным-полно таких журналов.

– Их всего девять, но и четырех будет достаточно. Здесь человек с Кубы, который не только дрессирует канареек совершенно необычным образом, но и знаком с пением тропических ночных птиц. Кроме того, он имеет в своей спальне камин. Здесь что-то нечисто, Уотсон! Стоп, кучер, стоп!

Он встал, подошел к окну и задернул шторы.

В это время мы проезжали перекресток двух оживленных улиц, где над газовым фонарем мерцали золотистые шары ломбарда. Холмс выпрыгнул из кэба, спустя несколько минут возвратился назад, и мы продолжали наше путешествие.

— Чарлз, не надо! Я же ничего не вижу.

— Потом посмотришь, — ответил Рентелл, опять устраиваясь на диване. — На концерт сегодня идешь?

– Какое счастье, что мы еще в Сити, – усмехнулся он, – ибо я думаю, что едва ли в ломбардах Ист-Энда можно найти клюшки для гольфа.

— Разве его не отменили? — спросила миссис Осмонд, неохотно откладывая журнал.

— Конечно, нет.

– О, небеса… – начал я и сразу замолк, взглянув на тяжелую клюшку, которую Холмс бросил мне в руки. Первые смутные тени чего-то неопределенного и зловещего возникли в моем сознании…

— Мне что-то не хочется, Чарлз. — Миссис Осмонд нахмурилась. — А что за пластинки собирается проигрывать Хэнсон?

– У нас в запасе еще много времени! – воскликнул Холмс, глядя на часы. – Неплохо бы зайти в первый попавшийся трактор и закусить.

— Чайковский и Григ. — Рентелл старался заинтересовать ее. — Ты должна пойти. Мы же не можем целыми днями сидеть дома, плесневея от скуки.

Часы на церкви святого Николаса пробили десять, когда мы снова очутились в саду Уилсонов, пропитанном затхлым запахом сырости. Сквозь туман еле пробивался слабый свет из верхних окон, который нарушал мрачную темноту дома.

— Я все понимаю, — протянула миссис Осмонд капризно. — Но у меня нет настроения. Давай сегодня не пойдем. Да и пластинки мне надоели — я их столько раз слышала.

– Это комната мисс Уилсон, – заметил Холмс. – Будем надеяться, что горсть гравия, брошенная в окно, разбудит ее, не потревожив остальных обитателей дома.

— Мне они тоже надоели. Но, по крайней мере, это хоть какая-то деятельность. — Он обнял миссис Осмонд и начал играть завитком волос за ухом, позванивая ее большими блестящими серьгами. Когда он положил руку ей на колено, миссис Осмонд встала и отошла, поправляя юбку.

Мгновением позже до нас донесся скрип открывающегося окна.

— Джулия, да что с тобой? — раздраженно спросил Рентелл. — У тебя голова болит?

– Кто там? – спросил дрожащий голос.

Мисс Осмонд стояла у окна, глядя на сторожевые башни.

– Это Шерлок Холмс, – ответил тихо мой друг. – Я должен немедленно поговорить с вами, мисс Уилсон. Есть ли здесь боковая дверь?

— Как ты думаешь, они выйдут оттуда?

– Вон там в стене, слева от вас. Но что случилось?

– Пожалуйста, спуститесь побыстрее вниз. Ни слова вашему дяде.

— Разумеется, нет! — бросил Рентелл. — С чего ты взяла?

Мы пробирались вдоль стены и достигли двери в тот момент, когда она отворилась, чтобы выпустить молодую хозяйку. Она была в халате, а ее волосы в беспорядке падали на плечи. Мисс Уилсон испуганно глядела на нас при свете свечи, которую она держала в трясущейся руке, а тени плясали и дрожали на стене позади нее.

Внезапно он почувствовал, что злится и ему все больше хочется скорей уйти из этой тесной и пыльной комнаты.

– Что это значит, мистер Холмс? – спросила она, задыхаясь от волнения.

– Все будет хорошо, если вы выполните мои указания, – спокойно ответил мой друг. – Где ваш дядя?

Он встал и застегнул куртку:

– Он у себя в комнате.

— Встретимся сегодня в Институте, Джулия. Начало концерта в три.

– Вот и хорошо. Мы с доктором Уотсоном займем вашу комнату, а вы тем временем перейдете в спальню покойного брата. Если вы дорожите своей жизнью, – добавил он торжественно, – ни в коем случае не покидайте комнату.

– Вы пугаете меня… – с дрожью в голосе прошептала она.

Миссис Осмонд рассеянно кивнула, открыла дверь и мелкими шажками вышла на веранду, не задумываясь, что ее видно с башен, с отрешенным выражением молящейся монахини на лице.

– Можете быть уверены, что мы позаботимся о вас. А теперь, прежде чем вы уйдете, мне хотелось бы кое о чем спросить вас. Заходил ли к вам дядя сегодня вечером?

– Да, он принес с собой Пеперино и посадил его вместе с другими птицами в клетку в моей комнате. Он при этом сказал, что, так как это моя последняя ночь в доме, он сделал все возможное, чтобы мне не было скучно одной.

Как Рентелл и предполагал, на следующий день занятия в школе были отменены. Послонявшись после завтрака по гостинице, он с Хэнсоном пошел в Таун-холл. Единственный чиновник, которого им удалось отыскать, ничего не знал.

– Так, совершенно верно. Ваша последняя ночь… Скажите мне, мисс Уилсон, вы страдаете той же болезнью, от которой умерли ваша мать и брат?

— До сих пор мы не получили никаких распоряжений, — объяснил он. — Но можете быть спокойны: как только что-то прояснится, вам сразу сообщат. Правда, насколько я слышал, произойдет это не скоро.

– Болезнью сердца? Да, к сожалению…

– Ну хорошо, теперь мы проводим вас наверх, где вы перейдете в смежную комнату. Идемте, Уотсон.

— Таково решение школьного комитета? — спросил Рентелл. — Или это очередная блистательная импровизация секретаря муниципального Совета?

При свете свечи мы бесшумно поднялись на второй этаж и прошли в спальню, которую раньше осматривал Холмс. Пока наша хозяйка в смежной комнате собирала свои вещи. Холмс приподнял край полотна, которое теперь прикрывало две птичьи клетки, и вгляделся в ее спящих крошечных обитателей.

— Школьный комитет больше не функционирует, — сказал чиновник. — А секретаря, боюсь, сегодня нет на месте. — Прежде чем Рентелл смог что-либо вставить, он добавил: — Жалованье вам, конечно, будет продолжать идти. Если хотите, на обратном пути можете заглянуть в финансовый отдел.

– Поистине, зло, которое может задумать человек, не имеет пределов, – сказал он, и я заметил, что его лицо стало очень суровым.

Когда мисс Уилсон возвратилась, мы с Холмсом, убедившись, что она надежно устроилась на ночь, прошли в ее небольшую, уютно обставленную комнатку. Освещалась она массивной серебряной лампой. Прямо над кафельной голландской печкой висела клетка с тремя канарейками, которые при нашем приближении мгновенно перестали петь и вздернули свои маленькие золотистые головки.

Выйдя из Таун-холла, Рентелл и Хэнсон решили выпить кофе. Найдя открытое кафе, они уселись под тентом, поглядывая на сторожевые башни, нависшие над крышами. Деятельность в башнях по сравнению с вчерашним днем существенно уменьшилась. Ближайшая башня находилась в пятнадцати метрах от них, прямо над пустым зданием конторы на противоположной стороне улицы. Окна в наблюдательном ярусе оставались закрытыми, но Рентелл заметил за стеклом мелькавшую время от времени тень.

– Я думаю, Уотсон, что недурно было бы и отдохнуть немного, – прошептал Холмс, когда мы опустились в кресла. – Будьте добры, погасите свет.

Наконец к ним подошла официантка, и Рентелл заказал кофе.

– Но, мой друг, если здесь действительно существует какая-то опасность, то оставаться в темноте будет просто сумасшествием, – запротестовал я.

– В темноте нам не грозит никакая опасность!

— Я соскучился по урокам, — заметил Хэнсон. — Безделье все же ощутимо утомляет.

– Не лучше ли вам быть со мной более откровенным? – довольно резко сказал я. – Вы дали мне понять, что эти птицы предназначены для какой-то недоброй цели. Но что же это за опасность, которая существует только при свете лампы?

— Это точно, — согласился Рентелл, — остается только зазвать кого-нибудь в школу. Жаль, что вчерашний концерт не удался.

– У меня есть свои соображения на этот счет, Уотсон, и лучше нам подождать и увидеть самим. Мне хотелось бы, однако, обратить ваше внимание на откидную заслонку дымовой трубы в верхней части печки.

Хэнсон пожал плечами:

– Это, мне кажется, вполне обычное устройство.

— Может быть, в следующий раз смогу достать новые пластинки. Кстати, Джулия вчера прекрасно выглядела.

– Конечно, но разве вам не кажется странным, что дымоход железной печки имеет легкую жестяную заслонку?

Рентелл легким поклоном поблагодарил за комплимент и сказал:

— Надо бы чаще выводить ее в свет.

– Боже мой, Холмс! – воскликнул я, когда неожиданная догадка осенила меня. – Вы хотите сказать, что этот Уилсон использовал трубы, соединяющие печь в подвале с печами в спальнях, для распространения по ним какого-то смертельного яда, чтобы отделаться от своих родственников и завладеть их собственностью? И именно поэтому он устроил камин в своей собственной спальне вместо печки? Мне думается, что это так.

— Полагаешь, это разумно?

– Ну, вы недалеки от истины, Уотсон, хота я полагаю, что мистер Тиболд более хитроумен, чем вы считаете. Он обладает двумя качествами, необходимыми преступнику для успешного выполнения его планов, – это богатое воображение и безжалостность… Ну а теперь, пожалуйста, погасите свет, и мы немножко отдохнем. Если я правильно истолковал проблему, стоящую перед нами, то нам придется много перенести, прежде чем мы дождемся рассвета.

— Что за странный вопрос?

— Ну, знаешь ли, только не в нынешней ситуации, — Хэнсон кивнул на сторожевые башни.

Я откинулся на спинку кресла, утешая себя мыслью, что после случая с полковником Себастьяном Мораном в моем кармане всегда находится револьвер. Тщетно я пытался найти какое-либо объяснение тому предупреждению, которое я получил от Холмса. Вскоре, однако, усталость незаметно овладела мною. Мысли мои становились все более и более беспорядочными и смутными, пока наконец я не задремал.

— Не понимаю, при чем здесь это, — отрезал Рентелл. Он терпеть не мог обсуждать свою или чужую личную жизнь и только собрался переменить тему, как Хэнсон перевел разговор в неожиданное русло:

Меня разбудило легкое прикосновение к руке. Лампа была снова зажжена, и мой друг наклонился надо мной, отбрасывая длинную темную тень на потолок.

— Может, и ни при чем, но как будто на последнем заседании Совета о тебе упоминали. Кое-кто весьма неодобрительно отзывался о ваших отношениях с миссис Осмонд. — Хэнсон улыбнулся помрачневшему Рентеллу. — Понятно, что ими движет зависть, и ничего больше, но твое поведение действительно многих раздражает.

– Сожалею, что потревожил вас, Уотсон, – прошептал он, – но долг обязывает…

Сохраняя самообладание, Рентелл отодвинул чашку:

— Не скажешь ли ты мне, какое их собачье дело?

– В чем дело. Холмс?

Хэнсон хохотнул:

– Сидите спокойно и слушайте… Пеперино поет…

Я долго буду помнить томительные часы нашего бодрствования. Холмс наклонил абажур лампы так, что свет падал на противоположную стену, в которой было окно и рядом с ним большая кафельная печка, над которой висела птичья клетка. Мгла сгустилась, и лучи от лампы, проходя через оконные стекла, терялись где-то в освещенных облачках тумана, клубившихся за окнами. Моим сознанием овладело предчувствие чего-то зловещего. Окружающая нас обстановка казалась достаточно мрачной и без странного, жуткого звука, исходившего из птичьей клетки. Он напоминал свист, который начинался с низкой гортанной трели и медленно повышался до одинокого аккорда, распространявшегося по комнате, подобно звону большого бокала. Этот звук, повторяясь, оказывал такое гипнотическое действие, что казалось, все окружающее куда-то незаметно исчезает, а мое воображение выходит за пределы затуманенных окон в темные пышные глубины каких-то экзотических джунглей. Я потерял всякое представление о времени, и только тишина, наступившая после внезапного прекращения птичьего пения, снова возвратила меня в реальный мир. Я бросил взгляд через комнату, и в тот же миг мое сердце бешено заколотилось в груди и затем, казалось, совершенно перестало биться.

— Ясно, что никакого. А поскольку у них в руках власть, то я бы советовал тебе не отмахиваться от подобных указаний. — При этих словах Рентелл фыркнул, но Хэнсон невозмутимо продолжал: — Между прочим, через несколько дней ты можешь получить официальное уведомление.

— Что?! — Рентелл взорвался было и тут же взял себя в руки. — Ты это серьезно? — И когда Хэнсон кивнул, он зло засмеялся. — Какие идиоты! Не знаю, почему только мы их терпим. Иногда их глупость меня просто поражает.

Заслонка печи медленно поднималась… Мои друзья могут подтвердить, что я человек не нервный и не впечатлительный, но надо признаться, что, пока я сидел, судорожно ухватившись за ручки кресла, и пристально смотрел на тот ужасный предмет, который постепенно выходил из трубы наружу, мои члены онемели и временно отказались служить мне… Крышка откинулась на пару дюймов, и через образовавшуюся щель стала выползать и карабкаться желтая масса длинных извивающихся щупальцев. В один миг эта масса оказалась снаружи и неподвижно застыла на поверхности печки.

— Я бы на твоем месте воздержался от таких замечаний, — заметил Хэнсон. — Я позицию Совета понимаю. Памятуя, что суета в сторожевых башнях началась вчера, Совет, скорее всего, полагает, что нам не следует делать ничего, что могло бы их озлобить. Кто знает, но Совет, возможно, действует в соответствии с их официальным распоряжением.

Я всегда с ужасом смотрел на тарантулов Южной Америки, питающихся птицами, но они казались совсем ничтожными по сравнению с тем отвратительным существом, которое глядело сейчас на нас через комнату, залитую светом лампы. По своим размерам оно превосходило большую тарелку. Его твердое гладкое желтое тело было окружено поднимающимися вверх щупальцами, создававшими ужасное впечатление, что гигантское насекомое приготовилось к прыжку. На нем не было ни волоска, за исключением пучка жесткой щетины вокруг сочленений ног, а над большими ядовитыми челюстями сияли зловещим красным переливчатым светом глаза, похожие на бусинки…

Рентелл с презрением взглянул на Хэнсона:

– Не шевелитесь, Уотсон, – прошептал Холмс, и в его голосе послышалась нотка ужаса, какой я раньше никогда не замечал.

— Ты в самом деле веришь, будто Совет как-то связан с башнями? Быть может, простаки и поверят в такую чушь, но, Бога ради, избавь от нее меня. — Он внимательно посмотрел на Хэнсона, прикидывая, кто же мог снабдить его такой информацией. Топорность методов Совета вызывала раздражение. — Впрочем, спасибо, что предупредил. Очевидно, когда мы с Джулией завтра пойдем в кино, публика в зале будет страшно смущена.