К завтрашней лекции Ганнибалу предстояло подготовить два образца: грудную клетку с представленной для обозрения нетронутой сердечной сумкой и аккуратно вскрытую черепную коробку.

Ночь в лаборатории общей анатомии. В огромной комнате с высокими окнами и большим потолочным вентилятором было достаточно прохладно, чтобы двадцать укрытых простынями трупов, обработанных формалином, пережили ночь. Летом по окончании рабочего дня их вернули бы в холодильник. Жалкие маленькие тела под простынями, невостребованные трупы, истощенные от голода, найденные в переулках, все еще скрюченные, обхватившие себя руками и после смерти; потом, когда пройдет трупное окоченение и их опустят в ванну с формалином вместе с другими трупами, вот тогда они наконец расслабятся. Хрупкие, похожие на птичек, усохшие, как птицы, замерзшие на лету и упавшие в снег, но обтянутые бледной кожей погибших от голода и с оскаленными зубами.

Ганнибал помнил о сорока миллионах погибших в войну, и ему казалось странным, что студентам-медикам предстояло работать с трупами, долго хранившимися в формалине, который совершенно обесцветил им кожу.

Иной раз факультет по счастливой случайности ухитрялся заполучить труп казненного — после виселицы или расстрела в фортах Монруж или Френ, или после гильотины в тюрьме «Санте». Готовясь к диссекции черепной коробки, Ганнибал был рад, что ему досталась голова «выпускника» тюрьмы «Санте», сейчас смотревшая на него из раковины, с лицом, перепачканным засохшей кровью и прилипшей соломой.

Поскольку факультетская анатомическая пила ожидала нового электромотора, заказанного несколько месяцев назад, Ганнибал приспособил для своих нужд американскую электродрель, припаяв небольшой диск от циркулярки к сверлу, чтобы пользоваться им при диссекции. К дрели прилагался преобразователь напряжения размером с буханку хлеба, который издавал гудящий звук, почти такой же громкий, как пила.

Ганнибал уже закончил с препарированием грудной клетки, когда в лаборатории погас свет, как это нередко случалось, и вокруг стало темно. Он трудился у раковины при свете керосиновой лампы, смывая кровь и солому с лица казненного и дожидаясь, пока свет вспыхнет вновь.

Когда лампы загорелись, он, не теряя времени на изучение скальпа, срезал крышу черепной коробки и снял ее, открыв мозг.

Ввел в самые крупные кровеносные сосуды контрастный гель, стараясь как можно аккуратнее пронзать твердую мозговую оболочку, закрывающую сам мозг. Это было более трудно, однако профессор, склонный к театральности, желал удалить твердую оболочку лично, чтобы видела вся группа, как он сдирает покрышку с мозга, поэтому Ганнибал оставил ее по большей части в неприкосновенности.

Он легонько положил затянутые в перчатки руки на мозг. Отягощенный воспоминаниями и белыми пятнами в собственной памяти, он сейчас желал бы, чтобы при этом прикосновении ему удалось прочитать сны мертвого человека, чтобы сам он силой своей воли мог потом исследовать и свои собственные.

Лаборатория ночью — прекрасное место, чтобы думать. Тишину нарушает лишь позвякивание инструментов и, очень редко, звук разрезаемой плоти на ранней стадии диссекции, когда в некоторых органах еще держится воздух.

Ганнибал тщательно провел частичное препарирование левой стороны лица, затем зарисовал голову, как рассеченную сторону лица, так и нетронутую — для анатомической иллюстрации, что также входило в его обязанности по условиям получения стипендии.

Теперь ему было необходимо навсегда запечатлеть в уме мышечную, нервную и венозную структуры этого лица. Сев и положив затянутую в перчатку руку на голову покойника, Ганнибал мысленно проследовал в центр собственного мозга и в вестибюль своего Дворца памяти. Он решил, что в коридорах должна звучать музыка, струнный квартет Баха, и быстро прошел через Зал математики, потом через Зал химии в комнату, которую недавно позаимствовал из музея Карнавале[48] и переименовал в Зал краниологии. Ему хватило нескольких минут, чтобы все здесь разместить, присоединив анатомические подробности к уже разработанной системе экспозиции из Карнавале, соблюдая осторожность, чтобы не помещать венозную синеву лица на фоне синевы гобеленов.

Закончив с Залом краниологии, он на минутку остановился в Зале математики, возле входа. Это была одна из самых старых частей Дворца, существующего у него в уме. Он желал вновь порадовать себя ощущением, которое испытал в возрасте семи лет, когда понял доказательство, представленное ему учителем Яковом. Все поучительные встречи с учителем Яковом в замке Лектер были собраны здесь, но ни одна из их бесед в охотничьем домике здесь не хранилась.

Все подробности пребывания в охотничьем домике находились вне Дворца памяти, все еще снаружи, во дворе, но в самых темных закоулках его снов, как в надворных сараях, сожженных дочерна, как и сам охотничий домик, и чтобы добраться до них, ему было необходимо выйти наружу. Ему придется пробираться через снег, по которому ветер гоняет вырванные листы из «Трактата о свете» Гюйгенса, пронося их над разбрызганными по снегу и замерзшими мозгами и кровью учителя Якова.

В коридорах Дворца памяти он по собственному выбору мог слушать музыку или не слушать ничего, но в этих сараях он был не в силах контролировать звуки, а некий определенный звук там мог убить его.

Он вышел из Дворца памяти обратно в собственный мозг, вернулся вновь в область позади собственных глаз и в свое восемнадцатилетнее тело, которое сидело за столом в анатомической лаборатории, опустив ладонь на мозг покойника.

Еще час он делал зарисовки. На завершенном рисунке вены и нервы препарированной половины лица в точности воспроизводили покойника на столе. Нетронутая часть лица ничуть не напоминала его. Это было лицо из темных закоулков памяти, из одного из сараев, из амбара. Лицо Владиса Грутаса, хотя Ганнибал думал о нем только как о Голубоглазом.

* * *

Вверх через пять лестничных пролетов, по узким ступенькам, в свою комнату над помещениями медицинского факультета. И спать.

Потолок мансарды опускался наклонно, а более низкая стена была чистой и аккуратной, по-японски гармоничной; там стояла низкая кровать. Стол стоял возле более высокой стены комнаты. Стены рядом со столом и над ним были увешаны приколотыми в диком беспорядке фотографиями, рисунками препарированных частей тела, незаконченными анатомическими набросками. В каждом случае органы и сосуды были переданы абсолютно точно, но лица трупов были лицами тех, кого он видел в своих снах. А надо всем этим на полке стоял и взирал вниз череп гиббона с длинными клыками.

Адриан Конан Дойл, Джон Диксон Карр

Он смог отмыться от запаха формалина, а химические запахи лаборатории не поднимались на такую высоту в этом пронизанном сквозняками старом здании. Он не стал брать с собой в сон гротескные образы покойников и наполовину препарированных трупов, не стал брать и преступников, ни гильотинированных, ни повешенных, которых иной раз получал из тюрем. Был лишь один образ, один звук, который мог вывести его из сна. И он никогда не знал, когда этот образ и звук его настигнут.

Тайна закрытой комнаты

* * *

Заход луны. Лунный свет, рассеиваемый пузырчатым оконным стеклом, крадется по лицу Ганнибала и медленно взбирается по стене. Достигает руки Мики на рисунке над кроватью, движется по частично препарированным лицам на анатомических набросках, движется по лицам из его снов и доходит наконец до черепа гиббона, отражаясь белым сначала от огромных клыков, а затем от надбровных дуг над глубокими глазными впадинами. Из темноты в глубине черепа гиббон наблюдает за спящим Ганнибалом. У Ганнибала сейчас совершенно детское лицо. Он издает слабый звук и поворачивается на бок, отводя руку от чего-то невидимого, за что хватался.

* * *

…Он стоит вместе с Микой в амбаре рядом с охотничьим домиком, тесно прижимая ее к себе. Мика кашляет. Плошка ощупывает им руки и что-то говорит, но изо рта у него не доносится ни звука, лишь вылетает его гнусное дыхание, хорошо заметное в морозном воздухе. Мика прячет лицо на груди у Ганнибала, чтобы укрыться от дыхания Плошки. Голубоглазый что-то говорит, а теперь они все поют, издевательски. Он видит топор и котел. Бросается на Плошку. Вкус крови и щетины во рту, а они уже оттаскивают Мику в сторону. У них топор и котел. Он вырывается и бежит за ними, ноги поднимаются сли-и-ишком ме-е-едленно, Голубоглазый и Плошка тащат Мику, подняв за руки над землей, она поворачивает голову, оглядывается в отчаянии назад, на него, через пространство окровавленного снега, и зовет…

«Было только два дела, с которыми Холмc познакомился через меня, – случай с большим пальцем мистера Хатерли и безумие полковника Ворбертона». (Из рассказа Артура Конан Дойла «Большой палец машиниста»).
* * *

Как отмечено в моей записной книжке, у моей жены была небольшая простуда, когда в памятное утро 12 апреля 1888 года мы так неожиданно столкнулись с одним из самых необычайных случаев в жизни моего друга Шерлока Холмса.

Ганнибал проснулся, кашляя и задыхаясь, все еще держась за конец сна, сильно жмуря глаза и пытаясь заставить себя миновать тот момент, когда он проснулся. Он прикусил край подушки и заставил себя еще раз просмотреть весь сон. Как эти люди звали друг друга? Какие у них были имена? Когда он утратил способность слышать звуки? Он не мог вспомнить тот момент, когда звуки вдруг пропали. Он хотел знать, как они зовут друг друга. Он хотел покончить с этим сном. Но все-таки отправился обратно в свой Дворец памяти и попытался пересечь двор к темным сараям, минуя мозги учителя Якова на снегу. И не смог. Он мог выдержать вид пламени на маминой одежде, вид родителей, и Берндта, и учителя Якова, лежащих мертвыми во дворе. Он мог смотреть на мародеров, передвигающихся внизу, на Мику в охотничьем домике. Но не мог пройти мимо Мики, поднятой в воздух, поворачивающей голову назад, чтобы взглянуть на него. Что было после этого, он не мог вспомнить, он помнил лишь то, что произошло много времени спустя, когда на него, бредущего с цепью на шее, запертой замком, наткнулись солдаты и потом везли его на танке. А он должен был вспомнить. «Зубыввыгребнойяме! „Это видение возникало в памяти вспышкой, но не часто; именно оно заставило его сейчас сесть. Он посмотрел на гиббона в лунном свете. Зубы гораздо меньше, чем у него. Детские зубы. Не слишком ужасное зрелище“. У меня могут быть такие же. Мне надо услышать голоса, которые доносились вместе с их вонючим дыханием. Я знаю, как пахнут их слова. Мне нужно вспомнить их имена. Мне нужно их найти. И я найду их. Как же мне допросить самого себя?!»

Моя медицинская практика проходила тогда в районе Паддинггона. Молодой и жизнерадостный, я обычно вставал рано. В то утро в восемь я уже был внизу и, вызывая неудовольствие прислуги, растопил камин в прихожей, как вдруг услышал настойчивый звонок.

Пациент не пришел бы в такой час по маловажному делу. Когда я распахнул дверь и яркое апрельское солнце ворвалось в комнату, я был поражен бледностью, возбуждением и красотой молодой женщины, которая, дрожа, стояла у моего скромного порога.

36

– Доктор Уотсон? – спросила она, поднимая вуаль.

Профессор Дюма писал легким, округлым почерком, необычным для врача. В его записке говорилось: «Ганнибал, не могли бы вы выяснить, что можно предпринять по поводу Луи Ферра из „Санте“?»

– Это я, мадам.

– Простите меня за это раннее вторжение. Я пришла… Я пришла…

К записке профессор прикрепил вырезку из газеты, где сообщалось о смертном приговоре, вынесенном этому Ферра, и приводились некоторые подробности о нем: Ферра из Лиона был мелким чиновником при режиме Виши, мелким коллаборационистом во время немецкой оккупации, но потом немцы арестовали его за подделку продуктовых карточек и торговлю ими. После войны он был обвинен в участии в военных преступлениях, но выпущен на свободу по причине недостаточных улик. А теперь суд вынес ему смертный приговор за убийство двух женщин в 1949–1950 гг. по личным мотивам. Казнь должна была состояться через три дня.

– Проходите, пожалуйста, в приемную, – пригласил я посетительницу, одновременно показывая ей дорогу и внимательно наблюдая за ней. Доктору полезно произвести впечатление на пациента, распознав симптомы его болезни, а следовательно, и самую болезнь раньше, чем больной успеет раскрыть рот.

Тюрьма «Санте» расположена в 14-м округе Парижа, недалеко от медицинского факультета. Ганнибал добрался до нее пешком за пятнадцать минут.

– Погода довольно теплая для этого времени года, – продолжал я, когда мы вошли, – все же легко простудиться, если не закрыть комнату и в ней будет сквозняк.

Рабочие с кучей разных труб ремонтировали во дворе водопровод, на том самом месте, где с 1939 года проводились казни на гильотине, после того как на них перестали пускать публику. Охранники на воротах уже знали Ганнибала и пропустили его внутрь. Расписываясь в книге регистрации посетителей, он увидел выше на той же странице подпись инспектора Попиля.

Эффект этого замечания оказался необычайным. Некоторое время посетительница глядела на меня широко раскрытыми серыми глазами, ужас исказил ее прекрасное лицо.

– Закрытая комната! – вскрикнула она. – О Боже, закрытая комната!

Из огромной и пустой комнаты сбоку от главного коридора доносился стук молотка. Проходя мимо, Ганнибал увидел знакомое лицо. Штатный палач, Анатоль Турно собственной персоной, по традиции именуемый «месье Париж», притащил гильотину из гаража на улице Томб-Иссуар и уже собрал ее в здании тюрьмы. И теперь проверял, свободно ли крутятся маленькие колесики по бокам держателя лезвия, называемого mouton[49], не дающие лезвию застрять в направляющих стойках при его падении вниз.

Ее крик перерос в истерический вопль, который разнесся по всему дому, и она без чувств упала на ковер перед камином. Испуганный, я быстро налил в стакан воды из графина, плеснул туда бренди и, бережно уложив пациентку в кресло, заставил ее проглотить эту смесь. Только я успел это сделать, как моя жена, встревоженная криком, вошла в приемную.

«Месье Париж» был известным перфекционистом. Следует отдать ему должное, он всегда закрывал верхнюю часть направляющих стоек гильотины чехлом, чтобы приговоренный не видел лезвия.

– Ради Бога, Джон, что случилось? – Она вздрогнула. – Да это Кора Меррей!

Луи Ферра сидел в камере смертников в первом корпусе «Санте», отделенной коридором от остальных камер второго этажа. Шум переполненной тюрьмы долетал до его камеры волнами бормотаний, вскриков и лязганья, но ему не было слышно ударов молотка «месье Парижа» при сборке гильотины этажом ниже.

– Ты знаешь эту молодую женщину?

Луи Ферра был тощий, с черными волосами, только что состриженными с задней части головы и затылка. В верхней части черепа волосы были длинные, чтобы помощнику «месье Парижа» было за что ухватиться, поскольку маленькие уши Луи такой возможности не сулили.

– Знаю ли я ее? Еще бы! Я знакома с Корой Меррей с Индии. Наши отцы были друзьями в течение многих лет, и я написала ей письмо, когда мы с тобой поженились.

Ферра сидел на койке в нижнем белье и перебирал пальцами крестик, свисавший на цепочке с шеи. Его рубашка и штаны были аккуратно пристроены на стуле, так, словно сидевший там человек испарился из своей одежды. Ботинки стояли рядышком прямо под манжетами штанин. Ферра слышал шаги Ганнибала, но взгляда не поднял.

– Ты писала ей в Индию?

— Добрый день, месье Луи Ферра, — поздоровался Ганнибал.

– Нет, нет. Она живет теперь в Англии. Кора – очень-очень близкий друг Элеоноры Грант, которая вышла замуж за этого чудака полковника Ворбертона. Они живут где-то на Кэмбридж Террас.

— Месье Ферра сейчас вышел, — сказал Ферра. — Я его представитель. Что вам угодно?

Ганнибал, даже не перемещая взгляда, вобрал в себя зрелище разложенной одежды.

Жена умолкла, и в ту же минуту наша посетительница открыла глаза. Жена взяла ее за руку.

— Я хочу просить его завещать свое тело медицинскому факультету для научных целей. С телом будут обращаться весьма уважительно.

— Вы ж это тело все равно заберете. Так что валяйте, утаскивайте.

– Успокойся, Кора, – сказала она. – Я лишь рассказала мужу, что вы живете на Кэмбридж Террас с полковником Ворбертоном и миссис Ворбертон.

— Я не могу и не стану забирать тело без его разрешения. И тем более утаскивать его.

— Ага, вот наконец ко мне пришел настоящий клиент! — сказал Ферра.

– Больше не живу! – с отчаянием вскрикнула мисс Меррей. – Полковник Ворбертон мертв, а его жена так тяжело ранена, что, может быть, сейчас умирает. Когда я увидела их лежащими там, перед страшной маской смерти, я подумала, что именно эта отвратительная вещь свела полковника Ворбертона с ума. Он, должно быть, потерял рассудок. Как мог бы он иначе застрелить свою жену, а затем пустить пулю себе в лоб в запертой комнате? И все-таки я не могу поверить, что он преступник.

Он отвернулся от Ганнибала и беззвучно посовещался с собственной одеждой, так, словно он только что вошел в камеру и уселся на стул. Потом вернулся к решетке, отделявшей камеру от коридора.

Схватив обеими руками руку моей жены, она умоляюще посмотрела на меня.

— Он желает знать, почему он должен вам его отдать?

– О доктор Уотсон, я так надеюсь на вашу помощь! Не может ли ваш друг Шерлок Холмс сделать что-нибудь?!

— Пятнадцать тысяч франков родственникам.

Ферра повернулся к своей одежде, потом обратно к Ганнибалу:

Можете представить себе, с каким изумлением слушали мы рассказ о происшедшей семейной трагедии.

— Месье Ферра говорит: «К дьяволу моих родственников. Пусть себе тянут свои жадные ручонки, все равно им не получить и куска дерьма!» — Ферра понизил голос: — Простите за похабный язык — он в расстроенных чувствах, а дело-то серьезное и требует, чтобы я передавал его слова точно.

– Но вы говорите, что полковник Ворбертон мертв, – заметил я мягко.

— Я прекрасно понимаю, — сказал Ганнибал. — Как вы полагаете, не согласится ли он передать эту сумму на дело, к которому его семья относится с презрением? Может быть, это доставит ему некоторое удовлетворение, месье?..

– Да, но его имя останется запятнанным. О, неужели моя миссия так безнадежна?

— Можете звать меня Луи — у нас с месье Ферра одинаковые имена. Нет. Думаю, он не согласится. Месье Ферра в некотором смысле живет отдельно от себя. И говорит, что имеет очень мало влияния на себя.

— Понимаю. Он не одинок в этом.

– Нет ничего безнадежного, Кора, – сказала моя жена. – Джон, что вы предполагаете делать?

— Я едва ли могу поверить, что вы что-то понимаете, вы ведь и сами-то не более чем ре… не более чем школьник.

— В таком случае вы могли бы мне помочь. Каждый студент медицинского факультета обязан написать личное письмо с выражением благодарности донору, с телом которого он работает. Поскольку вы хорошо знаете месье Ферра, может быть, вы поможете мне написать такое благодарственное письмо? На тот случай, если он согласится?

– Что делать? – переспросил я, бросая взгляд на часы. – Немедленно в кэб – и на Бейкер-стрит! Мы как раз застанем Холмса до завтрака!

Ферра потер лицо. Его пальцы выглядели так, словно на них имелись дополнительные суставы — в тех местах, где они были сломаны и неправильно срослись много лет назад.

Как я и предполагал, Шерлок Холмс с нетерпением ожидал завтрака; комната была наполнена едким дымом первой трубки, в которой со вчерашнего дня оставался недокуренный табак. Холмс не выразил никакого удивления при нашем появлении в столь ранний час, хотя и был явно не в духе.

— Да кто его станет читать, кроме самого месье Ферра?

— Оно будет вывешено на факультете, если он того пожелает. И все студенты его увидят и прочтут, а также всякие важные и влиятельные люди. Он также может переслать его в «Канар эншен»[50] для публикации.

– Дело в том, Холмс, – сказал я, – что этим утром ко мне…

— И что вы хотите в нем написать?

— Я хотел бы представить его как человека бескорыстного, выразить ему признательность за его вклад в науку — на благо французского народа, на благо прогресса медицины, что поможет грядущим поколениям, детям.

– Да, да, мой дорогой друг, – сказал он, – это произошло, когда вы, как обычно, разжигали огонь в камине, о чем свидетельствует большой палец вашей левой руки.

— К черту детей. Про детей не надо.

Он заметил убитое горем лицо мисс Меррей, и голос его стал мягче.

– Я думаю, – добавил он, – вы оба могли бы позавтракать со мной, прежде чем мы обсудим потрясение, которое, как можно видеть, пережила эта молодая леди.

Ганнибал быстро написал в блокноте несколько теплых благодарственных слов.

И он не позволил произнести ни слова до тех пор, пока я немного не поел, хотя мисс Меррей смогла лишь прикоснуться к чашке кофе.

— Как вы полагаете, это выглядит достаточно почтительно? — Он поднял блокнот повыше, чтобы Луи Ферра пришлось читать, глядя снизу вверх, — он хотел прикинуть длину его шеи.

– Гм, – произнес Холмс; тень разочарования промелькнула по его лицу после того, как наша красивая посетительница, запинаясь, повторила свой рассказ.

«Не слишком длинная шея. Если „месье Париж“ не сумеет как следует ухватить его за его волосы, там почти ничего не останется ниже подъязычной кости, разве что для фронтального разъятия шейного отдела».

– Да, мадам, это действительно тяжелая трагедия. Но я, право, не знаю, чем могу быть вам полезен. Некий полковник Ворбертон сошел с ума: сначала он застрелил свою жену, затем себя. Я полагаю, эти факты не вызывают сомнения?

— Не следует забывать и о патриотизме, — заметил Ферра. — Когда Le Grand Charles[51] вещал по радио из Лондона, кто отозвался на его призывы? Ферра, он пошел на баррикады! Vive la France![52]

Ганнибал наблюдал, как приступ патриотизма раздул артерию на лбу предателя Ферра и заставил напрячься и рельефно выступить яремную вену и сонную артерию у него на шее — голова, в высшей степени подходящая для инъекций.

– К несчастью, это так, – ответила она. – Хотя сначала мы надеялись, что это – дело рук грабителя.

— Да-да, vive la France! — сказал Ганнибал и удвоил усилия: — Наше письмо должно особо подчеркнуть этот момент, что хотя его и называют вишистом, на самом деле он, стало быть, был героем Сопротивления, так?

– Надеялись, что это – дело рук грабителя?

— Конечно.

— Он спасал сбитых летчиков, надо полагать?

Меня неприятно задел язвительный тон Холмса, хотя я не мог не отгадать его причину. С тех пор как месяц назад его перехитрила и победила г-жа Годфри Нортон, урожденная Ирэна Адлер, его отношение ко всему женскому полу стало еще более горьким, чем прежде.

— Неоднократно.

— Осуществлял обычные акты саботажа?

– Ну что вы, в самом деле, Холмс! – запротестовал я несколько резко. – Мисс Меррей имела в виду, что если бы это оказался взломщик-убийца, имя полковника Ворбертона было бы избавлено от позора. Надеюсь, вы не будете порицать ее за неудачно выбранное выражение.

— Очень часто, причем не заботясь о собственной безопасности.

— Пытался спасать евреев?

– Неудачно выбранное выражение, Уотсон, привело однажды убийцу на виселицу, – сказал Холмс. – Ну хорошо, не будем огорчать молодую леди. Но, мадам, можете ли вы рассказать об этом более подробно?

Четвертьсекундная заминка. Потом:

К моему удивлению, бледное лицо нашей посетительницы озарилось улыбкой, выражавшей как глубокую грусть, так и силу характера.

— Рискуя собственной головой.

– Мой отец, мистер Холмс, – капитан Меррей, служивший во время сипайского восстания. Вы сейчас увидите, могу ли я подробно рассказывать.

— Подвергался пыткам, вероятно, и ему сломали пальцы — тоже на благо Франции?

– Начинайте, это явно лучше! Итак?

— Но он все же мог ими пользоваться, чтобы гордо отдавать честь, когда Большой Шарль вернулся, — ответил Ферра.

Ганнибал кончил записывать.

— Я зафиксировал лишь самые основные моменты. Как вы полагаете, вы сможете ему это показать?

– Полковник Ворбертон и его жена, – начала она, – жили в доме № 9 на Кэмбридж Террас. Вы, наверное, видели много таких красивых солидных домов в районе Гайд-парка. По обе стороны от парадного входа, за узкой полосой газона, декорированного валунами, находятся комнаты с двумя французскими окнами. Полковник Ворбертон и моя дорогая Элеонора были одни в комнате, слева от парадного входа, которую у нас называют комнатой-музеем. Это произошло вчера вечером, как раз после обеда. Дверь была заперта изнутри. Оба французских окна закрыты двойными задвижками с внутренней стороны, хотя шторы не были задернуты. В комнате никого, кроме них, не было, никто там не прятался. Другого входа в комнату не существует. Револьвер лежал около правой руки полковника. Никто не дотрагивался до задвижек или запоров. Комната была закрыта, как крепость. Таковы факты, мистер Холмс.

Ферра просмотрел записи на листе блокнота, касаясь каждого пункта указательным пальцем, кивая и приборматывая себе под нос:

Как я теперь могу подтвердить, мисс Меррей говорила сущую правду.

– Да, сейчас рассказ более удовлетворителен, – сказал Холмс, потирая свои длинные тонкие пальцы. – Что, у полковника Ворбертона была такая привычка – запираться в комнате-музее, как вы ее называете, по вечерам вместе с женой?

— Можете также включить сюда некоторые показания его друзей по Сопротивлению, я могу их вам передать. Один момент, извините. — Ферра повернулся спиной к Ганнибалу и наклонился над своей одеждой. Потом обернулся назад с готовым решением. — Ответ моего клиента таков: «Merde![53] Скажи этому юному кретину, что я сперва должен получить „микстуру“ и промочить ею глотку, только потом подпишу это». Прошу прощения, но это его verbatim literatim[54]. — Ферра принял заговорщический вид и наклонился вплотную к решетке. — Тут из соседних камер ему сообщили, что он мог бы получить хорошую дозу опия — достаточную дозу, чтобы не почувствовать нож. «Чтобы уснуть без воплей» — вот так я бы сформулировал это в зале суда. Медицинский институт Сен-Пьер предлагает настойку опия в обмен на… разрешение. А вы можете дать опий?

— Я скоро вернусь к вам с ответом для него.

На лице нашей посетительницы мелькнуло недоумение.

— Я не стану долго ждать, — сообщил Ферра. — Парни из Сен-Пьер скоро заявятся. — Он повысил голос и ухватился за перед нижней рубашки, как мог бы ухватиться за жилет, выступая с трибуны: — Я уполномочен также вести переговоры с парнями из Сен-Пьер от его имени. — Потом еще ближе к прутьям решетки и уже спокойным тоном: — Еще три дня, и бедняга Ферра будет мертв, а я буду горевать и лишусь клиента. Вот вы медик. Как вы думаете, это будет больно? Месье Ферра будет больно, когда…

— Совершенно не больно. Самое скверное время — это сейчас. До того. Что же касается самого момента, то нет. Ни на мгновение. — Ганнибал тронулся было прочь, когда Ферра окликнул его, и он вернулся обратно к решетке.

– Боже мой, да нет же, – ответила она. – Я никогда об этом не думала.

— Студенты не будут над ним смеяться? Над его интимными частями?

— Конечно, нет! Анатомируемое тело всегда закрыто простыней, за исключением непосредственно операционного поля.

– И все-таки боюсь, что это не может повлиять на исход дела. Напротив, это только подтверждает тот факт, что он сошел с ума.

— Даже если они… несколько необычные?

Серые глаза Коры Меррей были теперь спокойны.

— Чем именно?

– Никто, мистер Холмс, не знает об этом лучше, чем я. Если полковник Ворбертон решил убить Элеонору и себя, – могу ли я отрицать, что он намеренно запер дверь?

— Даже если они у него, ну… немного недоразвитые, эти части?

– Разрешите мне заметить, мадам, – сказал Шерлок Холмс, – что вы исключительно здравомыслящая молодая женщина. Но если не говорить об увлечении полковника индийскими древностями, сказали бы вы, что он был человеком без каких-либо странностей?

— Обычное явление, это никогда и ни при каких обстоятельствах не становится предметом насмешек, — ответил Ганнибал. «Вот вам и кандидат для анатомического музея, где доноров не удостаивают именных табличек».

– Безусловно. И все же…

Грохот молотка палача отразился на лице Луи Ферра подрагиванием уголка глаза. Он сел обратно на койку, положив ладонь на рукав своего сокамерника, то есть собственной одежды. Ганнибал видел, как он представляет себе, что сейчас делает палач, собирая свое устройство, как устанавливает вертикальные стойки, поднимает нож, лезвие которого закрыто куском разрезанного вдоль садового шланга, а внизу уже готов приемный резервуар.

– Вы хотите сказать о женской интуиции?

Вздрогнув, Ганнибал увидел все это мысленным взором и вдруг понял, что именно являет собой этот приемный резервуар. «Это же детская ванночка!» Подобно падающему лезвию гильотины, мозг Ганнибала немедленно отсек эту мысль, и в последовавшем молчании ему показались ужасно знакомыми муки и страдания Луи, такими же знакомыми, как вены на его лице, как его собственные артерии.

– Сэр, а чем являются ваши прославленные умозаключения, как не мужской интуицией?

— Я достану вам настойку опия, — сказал Ганнибал. Если не удастся достать настойку, можно будет по дороге купить ему шарик опиума.

— Давайте сюда бланк. Заберете его, когда принесете «микстуру».

– Это логика, мадам. Однако прошу прощения за то, что по утрам я так раздражителен.

Ганнибал бросил взгляд на Луи Ферра, читая его лицо столь же внимательно, как ранее изучал его шею, чувствуя исходящий от него запах страха, потом сказал:

Мисс Меррей любезно наклонила голову.

— Луи, вашему клиенту стоит подумать вот о чем. Все войны, все страдания и боль, что имели место в течение веков до его рождения, — насколько все это его волнует?

– Дом был поднят на ноги двумя выстрелами, – продолжала она. – Когда мы посмотрели в окно и увидели на полу две неподвижные фигуры и холодный голубой блеск ляпис-лазуревых глаз этой ужасной маски смерти, меня охватил суеверный ужас.

— Совершенно не волнует.

Холмс полулежал в кресле с усталым и недовольным видом, набросив на плечи старый, мышиного цвета халат.

— Тогда почему его должно волновать то, что случится после его жизни? Это будет тихий, спокойный сон. Разница лишь в том, что он не проснется.

– Мой дорогой Уотсон, – сказал он, – вы найдете сигары в ведерке с углем. Будьте добры, передайте мне коробку, если, конечно, мисс Меррей не возражает.

37

– Дочь англичанина, живущего в Индии, мистер Холмс, – сказала наша прелестная посетительница, – привыкла к табачному дыму. – Она помедлила, кусая губы. – В самом деле, когда майор Эрншоу и капитан Лэшер вломились в комнату и я вбежала вслед за ними, я отчетливо ощутила запах сигары полковника Ворбертона.

Оригинальные гравюры, отпечатанные с деревянных форм и украшавшие огромный анатомический атлас Веза-лия, «De Fabrica», погибли в Мюнхене во время Второй мировой войны. Для профессора Дюма эти гравюры были священными реликвиями, и он от горя и негодования вдохновился идеей создать новый анатомический атлас. Это будет самый лучший из всех атласов, созданных за четыреста лет с момента выхода в свет труда «De Fabrica».

Несколько секунд длилось напряженное молчание. Шерлок Холмс вскочил на ноги, держа коробку с сигарами в руке, и пристально смотрел на мисс Меррей.

Дюма обнаружил, что рисунки гораздо лучше фотографий служат иллюстрациями анатомических подробностей и незаменимы, когда нужно избежать расплывчатых и затуманенных рентгеновских снимков. Профессор Дюма был непревзойденным анатомом, но отнюдь не художником. Ему очень здорово повезло, что однажды он обратил внимание на школьный рисунок лягушки, сделанный Ганнибалом Лектером. После этого он внимательно следил за успехами Ганнибала и обеспечил ему стипендию для поступления на медицинский факультет.

– Простите, мадам, но твердо ли вы уверены в том, что говорите?

Ранний вечер в анатомической лаборатории. В течение дня профессор Дюма занимался препарированием внутреннего уха для своей очередной лекции, а затем предоставил его Ганнибалу, который теперь рисовал мелом на доске все косточки улитки с пятикратным увеличением.

– Мистер Шерлок Холмс, – ответила леди, – я привыкла отвечать за свои слова. Я вспоминаю даже, что у меня мелькнула нелепая мысль: в комнате, где тускло мерцают бронза и деревянные идолы и еле светят розовые лампы, более уместен запах ладана, чем сигарного дыма.

Прозвенел звонок у задней двери. Ганнибал ожидал нынче доставки очередного «выпускника» расстрельной команды форта Френ. Он взял каталку и покатил ее по длинному коридору ко входу для ночных посетителей. Одно из колес каталки цокало по каменному полу, и он сделал в уме заметку починить его.

Некоторое время Холмс молча стоял перед камином.

Возле доставленного тела стоял инспектор Попиль. Двое санитаров перетащили безвольно обвисший груз, с которого капало, со своих носилок на каталку и уехали.

Леди Мурасаки однажды заметила — к неудовольствию Ганнибала, — что Попиль выглядит прямо как красавец актер Луи Журдан[55].

– Вполне возможно, что существует сто сорок первый сорт, – задумчиво произнес он. – Мисс Меррей, я хотел бы услышать еще подробнее о том, что случилось. Вы упомянули некоего майора Эрншоу и некоего капитана Лэшера. Эти джентльмены тоже гостили в доме?

— Добрый вечер, господин инспектор.

– Майор Эрншоу гостит в доме. Но капитан Лэшер…

— Мне нужно с вами поговорить, — сказал инспектор Попиль, который совершенно не был похож на Луи Журдана.

Показалось ли мне или румянец действительно выступил на лице Коры Меррей при упоминании этого имени?

— Не возражаете, если я буду заниматься своим делом, пока мы беседуем?

— Нет.

— Ну, заходите. — Ганнибал покатил каталку по коридору, колесо теперь звякало громче. Подшипник, видимо.

Попиль придержал распашные двери в лабораторию.

– Капитан Лэшер пришел лишь с кратким визитом. Он племянник полковника Ворбертона, его единственный родственник, и он… он… намного моложе майора Эрншоу.

Как Ганнибал и ожидал, многочисленные ранения в грудь, нанесенные из винтовок в форте Френ, очень хорошо дренировали тело. Его сразу следовало помещать в ванну с формалином. С этим можно было и повременить, однако Ганнибалу было любопытно, будет ли инспектор Попиль выглядеть в помещении с формалиновым резервуаром еще менее похожим на Луи Журдана и насколько подобное окружение может воздействовать на его персикового цвета лицо.

– Но что же произошло вчера вечером, мадам?

Никак не отделанное помещение с грубыми бетонными стенами соседствовало с лабораторией и было отделено от нее двойными дверьми с резиновым уплотнением. Круглый резервуар с формалином, двенадцати футов в диаметре, был вделан в пол и прикрыт крышкой из оцинкованного железа. В крышке было несколько люков на рояльных петлях. В углу этой комнаты стоял мусоросжигатель, в котором уничтожались все собранные за день отходы, в данном случае целая коллекция разнообразных ушей.

Над резервуаром нависал цепной подъемник. Трупы, все с табличками, под своими номерами, каждый в специальной сбруе из тонкой цепочки, были прикреплены к продольному брусу, тянувшемуся по всему периметру резервуара. На стене висел большой вентилятор с покрытыми пылью лопастями. Ганнибал включил вентилятор и поднял тяжелые металлические створки люка в крышке. Прикрепил к телу табличку, заключил его в цепную сбрую и с помощью подъемника поднял тело над резервуаром и опустил его в формалин.

Кора Меррей помолчала, как бы собираясь с мыслями, и затем начала говорить тихим, но напряженным голосом.

— Вы приехали из Френа вместе с ним? — спросил он, когда от тела пошли пузыри.

— Да.

— Вы присутствовали при казни?

– Элеонора Ворбертон была моей лучшей подругой в Индии. Она исключительно красивая женщина, и я не погрешу против истины, если скажу, что мы все были поражены, когда она согласилась выйти замуж за полковника Ворбертона. Он был солдатом с заслуженной репутацией и сильным характером, но, на мой взгляд, довольно тяжелым человеком в семейной жизни. Он был раздражителен и вспыльчив, особенно если дело касалось его большой коллекции индийских древностей. Поймите, пожалуйста, что, в общем, я относилась к Джорджу хорошо, иначе бы я сюда не пришла. И хотя у них случались ссоры – они поссорились и вчера вечером, – клянусь, в их отношениях не было ничего такого, что могло бы привести к этому кошмару.

— Да.

— Зачем, господин инспектор?

Когда они уехали из Индии, я переехала вместе с ними в дом на Кэмбридж Террас. Там мы жили почти Так же, как в военном поселении в Индии. Даже дворецкий Джорджа индус Чандра Лал, всегда закутанный в белые одежды, находился вместе с нами в доме, наполненном чужеземными богами и чужеземным духом.

— Я его арестовывал. Раз уж я довел его до этого, мне следовало присутствовать.

Вчера вечером после обеда Элеонора заявила, что хочет поговорить с мужем. Они удалились в комнату-музей, а майор Эрншоу и я находились в маленькой комнате, называемой рабочим кабинетом.

— Вопрос совести, господин инспектор?

— Последствием того, что я делаю, является смерть. Я верю в последствия. Вы обещали Луи Ферра настойку опия?

– Один момент, – прервал Шерлок Холмс, который делал пометки на манжете рубашки, – вы сказали, что две комнаты выходят окнами в передний сад; одна из них – комната-музей полковника Ворбертона… Вторая – кабинет?

— Настойка опия приобретена законным образом.

— Но рецепт не был выписан законным образом.

– Нет, вторая комната, выходящая в сад, – столовая. Кабинет находится за нею, они не сообщаются. Майор Эрншоу довольно скучно что-то рассказывал, когда быстро вошел Джек. Джек…

— Это обычная практика в отношении осужденных. В обмен на разрешение использовать их тела. Я уверен, вы прекрасно об этом знаете.

– Приятное появление? – прервал Холмс. – Я полагаю, вы говорите о капитане Лэшере?

— Да. Но ему это не давайте.

— Ферра тоже один из ваших клиентов? И вы предпочитаете, чтобы он умер в трезвом уме?

Наша посетительница подняла на Холмса свой ясный, открытый взгляд.

— Да.

– Очень приятное, – улыбнулась она. Затем ее лицо помрачнело. – Он сказал, что дядя и Элеонора ссорятся. Бедный Джек, как ему это было неприятно!

— Вы хотите, чтобы он полностью прочувствовал все последствия, господин инспектор? Вы, может быть, попросите «месье Парижа» снять чехол с гильотины, чтобы он мог видеть лезвие ножа, видеть его трезвым взглядом, незамутненным взором?

— Причины — мое личное дело. Вам всего лишь не следует давать ему настойку опия. Если я обнаружу, что он принял «микстуру», вам никогда не видать разрешения на врачебную практику во Франции. Взгляните на это незамутненным взором.

«Я приехал из Кенсингтона, чтобы увидеться со стариком, – воскликнул он, – а теперь не решаюсь прервать их ссору. Почему они все время ссорятся?» Я возразила, что он несправедлив. «Ненавижу ссоры, – продолжал он, – и считаю, что хотя бы ради дяди Элеонора могла бы проявлять больше терпения и выдержки».

Ганнибал уже видел, что это помещение совершенно не смущает Попиля. И наблюдал за тем, как чувство долга берет верх над инспектором.

Попиль отвернулся от него и сказал:

«Она предана вашему дяде, – сказала я, – а что касается вас, то она, как и все мы, полагает, что вы ведете слишком безрассудную жизнь, – в этом все дело».

— Это было бы неправильно, потому что вы многообещающий студент. Я вас поздравляю с вашими замечательными оценками. Вы порадовали… ваша семья могла бы… нет, она просто гордится вами, очень гордится. Доброй ночи.

Когда майор Эрншоу предложил сыграть втроем в вист по два пенса за взятку, боюсь, что Джек был не слишком учтив. Если уж он прослыл безрассудным, сказал он, то он предпочитает выпить стакан портвейна в столовой. Майор Эрншоу и я сели играть вдвоем.

— Доброй ночи, господин инспектор. И спасибо за билеты в оперу.

– Выходили ли вы или майор Эрншоу из комнаты после этого?

38

– Да! Майор вспомнил, что ему нужно сходить за табакеркой.

Вечер в Париже, легкий дождь, булыжник мостовой сверкает. Владельцы магазинов, закрываясь на ночь, с помощью свернутых в трубы обрезков ковров направляли потоки дождевой воды в сточных канавах в нужную им сторону.

Я почувствовал, что при других обстоятельствах Кора Меррей рассмеялась бы.

Маленький «дворник» на лобовом стекле фургона, принадлежащего медицинскому факультету, работал от компрессора, так что Ганнибалу по дороге в тюрьму «Санте» приходилось время от времени снимать ногу с педали газа, чтобы очистить стекло.

Он сдал машину задним ходом в ворота и далее во двор. Холодные капли дождя упали ему сзади на шею, едва он высунул голову из окна фургона, чтобы оглянуться. Охранник, сидевший в будке у ворот, не собирался выходить и указывать ему дорогу.

– Он выбежал из комнаты, шаря во всех карманах, ругаясь и клянясь, что он не может играть в карты без нюхательного табака. Я сидела с картами в руках, и, пока я ждала в этой тихой комнате, мне казалось, будто все смутные ночные страхи медленно окружают меня. Я вспомнила блеск в глазах Элеоноры за обедом. Вспомнила бронзовое лицо Чандры Лала, индуса-дворецкого, который, казалось, чему-то тайно радовался с тех пор, как в доме появилась маска смерти. Именно в этот момент, мистер Холмс, я услышала два револьверных выстрела.

В главном коридоре «Санте» помощник «месье Парижа» поманил его в комнату, где стояла гильотина. На нем были клеенчатый фартук и клеенчатая же накидка, наброшенная поверх новенького котелка, надетого явно по сегодняшнему поводу. Он установил щиток напротив своего обычного места прямо перед лезвием, чтобы уберечь от кровавых брызг ботинки и манжеты брюк.

Рядом с гильотиной стояла высокая плетеная корзина, облицованная изнутри оцинкованным железом и готовая принять в себя обезглавленное тело.

В возбуждении Кора Меррей поднялась на ноги.

— Никаких мешков, это приказ начальства, — заявил помощник. — Вам придется увезти его в корзине, потом привезете ее назад. Она войдет в ваш фургон?

— Да.

– О, пожалуйста, не думайте, что я ошиблась! Не думайте, что меня ввел в заблуждение какой-то другой шум или что это были не те выстрелы, которыми были убиты Джордж и…

— Может, лучше ее обмерить?

Она замолкла и, издав глубокий вздох, снова опустилась в кресло.

— Не надо.

– На какой-то момент я совершенно оцепенела. Потом я побежала в холл и почти столкнулась с майором Эрншоу, который что-то бессвязно бормотал в ответ на мои вопросы. В это время из столовой вышел Джек Лэшер с графином портвейна в руке.

— Ну тогда заберете все вместе. Голову мы ему под мышку засунем. Он в соседней комнате.

«Вам лучше остаться здесь, Кора, – сказал он мне, – может быть, там бандит».

В беленной известью комнате с высокими забранными решеткой окнами на каталке лежал связанный Луи Ферра, освещенный жестким светом свисавших с потолка ламп.

Оба мужчины подбежали к двери комнаты-музея.

Под ним уже была опрокидывающаяся подставка гильотины, bascule. Из его руки торчал катетер для внутривенных инъекций.

«Закрыто, черт возьми! – воскликнул майор Эрншоу. – Помоги-ка мне, приятель, мы высадим эту дверь».

Над Луи Ферра стоял инспектор Попиль и что-то тихо ему говорил, заслоняя ему ладонью глаза от режущего света. Тюремный врач вставил в катетер шприц и ввел небольшое количество прозрачной жидкости.

«Послушайте, сэр, – отвечал Джек, – против такой двери вам потребуется осадная артиллерия. Стойте здесь, а я выскочу на улицу и попробую проникнуть через французское окно».

Когда Ганнибал вошел в комнату, Попиль даже не поднял глаз.

В результате мы все выбежали из дома…

— Вспомни, Луи, — продолжал он говорить, — я хочу, чтобы ты вспомнил.

Вытаращенный глаз Луи сразу углядел Ганнибала.

– Все?

Тут и Попиль заметил Ганнибала и вытянул руку, чтобы не подпустить его ближе. Наклонившись над потным лицом Луи Ферра, он повторил снова:

— Скажи же мне!

– Майор Эрншоу, Джек Лэшер, Чандра Лал и я. Заглянув в ближайшее окно, мы увидели Джорджа и Элеонору Ворбертон лежащими навзничь на красном брюссельском ковре. Кровь все еще струилась из раны в груди Элеоноры.

— Я упрятал тело Сандрины в два мешка. Потом сунул туда для тяжести старые лемехи от плугов. Потом начались рифмы…

– А дальше?

— Да я не про Сандрину, Луи! Вспомни! Кто сообщил Клаусу Барбье[56], где спрятаны дети, чтобы тот мог их отправить на восток? Я хочу, чтобы ты вспомнил.

– Вы, возможно, помните, я говорила, что на газоне перед домом лежали декоративные камни.

— Я просил Сандрину, я ей сказал: не трогай! А она только смеялась, а потом начались рифмы…

– Я запомнил это.

— Оставь Сандрину в покое, — сказал Попиль. — Кто сообщил нацистам, где прячутся дети?

— У меня нет сил думать про это.

– Крикнув остальным, чтобы они охраняли двери и не упустили бандита, Джек поднял большой камень, разбил окно и влез в комнату. Но никакого взломщика там не оказалось, мистер Холмс. Бросив взгляд, я убедилась, что оба французских окна все еще были заперты двумя задвижками с внутренней стороны. Сразу, прежде чем кто-либо приблизился к двери, я подошла к ней. Дверь была заперта изнутри. Видите ли, мне кажется, я знала, что там не могло быть взломщика.

— Соберись с силами еще разок. Это поможет тебе вспомнить.

Врач ввел еще немного лекарства в вену Луи, помассировав ему руку, чтобы оно разошлось.

– Знали?

— Луи, ты должен это помнить. Клаус Барбье отправлял детей в Аушвиц[57]. Кто сообщил ему, где прячутся дети? Это ты ему сообщил?

Лицо Луи стало серым.

– Джордж очень боялся за свою коллекцию, – простодушно ответила мисс Меррей. – Даже камин в этой комнате заложен кирпичами. Чандра Лал остолбенело смотрел в каменные голубые глаза маски смерти, висящей на стене, а майор Эрншоу ногой отшвырнул револьвер, лежавший около руки Джорджа.

— Гестапо поймало меня на подделке продуктовых карточек, — сказал он. — Когда они сломали мне пальцы, я выдал им Парду — Парду знал, где спрятаны эти сироты. Он и им услужил, и себе пальцы сберег. Он теперь мэр в Тран-ла-Форе. Я все это видел, но помочь им не мог. Они смотрели на меня из кузова грузовика.

— Парду, значит. — Попиль кивнул. — Спасибо, Луи. Попиль уже отвернулся от него, когда Луи вдруг спросил:

«Это – скверное дело, – сказал майор Эрншоу, – нам бы следовало послать за доктором».

— Господин инспектор?

— Да, Луи?