Нильс улыбнулся коллизии на перекрестке, восхищаясь невозмутимым видом Мольгрена.

В ту же секунду периферическим зрением он разглядел молодую женщину с прической «паж», только что завернувшую за угол. Эллен!

Решение было необходимо принять за долю секунды. Как следовало поступить недавнему жениху? Остановиться, спрыгнуть с велосипеда и немного поболтать с ней? Остаться на велосипеде, встретиться взглядами и вежливо, но безучастно приподнять шляпу, проезжая мимо? Или просто-напросто смотреть прямо перед собой, делая вид, что не заметил ее?

Нильс избрал последний вариант. Но тут он неожиданно оказался на самом перекрестке, среди подающих сигнал автомобилей, трезвонящих трамваев и возле Мольгрена, возмущенно уставившегося на него поверх своей левой руки. Ему удалось резко затормозить прямо перед радиатором автобуса, оказавшись на волосок от столкновения, но он потерял равновесие и упал. Вот так и лежал старший констебль Гуннарссон на мостовой, накрытый сверху велосипедом, под удивленными взглядами своего коллеги, бывшей невесты и многих других, проезжавших рядом.

Мольгрен профессионально разобрался в ситуации, остановив движение во всех направлениях, пока Нильс не встал на ноги, не поднял велосипед и не отвел его в сторону. За спиной он услышал звук каблучков. А обернувшись, оказался лицом к лицу с Эллен.

— Ну как ты, Нильс? — спросила она.

— Ничего страшного, — промямлил он, стиснув зубы, одной рукой придерживая велосипед, а другой стряхивая грязь с брюк.

— Повезло тебе, — заметила Эллен. — Может, выпьем тогда по чашке шоколада, которую мы пропустили зимой?

Он покачал головой, не поднимая глаз.

— Мне надо в участок, писать рапорт.

— Ты что, на дежурстве?

— Да.

— А завтра не можешь написать?.. Давай сначала разберемся с этим дорожным происшествием. Ты мог бы допросить свидетеля… — И она показала на себя.

— Нет.

— Но подумай, а что, если об этом узнают газетчики? — Эллен придвинулась к нему поближе и драматическим голосом произнесла: — «Серьезное дорожное происшествие у Бруннспаркена. Старший констебль действовал вопреки дорожным жестам полицейского, создавая опасность для жизни других участников движения…» Это могло бы стать трамплином для моей впавшей в летаргию журналистской карьеры.

Гуннарссон встретился с ней взглядом.

— Ты меня шантажируешь, Эллен?

— Ага. Но ты мог бы заткнуть мне рот чашкой шоколада.

— Нууу, — безразлично протянул Нильс, — возможно, рапорт может подождать до завтра…

— Вот и отлично.

— А как же твой жених? — неуверенно промямлил он.

— Я не рабыня, Нильс. Я по-прежнему могу свободно передвигаться по городу и пить шоколад с кем хочу. А теперь пошли на открытую террасу ресторанчика Тредгордференинга, союза садоводов.

— А есть у них сытные бутерброды?

— Ты голоден? Можем поужинать, если хочешь. У них вкусная еда.

— Нет, бутерброда хватит, — возразил Нильс, прикидывая, сколько денег осталось у него в кошельке.

Через минуту они уже сидели под навесом ресторанной террасы и смотрели на парк. Играл небольшой оркестрик; перед ними плескался фонтан, окруженный цветочными клумбами, на которых красным и золотым горели цветы на вечернем солнце. Горячий шоколад уже сыграл свою роль предлога для общения — и вместо него они заказали пиво и лимонад к своим бутербродам.

Нильс все еще чувствовал сильное замешательство, из-за которого его угораздило свалиться на перекрестке. Как ему вести себя с Эллен? О чем с ней говорить?

Но, к его удивлению, разговор тек совершенно естественно, и он понял, что ему нет нужды вести себя как-то по-особенному. Возможно, все уже в прошлом, даже для него? Может быть, это то, что требовалось, — чтобы он встретился с ней вот так, с глазу на глаз?

Нильс старался не смотреть на ее серебряное кольцо с крошечным камешком. С виду ничего особенного, но, может быть, антикварное…

Эллен рассказывала о своем обучении в школе домохозяек и как она затем летом поехала с родителями на их новую дачу в Фискебекшиль. Нильс узнал, как она встретила своего нового жениха. Эллен изложила эту историю деловито и кратко: ее брата Акселя навестили два приятеля, приплывшие на парусной лодке в Фискебекшиль вместе с еще одним молодым человеком, которого ни Эллен, ни Аксель раньше не встречали. Эта троица гостей провела у них пару недель, и Эллен ходила с ними на паруснике и ездила купаться. За это время она и Георг стали парой и осенью обручились.

У Георга была в Гётеборге фирма по импорту товаров, и Нильс подозревал, что она приносит неплохой доход. Он помнил категорический ответ Эллен, когда однажды осторожно заговорил о браке: мол, замужество не для нее, она современная женщина, не желающая оказаться «в клетке». Но если клетка отлично обставлена, все, видимо, хорошо…

Когда с рассказом о Георге было покончено, Эллен перешла к более приятным для Нильса темам разговора, а его злость и чувство горечи несколько смягчились. Ее было приятно слушать; она смешила его и, разгорячившись, наклонялась над столом и трогала его за руку. Нильс знал Эллен достаточно хорошо, чтобы понимать, что это не флирт. Она всегда так делала, когда рассказывала о чем-то важном; это происходило абсолютно неосознанно. Но у его нервных окончаний была своя память, и при каждом прикосновении он вздрагивал.

— Ну а ты, Нильс? Чем занимался с тех пор? — вдруг спросила Эллен.

Музыканты закончили играть и уже складывали свои инструменты. Единственным источником музыки остался одинокий черный дрозд; его мягкие, грустные трели гармонировали с состоянием души Нильса.

Он рассказал, что осенью был на курсах повышения квалификации в школе полиции в Уппсале, — ибо хотел быть на уровне, когда освободится место старшего констебля. А с февраля месяца он уже не заместитель, а полноценный старший констебль.

Эллен просияла.

— Как здорово, Нильс! Ты далеко пойдешь, я тебе всегда это говорила.

Он по-мальчишески обрадовался. Ему вдруг ужасно захотелось снова увидеть, как ее лицо светится интересом к нему. И, когда она спросила, работает ли он сейчас над каким-то интересным случаем, Гуннарссон начал рассказывать. Сначала в общих чертах — но Эллен этим не удовлетворилась, ей нужны были детали. Когда ресторан закрылся и они поднялись, чтобы уходить, Нильс уже рассказал ей всю историю о покойнике с реки Севеон, докторе Кронборге, детективных романах Лео Брандера, Арнольде Хоффмане и сегодняшнем необычном посещении Бронсхольмена. Эллен сидела как завороженная, впитывая каждое его слово.

Они прошли темным парком с гирляндами разноцветных лампочек, свисающих с деревьев. Тут Нильс понял, что совершил служебную ошибку, рассказав о расследовании постороннему. Узнай об этом Нурдфельд, он уволил бы его. Но сейчас у него было такое чувство, что дело того стоило.

Эллен хотела знать, что он думает об этом случае, обнаружил ли какие-либо зацепки на острове. Гуннарссон покачал головой.

— Не знаю. Там у меня возникло странное ощущение…

Прежде чем расстаться у ворот парка, он потребовал с нее обещание никому не рассказывать об этом деле. Эллен пообещала.

— Пожми мне руку в знак этого, — со всей серьезностью произнес Нильс.

На секунду рука Эллен оказалась в его руке — маленькая, теплая и мягкая, в точности какой он ее запомнил.

— Ни слова никому, — повторил он, — даже Георгу.

— Естественно.

Говоря так, Эллен выглядела чуть обеспокоенно, и он понимал почему. Теперь у них была общая тайна. Может быть, ей это казалось своего рода изменой…

* * *

— Итак, теперь мы точно знаем, что Хоффман сидит за решеткой в Бронсхольмене, — сказал комиссар Нурдфельд, когда на следующий день увидел написанный Нильсом рапорт. — Какое у вас впечатление в целом?

Гуннарссон на секунду задумался.

— Странное место, — наконец произнес он.

— В каком смысле?

Нильс опять подумал.

— Всё вместе. Старые здания. Больничные залы. И единственный пациент.

— Карантинная станция предназначена для больших эпидемий; могу себе представить, что сейчас там малолюдно. За что, собственно, мы должны быть благодарны судьбе.

— Да.

— Кто находится в контакте с Хоффманом?

— Доктор Кронборг и кучка охранников.

— А откуда сами охранники? Из города?

— Нет, они с острова. Большинство живут там всю свою жизнь. Их поименный список в конце рапорта.

Комиссар бросил взгляд на последнюю бумажку.

— Крутые парни?

— Как и большинство охранников. Крупные, сильные.

— Вы говорили с начальником карантина?

— Он не идет в расчет. Семьдесят четыре года; вероятно, склеротик. Похоже, на острове все решает доктор Кронборг.

— А работники? Вы говорили с ними?

— Они не слишком разговорчивы. Возможно, было бы легче, если б я остался с ними наедине, но доктор прилепился ко мне, как банный лист…

— Это его обязанность как ответственного лица. Ни один чужак не должен находиться на станции без присмотра. Это относится даже к полицейским, — подчеркнул Нурдфельд. Еще раз заглянул в рапорт. — Во всяком случае, вы выяснили, что у Эдварда Викторссона нет родни на острове…

— Да, оба родителя умерли, а сестра давно уехала оттуда. Ей, разумеется, нужно сообщить о смерти Эдварда и попросить опознать его.

— Конечно, ee надо найти. — Нурдфельд сделал пометку в записной книжке.

— И еще кое-что: я почти уверен, что романы пишет не Хоффман.

Нурдфельд с интересом посмотрел на него.

— Вот как? И почему же?

— Он выглядит как неандерталец. Я сомневаюсь, что он вообще может писать.

— Показался вам буйным?

— Не во время моего посещения. Скорее, тупым. Сидел, уставившись в одну точку перед собой…

— Накачан наркотиками?

— Вероятно.

— Опиумом?

— Может быть. Или чем-то похожим… Я не знаком с методами лечения доктора Кронборга. Но Хоффман, очевидно, вполне может быть буйным. Раньше он крушил мебель, так что теперь у него в камере нет даже письменного стола.

— Но в рапорте написано, что он получает доску для письма, бумагу и карандаш. Значит, писать он может?

Нильс хмыкнул.

— Я видел рукопись Лео Брандера, когда посещал издательство. Она была написана аккуратно, причем черными чернилами, а не карандашом.

— Может быть, доктор отдает рукопись секретарше переписывать начисто? — предположил Нурдфельд.

— Тогда это была бы машинопись.

— Тут вы, видимо, правы… Не думаете, что доктор пишет книги сам?

— Да, такое возможно, — согласился Нильс. — А материал для своих сюжетов он получает из разговоров с Хоффманом. Вот откуда идут все эти мерзкие детали.

— Но почему он так засекретился? Даже издатель не знает, кто такой Лео Брандер.

— Вы бы поняли, если б почитали его книги. Они отвратительны своими слишком… конкретными деталями.

Нурдфельд удивленно посмотрел на старшего констебля.

— Самое важное достояние врача — это доверие к нему, — продолжил Нильс. — Серьезно, комиссар: вы бы предоставили свое уязвимое тело тому, кто в свободное время занимается весьма реалистичными описаниями насилия и садизма? Вы согласились бы на инъекцию из его рук или позволили бы ему вырезать гнойник из какого-нибудь чувствительного места?

Нурдфельд хмыкнул.

— Если бы правда выплыла наружу, Кронборг перестал бы быть любимым доктором для дамочек из общества, не так ли? А он — жадный тип, желающий сохранить как своих чувствительных пациентов из высших слоев, так и жаждущих крови читателей… Ну ладно. Наша задача не в том, чтобы выяснить, кто скрывается за писательским псевдонимом, — нам надо раскрыть убийство Эдварда Викторссона. Хоффман сидит за решеткой, так что его можно исключить из подозреваемых.

— Но разве это не странно, что оба — и убитый, и Хоффман — имеют отношение к острову Бронсхольмен? — вставил Нильс.

— Ну и что? Многие гётеборжцы родом с островов, и Эдвард в этом не уникален. Он уехал с острова шестнадцатилетним и уже в четырнадцатом году был записан в Аннедальском приходе. А Хоффмана поместили на Бронсхольмен в восемнадцатом, то есть через четыре года.

Нильс на секунду задумался, но не нашелся, что сказать. У него оставалось странное ощущение от острова, которое он не мог передать Нурдфельду, и его высмеяли бы, если б он попробовал сделать это.

Но Эллен его понимала.

10

Виола Викторссон жила в районе Гётеборга под названием Горда и работала полировщицей на мельхиоровой фабрике. Она была худая и высокая, а в ее вьющихся волосах уже пробивалась седина, хотя ей было чуть за тридцать.

Нильс застал ее на рабочем месте, и они поехали в полицейской машине в морг, где Виола деловито и без эмоций опознала брата. Простыня приоткрывала лишь лицо, так что отвратительный след на шее ей не пришлось увидеть.

— Да, да, это он, — произнесла она. — Автомобильная авария или что?

— Нет, его нашли в реке Севеон, — сказал Нильс.

Она вздохнула.

— Может быть, гоночный катер?.. Меня это не удивило бы. Он носился как ненормальный.

— Мы точно не знаем, что с ним случилось. — Нильс кивнул служителю морга, и тот натянул простыню на лицо покойного. — Спасибо, фрекен Викторссон.

— Уже всё? — разочарованно произнесла та, словно надеялась провести в морге остаток дня.

— Да, — ответил Нильс. — Машина ждет. Я, конечно, провожу вас до фабрики.

Он направился к двери, но Виола Викторссон не последовала сразу же. Пока служитель задвигал назад носилки, она постояла посреди помещения еще несколько секунд. С долей удивления скользнула взглядом по ослепительно-белому кафелю и сверкающей стали, словно хотела запечатлеть это в памяти.

— Совершенно новое, да?

— Да, помещение открыли месяц назад, — подтвердил Нильс.

Виола оценивающе улыбнулась.

Они подошли вместе к полицейской машине. Нильс сел вместе с ней на заднем сиденье. По дороге обратно к мельхиоровой фабрике он осторожно спросил:

— Вы не знаете, у вашего брата были враги?

— Понятия не имею, мы почти не общались, — ответила Виола.

Она сидела, повернувшись лицом к окну и рассматривая все перекрестки и здания, мимо которых они проезжали, как будто город был ей незнаком. А может быть, для нее были внове виды, открывавшиеся при езде? Нильс замечал это раньше у непривычных к автомобилю пассажиров.

— Но я не удивилась бы, если б они у него были, — продолжила женщина. — Честно говоря, Эдвард был не слишком приятной личностью. Эгоистичный сноб. Все, что его интересовало, — это деньги. И он не хотел поделиться ни единым эре, хотя денег у него было много. Даже когда у его единственной сестры начались трудности. Шикарная машина, шикарный катер, шикарная одежда… Но когда мне нужны были деньги на оплату квартиры, он отказался помочь. У таких людей часто бывают враги, не правда ли?

— А кем он работал?

— Какое-то время в ресторане на кухне. Но это было давно. Чем-то торговал, кажется… Я толком-то и не знаю. Мы не общались, я же сказала.

На перекрестке улиц Васагатан — Виктуриагатан шофер притормозил у светофора, только что установленного по инициативе Автомобильного клуба. «Держитесь левой стороны» — стояло на обеих сторонах, а наверху этого небольшого маяка предупредительно мигала лампа.

— Ну разве это не безумие? Маяк посреди города, — засмеялась Виола, когда они проехали мимо.

— Нет, идея хорошая, — возразил Нильс. — В движении должен быть порядок. У нас прекрасные дорожные полицейские, но ведь их не поставишь на каждом перекрестке.

— Но маяк!.. Можно подумать, мы снова на острове.

— Скучаете по нему? По Бронсхольмену?

— Вы хотите сказать — по Чумному острову? Нет, нисколько. Я рада, что уехала оттуда. Там нечего делать, кроме как работать. Ни кино, ни магазинов, вообще ничего. Только море, утесы и пронизывающий ветер. Не сказать, чтобы на фабрике было очень радостно, но ведь всегда есть чем заняться в свободное время. Нет денег на кино — можно глянуть на афиши на фасаде кинотеатра и догадаться, о чем фильм. Нет денег на дорогие наряды — можно поглазеть на витрины. За «посмотреть» денег не требуют — а в городе можно много на что посмотреть…

— Ваш брат тоже хотел уехать с острова?

— Конечно. В этом мы схожи. Там есть два типа людей: те, кто сделает что угодно, лишь бы вырваться оттуда, и те, кто пойдет на все, лишь бы остаться.

Водитель остановился у мельхиоровой фабрики, вышел и открыл дверь Виоле.

— Ну вот я и снова тут, — вздохнув, произнесла она. — Если б только я могла найти другую работу… Но с такими руками это нелегко.

Женщина протянула руки в сторону Нильса. Пальцы и ногти были черными.

— Чистящее средство не отмывается, — сказала она. — Выглядишь всегда грязной, сколько ни оттирай. Нам выдают перчатки, но в них так неудобно работать и так потеешь… Я искала работу в магазинах, кафе и семьях. «Нет, спасибо, нам нужна чистая и привлекательная девушка», — говорили мне. — Смешно, что приходится такое слышать… Так что останусь здесь.

Виола покидала автомобиль с неохотой. Уже ступая на тротуар, она, очевидно, о чем-то подумала и обернулась, прежде чем водитель закрыл за ней дверь.

— А как будет с наследством? Кроме меня, у Эдварда нет родственников. Машина и катер, наверное, немало стоят…

— Увы, фрекен Викторссон, — ответил Нильс. — Они были куплены в рассрочку, и ваш брат выплатил не слишком большую часть долга. Немного есть на его счете в банке, но этого едва хватит на похороны.

Виола сделала скорбную гримасу, словно говорившую: «Чего ж еще можно было ожидать от моего братца…»

— Тогда прощайте. Во всяком случае, было здорово прокатиться в полицейском автомобиле, — сказала она и пошла к воротам фабрики.

* * *

Субботний вечер Нильс проводил вместе со своим соседом Сигге Карлстрёмом. Они вместе служили в полку в местечке Бохус. Сейчас Сигге работал на Эриксбергской верфи и жил в однокомнатной квартире через двор наискосок. Иногда они сидели у него на кухне, пили пиво и болтали о старых временах.

— Как-то мрачно ты выглядишь, — заметил Сигге. — Все еще не можешь забыть ту девушку? Пора уже отвлечься. В следующий раз найди себе настоящую девчонку твоего уровня, а не барышню из высшего сословия, которой ты нужен лишь поиграться.

— Эллен отнюдь не барышня из высшего сословия, — парировал Нильс.

— Я видел, какая она, — уверенно возразил Сигге. — Она не для тебя… Вот, хлопни рюмаху, и тебе станет полегче.

Он вытащил пробку из бутылки и налил ему. Нильс жестом ладони отказался.

— Нет, спасибо. Пива мне достаточно. Не такой уж я любитель водки, особенно подобного сорта…

— Какого еще сорта? С ней все в порядке, это точно. — Сигге налил себе немного и выпил.

— Сорта бутылки без этикетки, — ответил Нильс. — Где ты ее раздобыл?

— Не твое дело, легаш несчастный, — сказал Сигге, затыкая бутылку пробкой и убирая в холодильник. — Ты стал такой из себя значительный с тех пор, как попал в уголовный розыск… Не припомню, чтобы ты был таким щепетильным, когда патрулировал. Тогда ты не спрашивал, откуда какой бутылек…

Это правда, Нильс иногда выпивал стаканчик на кухне у Сигге после долгого дежурства. Только водка могла растопить болезненный холод, глубоко проникавший в тело, подобно вечной мерзлоте. Но больше одной порции он никогда не пил.

— С твоей зарплатой старшего констебля ты мог бы ходить по ресторанам и хлестать отличный грог? — саркастически спросил Сигге. — Но лучше там только стаканы, а содержимое то же, каким угощаю я.

— Оно, может, и так, — признал Нильс. — Самогон есть повсюду.

— Эта проклятая система ограничений нужна лишь для того, чтобы контролировать низшее сословие. Директора и высший класс могут пить сколько хотят, а безработные бедняги не могут купить себе хоть каплю для сугрева… Нет, уж лучше б совсем запретили эту дрянь, как хотели трезвенники. Тогда хотя бы стало по справедливости.

— А страну наводнила бы самогонка, — заметил Нильс.

Сигге засмеялся, достал бутылку и налил себе еще.

— Если уж так хочешь знать, я купил ее у парня на площади Ернторгет. Понятия не имею, кто он или где ее взял. Но это хорошая штука. Ты не передумал?

Нильс покачал головой.

— За твое здоровье, легаш! — произнес Сигге и выпил. Несколько раз моргнул, затем поднял брови и с энтузиазмом воскликнул: — Слушай, мне охота прокатиться в парк Крукэнг! Там сегодня вечером танцы. Поехали?

Крукэнг был парком развлечений рабочих по ту сторону реки. Там выступали и политические агитаторы, и артисты кабаре, работали «чертово колесо» и карусели. Когда в парке устраивали танцевальные вечера, городской паром, ходивший туда, бывал набит битком.

— А помнишь танцы в полковом физкультурном зале? — посмеивался Сигге. — Ты был настоящим кавалером, Нильс. Сельские девчонки с ума по тебе сходили.

Это не было лестью. Видя высокого, широкоплечего и чуть флегматичного констебля, трудно было догадаться, что он отличный танцор. На рождественском празднике полицейского общества Нильс поразил жен своих коллег элегантным вальсом бостон и мягко скользящим фокстротом.

— Ну это когда было, — улыбаясь и качая головой, произнес он.

— А сейчас? Ты не пьешь, не танцуешь… Может, стал верующим? — беспокойно спросил Сигге.

— Нет.

— Тогда пошли. Крукэнг полон жизни. Там масса хорошеньких девушек, больше всего на свете мечтающих выйти замуж за старшего констебля.

— Не сегодня, Сигге.

— Или рабочие девчонки тебе уже не годятся?

Нильс был больше не в силах с ним препираться. Он сослался на то, что устал, поблагодарил за пиво и через двор пошел в свою квартиру на втором этаже.

* * *

Несколько дней спустя Гуннарссон снова отправился в поселение подбирал.

С собой у него было несколько фотографий, найденных при осмотре квартиры, где жил Эдвард Викторссон. В глубине его гардероба хранилась картонка с фотографиями. Сюжет на всех один: он сам. Большинство были сделаны профессионалами в фотоателье и демонстрировали хорошо одетого, идеально подстриженного Эдварда в разных позах в фиктивной обстановке богача — в креслах, обитых бархатом, в красивых интерьерах. Некоторые фотографии были сделаны на открытом воздухе: вот он на пристани в плавках, с выпяченной грудью и втянутым животом; а вот в спортивной куртке, опершись на радиатор автомобиля; а вот за рулем гоночного катера… Его сестра оказалась права: Эдвард был самовлюбленным снобом.

В квартире также нашелся контракт на аренду парковочного места на причале канала Розенлунд. Контроль показал, что он касался гоночного катера, идентичного тому, что был на фотографии Эдварда.

Но автомобиль найти не удалось.

На этот раз Нильс пошел к хижине Панамы-Бенгтссона в одиночку, попросив портовых полицейских подождать в лодке.

Бенгтссон рубил дрова рядом с хижиной. Не упоминая сестру Клару, Нильс предъявил ему показания свидетеля о хорошо одетом мужчине в гоночном катере, которого Бенгтссон встретил у себя в апреле или мае.

Но тот ничего подобного не помнил. Он отрицательно отвечал на все вопросы, не переставая работать топором.

— Это мог быть тот самый мужчина, которого вы нашли в протоке, — продолжал Нильс.

Бенгтссон поднял топор, повернулся к Нильсу и рявкнул:

— Я никогда раньше не видел того покойника, я вам это уже говорил. Знал бы я, что вы будете шастать тут и преследовать меня и мою семью, оставил бы его там, где он был, чтобы водяным крысам было что погрызть.

— Смерть меняет внешность человека. Вот как он выглядел живым, — сказал Нильс и протянул фото Эдварда в гоночном катере.

Не бросив на снимок и взгляда, Бенгтссон высоко поднял двумя руками топор. Его не прикрытые одеждой мускулистые руки дрожали от ярости. Взревев, он направил острое лезвие к голове Нильса, но прежде чем оно достигло цели, развернулся всем телом и вонзил топор в колоду, прорубив ее чуть ли не до середины. Затем, бросив все как есть, зашагал к своей хижине.

Гуннарссон застыл на месте; сердце его бешено колотилось. Он глянул на дверь хижины, разбитую после их предыдущего визита. Подождав с минуту, вернулся в полицейскую лодку и покинул поселение подбирал с так и не выполненным заданием.

Возможно, Бенгтссон был прав, и не Эдвард, а кто-то другой посещал его весной… Ему хотелось показать фотографии сестре Кларе, чтобы она могла подтвердить, его ли видела у поселения подбирал. Но ее адрес он не нашел, даже фамилии не знал.

* * *

— У старшего констебля посетитель, — сообщила фрекен Брикман, когда он оказался в своем отделении полиции.

Нильс огляделся.

— Она ждет наверху.

Гуннарссон поднялся в свой кабинет. На стуле для посетителей перед его столом сидела Эллен, закинув ногу на ногу, и листала последнюю сводку полицейских сообщений.

— Ты что тут делаешь? — рявкнул он.

Она невесело взглянула на него из-под челки.

— Какое теплое приветствие…

— Это информация, предназначенная для полиции. — Он выхватил листки из ее рук, положил в ящик стола и с грохотом захлопнул его. — Кто впустил тебя в мой кабинет?

— Фрекен Брикман. Ужасная женщина. Тебе следует ее опасаться… Не присядешь, Нильс? Похоже, ты устал. И… немного раздражен.

Вздохнув, старший констебль уселся на свой стул и произнес:

— Извини, Эллен. Ты застала меня врасплох.

— С полицейским такое случаться не должно… Ну как идет расследование?

— Хуже некуда. Застряло.

Эллен задумчиво кивнула.

— Этого я и опасалась. Поэтому подумала, что тебе, возможно, нужна помощь.

— Твоя? — Нильс криво усмехнулся.

— Ага. Я знаю, что ты посещал курсы повышения квалификации для полицейских. Но подкован ли ты хоть сколько-нибудь в готовке еды, выпечке, сервировке стола и других домашних делах?.. Нет. А я прошла хорошую тренировку.

Гуннарссон провел пальцами по волосам и сделал глубокий вдох.

— Эллен, у меня был долгий рабочий день. Если у тебя есть желание обсудить вопросы прав женщин, ты выбрала не очень удачные место и время.

Не потрудившись ответить, она открыла сумочку, вынула газетную вырезку и положила перед ним. Нильс вопросительно посмотрел на девушку.

— Что это? Объявление о найме?

Она молча сидела, скрестив на груди руки, и ждала.

Гуннарссон взял вырезку и прочитал вслух:

— «Работящая, чистоплотная девушка, знающая толк в готовке еды, выпечке, сервировке и других делах по дому, может немедленно получить место помощницы повара на карантинной станции в Бронсхольмене».

— Что там с той девушкой, плывшей с вами в лодке с острова? Она потом вернулась? — спросила Эллен.

— Понятия не имею.

— Во всяком случае, теперь им нужна новая девушка. И я думаю предложить себя.

— Ты шутишь?

— Я совершенно серьезна. Ты почувствовал, что на острове что-то не так. Но с тобой никто не захотел говорить, ведь ты полицейский. Кухарка же может узнать что угодно, если у нее есть глаза и уши.

— Но, Эллен, такая работа совсем не для тебя…

— Думаешь, я не справлюсь? — Она снова порылась в своей сумочке и достала небольшую тетрадку, которой с триумфом помахала в воздухе. — Это мои оценки в школе домоводства. Вот, смотри. — Она протянула ему табель. — Пятерка за приготовление простой еды и по особому случаю, то же самое за сервировку и глажку.

Нильс, улыбнувшись, покачал головой.

— У тебя слишком высокая квалификация, Эллен. Они будут рады, если заполучат на эту работу хоть кого-нибудь. Ты знаешь, что тебя ожидает? Полная изоляция, отсутствие удобств, тяжелая физическая работа, отсутствие свободного времени. Жить будешь в какой-нибудь халупе, продуваемой сквозняками, деля комнату с другой прислугой. Не сможешь поехать домой, когда захочешь. Что скажут твои родители? И… — Он не мог выдавить из себя имя Георга. — …Твой жених?

Эллен снова приподняла свой табель и постучала пальцем по странице.

— Высшие баллы по всему, — повторила она, — кроме шитья.

Нильс подался вперед и посмотрел на указанную строку.

— Там стоит прочерк. Что это значит?

— Что я никогда не предъявляла свою работу. Я просто не справлялась. В нашем классе по шитью я была предпоследней с конца.

— А кто был худшей?

— Герда. Она едва могла держать в руках иголку, такая неуклюжая… Руки-крюки. Я обычно помогала ей с другими заданиями, но не с шитьем, потому что сама была никудышней швеей. Сейчас Герда будет посещать шестинедельный курс кройки и шитья в местечке Винслёв в Сконе, оплачиваемый ее свекровью. Она прислала мне брошюры и предложила поехать вместе с ней. Я, конечно, на такое в жизни не согласилась бы. Но этот курс шитья достаточно долгий. Я сказала маме, папе и Георгу, что хочу поехать туда, и все они сочли это прекрасной идеей. Георг, кстати, собирается в деловую поездку в Южную Америку, и у него совесть нечиста оттого, что он надолго оставляет меня одну. Просто замечательно, что я нашла себе занятие, считает он.

— Ну с этим у тебя проблем не будет. Но представь, что твои родители позвонят в училище… Или поедут навестить тебя…

— Этого не случится. Герда меня прикроет. Я напишу маме с папой несколько открыток с общими фразами, и она будет отправлять по одной в неделю с местным почтовым штемпелем. Это самое малое, что Герда может сделать после всей той помощи, что получила от меня в школе домоводства. Без меня у нее был бы прочерк чуть ли не по всем предметам.

— Изобретательная ты особа, Эллен…

Она скромно пожала плечами.

Они немного помолчали.

— Ну ладно, — наконец произнес Нильс. — Допустим, ты получишь работу на острове. И что тогда?

Серьезно глянув на него, Эллен спокойно произнесла:

— Тогда я стану твоим шпионом.

— А как мы будем контактировать? На острове нет ни телефона, ни телеграфа.

— Но почта у них работает? — Она взяла газетную вырезку с анонсом о работе и прочитала: — «Ответ направляйте на карантинную станцию Бронсхольмена, а отправителя укажите до востребования на главном почтамте Гётеборга».

— Но когда ты будешь писать мне, ты же не сможешь указать адрес полицейского участка или мой домашний адрес. Почту доставляет штурман катера, и он, вероятно, читает, что написано на конверте.

Эллен недовольно поморщилась.

— Точно… Надо придумать что-то другое. До востребования в другом почтовом отделении? Или на другое имя?

— Второе, — ответил Нильс. — Ты кладешь письмо для меня в конверт на имя Сигварда Карлстрёма. Это мой сосед. Мы живем в одном дворе, но его дом выходит на другую улицу, так что на адресе будет не мой дом. Он станет передавать мне письма, как только получит. Я его предупрежу.

Она радостно кивнула.

— Отлично! Значит, договорились?

Нильс поднял руки, словно сдаваясь.

— Не знаю, как тебе это удалось, Эллен, но, похоже, ты меня все-таки уговорила.

Он, конечно, знал, как так получилось, но не хотел признаться в этом даже самому себе. Горящие глаза Эллен, ее решимость, манера подаваться вперед, жестикуляция… Все это было неотразимо. Сидеть напротив нее, смотреть на нее… Снова открывать конверты, надписанные ее рукой, читать ее письма…

Это все ради расследования, убеждал он себя. Разумеется, только ради расследования. Наверное, это не даст ничего особенного, но попробовать стоит. Эллен умна и наблюдательна. Если там, на острове, скрыто нечто интересное, она это обнаружит.

11

Это не может быть он, думала Эллен. Всего лишь малюсенькая полоска, лишь сгустившаяся дымка над поверхностью воды…

Но пока они шли к нему на большой скорости, остров вырастал у них на глазах. Возвысились и расширились утесы, у суши появился объем. Остров ожил, словно только что пробудился ото сна.

Шкипер завел катер в залив у больничных зданий. Осенний воздух был прозрачен, как стекло. Когда они проплыли под каменной аркой, Эллен вздрогнула. Хотя Нильс и рассказал ей об этой экзотике, она все равно оказалась неожиданностью. Вдруг стало темно и холодно. Плеск волн, запертых в ограниченном пространстве, странным образом усиливался и искажался, как эхо в пещере.

Шкипер, дружелюбно улыбнувшись, помог Эллен выбраться из катера и понес ее саквояж по лестнице к выходу из лодочного ангара, затем к площадке с сухой белесой травой и еще дальше по дорожке. Возле длинного одноэтажного дома он поставил саквояж и сказал:

— Пойду скажу фру Ланге, что вы здесь. Надеюсь, вам понравится на Бронсхольмене.

«На Чумном острове, — подумала Эллен. — Так его называют. Но, наверное, невозможно сказать: «Надеюсь, вам понравится на Чумном острове…» Эта мысль заставила ее рассмеяться.

— И что же здесь смешного?

Перед ней в дверях стояла женщина лет пятидесяти. Волосы над широким лбом были черными, с седыми прядями и завязаны узлом. Углы резко очерченного рта загибались вниз.

— Извините, — промямлила Эллен. — Вы ведь фру Ланге, экономка, не так ли? Меня зовут Эллен Гренблад.

Она протянула руку, но женщина ее не пожала, сухо проронив:

— Заходите.

Они прошли через безлюдную столовую с длинным столом и деревянными скамьями и двинулись дальше, в большую кухню с идеально чистыми поверхностями, вычищенным кухонным чаном и резким запахом уксуса. Экономка присела за маленький столик у окна и кивком указала Эллен сесть напротив.

— Вы искали работу помощницы кухарки, — констатировала она.

— Да, это так, — подтвердила Эллен.

Она отослала свое заявление и получила короткий ответ с предписанием находиться на пирсе Трэпирен в восемь утра. «Если я решу, что вы нам подходите, то сможете остаться», — так оканчивалось письма фру Ланге.

Эллен оделась по-простому. Помолвочное кольцо она оставила в своей комнате, запрятанное так, чтобы мама не нашла его и не удивилась. Накануне вечером, объяснив, что поезд на Свалёв отправляется очень рано, попрощалась с родителями и уехала до того, как те проснулись. С Георгом Эллен попрощалась еще на прошлой неделе, когда тот отправился в деловую поездку в Южную Америку.

— Мы совсем не хотим набирать персонал на стороне, — сказала фру Ланге. — Но последние годы вынуждены делать это. Если вы раньше жили в городе, здесь вам всё покажется довольно необычным…

— Мне нравится необычное, — радостно заявила Эллен — и тут же заметила, что выдала неудачный ответ. Взгляд фру Ланге стал настороженным.

— Вам привычна работа по дому?

— Я ходила в школу домоводства, — сказала Эллен и стала рыться в своем саквояже. — Хотите посмотреть мои оценки? — Она протянула ей табель.

— Нет, это мне не нужно. Я хочу посмотреть на ваши руки.

— Мои руки?

Фру Ланге коротко кивнула. Эллен убрала назад табель и протянула ладони через стол. Экономка довольно жестко взяла их и осмотрела. Затем сочувственно причмокнула.

— Ой-ой-ой, какие нежные, мягкие подушечки, а кожа прямо как шелковые перчатки… Как видно, к половой щетке они никогда не прикасались.

— Я только что окончила курсы, и это первая работа, которую я подыскиваю.

— И у вас было кольцо, — фру Ланге постучала большим пальцем по безымянному на левой руке Эллен, — но сейчас его почему-то нет.

Она изучающе посмотрела на лицо Эллен. У нее были большие и очень темные глаза. Наконец экономка отпустила руки девушки, и та быстро убрала их.

— Я… — начала она, но фру Ланге оборвала ее.

— Оставьте свою ложь при себе. Меня совершенно не интересует, что было с вами раньше, ни в работе, ни в личной жизни. Вы попали в затруднительное положение, это и дураку ясно, иначе не стали бы искать место здесь, на краю света. Милая городская фрекен, никогда не знавшая честной работы… Но вам ни к чему беспокоиться. До тех пор, пока вы делаете здесь что положено, я не задаю вопросов. Это ведь самое разумное, не так ли? Не задавать вопросов.