– Я не знал, что делать. Меня интересовало, почему Джим там. Когда я видел его в Фроненде, он не говорил, что собирается туда. Меня заинтересовало, не касается ли это моих былых отношений с мисс Хьюм. – Свидетель выпрямился. – Я не раскаиваюсь в том, что сделал. Любой на моем месте поступил бы так же. Я знал, что есть открытый проход между домом мистера Хьюма и соседним домом…

Сэр Уолтер Сторм прочистил горло. Он походил не на прокурора, ведущего прямой или перекрестный допрос, а на мыслителя, пытающегося добраться до истины.

– Вы бывали в этом доме раньше, капитан Ансуэлл?

– Да, несколько раз, хотя никогда не встречал мистера Хьюма. Я бывал там с мисс Хьюм. Ее отец не одобрял нашего знакомства.

– Пожалуйста, продолжайте.

– Я… я…

– Вы слышали, что сказал вам обвинитель, – вмешался судья. – Продолжайте ваш рассказ.

– Я много слышал о кабинете мистера Хьюма от мисс Хьюм и знал, что если он принимает Джима, то именно там. Выйдя из машины, я двинулся по проходу рядом с домом – без какого-либо конкретного плана, только чтобы быть поближе к ним. Справа я обнаружил короткую лестницу, ведущую к двери с кружевной занавеской на стеклянной панели. Дверь вела в маленький коридор возле кабинета мистера Хьюма. Заглянув сквозь занавеску, я увидел дворецкого, который подвел Джима к кабинету и постучал в дверь.

Казалось, подул сквозняк, разметав на столе обвинителя бумаги.

– Что вы сделали потом?

– Я… ждал.

– Ждали?

– За дверью. Я не совсем знал, как мне поступить.

– Сколько времени вы ждали?

– От десяти-двенадцати минут седьмого до немногим позже половины.

– И вы, как и остальные, – осведомился сэр Уолтер, – до сих пор ни при ком об этом не упоминали?

– Нет. Думаете, я хотел, чтобы моего кузена повесили?

– Это неподобающий ответ, – указал судья.

– Прошу прощения у вашего лордства. Я боялся, что это интерпретируют подобным образом.

– Что вы видели, стоя за дверью со стеклянной панелью? – снова заговорил сэр Уолтер.

– Я видел, как Дайер вышел из кабинета около четверти седьмого. Потом, около половины седьмого, мисс Джордан подошла к кабинету и постучала в дверь. Дайер вернулся, и я слышал, как она крикнула ему, что они дерутся…

– Одну минуту. Между четвертью седьмого, когда Дайер вышел из кабинета, и половиной седьмого, когда спустилась мисс Джордан, вы видели, как кто-нибудь приближался к кабинету?

– Нет.

– Вам было хорошо видно?

– Да. Хотя в коридоре не было света, но он проникал из главного холла.

– С того места, где вы стояли… передайте свидетелю план… вам были видны окна кабинета?

– Да. Они находились слева от меня, как вы можете видеть на плане.

– Кто-нибудь приближался к этим окнам в то время?

– Нет.

– А мог кто-нибудь подойти к ним незаметно для вас?

– Нет. Полагаю, меня подвергнут наказанию за то, что я не сообщил это…

* * *

Здесь я делаю паузу, ибо такая же пауза воцарилась в зале. Мы часто слышали о появлявшихся в последнюю минуту свидетелях защиты, но Реджиналд Ансуэлл, хотя и вызванный защитой, стал появившимся в последнюю минуту свидетелем обвинения, крепко затянувшим петлю на шее подсудимого. Лицо Джеймса Ансуэлла приобрело цвет, какой еще не приобретало ни разу во время процесса; он с недоумением смотрел на своего кузена.

Но в зале суда ощущалась также иная пауза или перемена – если, конечно, она не существовала только в моем предубежденном уме. До сих пор Реджиналд внушал веру в себя. Он привнес в это дело то, что отсутствовало в нем раньше, – свидетельства очевидца, подтверждающего косвенные доказательства. Но последняя фраза: «Полагаю, меня подвергнут наказанию за то, что я не сообщил это…» – представила его в несколько ином аспекте. На миг от его речи пахнуло лицемерием, которое уже давало о себе знать прежде. Я был уверен, что этот человек лжет и, более того, занял свидетельское место, намереваясь лгать именно таким образом. Он сознательно пытался навлечь на себя атаку сэра Уолтера Сторма.

Но знал ли об этом Г. М.? Был ли он к этому готов? Г. М. по-прежнему сидел неподвижно, прижав кулаки к вискам. Впечатленными казались присяжные, а не он.

– Вопросов больше нет, – сказал сэр Уолтер. Он выглядел озадаченным.

Г. М. поднялся для продолжения прямого допроса, который фактически являлся перекрестным допросом собственного свидетеля. Когда он заговорил, то использовал слова, которые не звучали в Олд-Бейли со времен судьи Арабина.[22] Но в них слышалась не только угроза, но и удовлетворение, казалось делавшее его на фут выше ростом.

– Я даю вам две секунды, – сказал Г. М., – на признание в том, что у вас произошел приступ белой горячки и что все сказанное вами на этом допросе – ложь.

– Откажитесь от вашего требования, сэр Генри, – сказал судья. – Вы имеете право задавать вопросы свидетелю по любому поводу, возникшему в процессе перекрестного допроса сэром Уолтером, но извольте выражаться подобающим образом.

– Как угодно вашему лордству, – отозвался Г. М. – Когда я начну допрос, станет понятно, почему я придерживаюсь этой линии… Капитан Ансуэлл, вы желаете отказаться от какого-либо из сделанных вами заявлений?

– Нет. Почему я должен это делать?

– Отлично, – кивнул Г. М. – Вы видели все это через стеклянную панель, не так ли?

– Да.

– Дверь была открыта?

– Нет, я не входил внутрь.

– Понятно. Когда вы последний раз посещали этот дом до 4 января?

– Должно быть, около года назад.

– Угу. Так я и думал. Но разве вы не слышали, как Дайер, давая показания вчера, говорил, что старая дверь со стеклянной панелью полгода назад была заменена целиком деревянной? Если у вас имеются сомнения на этот счет, взгляните на отчет официального землемера – это одно из вещественных доказательств, – и вы увидите, что он прямо заявляет об этом. А что вы собираетесь сообщить нам теперь?

Казалось, голос свидетеля звучит из бездны.

– Возможно, дверь была открыта…

– Это все, – кратко произнес Г. М. – В завершение допроса, милорд, я предлагаю принять меры по поводу происшедшего.

Сказать, что удар был сильным, было бы слишком мягко. Реджиналд возник из небытия, чтобы подтвердить виновность Джеймса Ансуэлла, и спустя всего восемь секунд был пойман на лжесвидетельстве. Но это еще не самое важное. Впервые я увидел, как некоторые присяжные с сочувствием смотрят на обвиняемого. Слово «подтасовка» почти физически ощущалось в атмосфере. Если Г. М. и ожидал такого трюка от Реджиналда, это не уменьшало эффект.

– Вызывайте вашего следующего свидетеля, сэр Генри, – мягко произнес судья.

– Милорд, если генеральный прокурор не возражает, я бы хотел повторно вызвать одного из свидетелей Короны – всего лишь с целью опознать некоторые предметы, которые я собираюсь предъявить в качестве доказательств. Лучше всего это мог бы сделать обитатель дома, чье знакомство с этими предметами было установлено.

– У меня нет возражений, милорд, – сказал сэр Уолтер Сторм, потихоньку вытирая лоб носовым платком.

– Очень хорошо. Этот свидетель присутствует в суде?

– Да, милорд. Я бы хотел повторно вызвать Херберта Уильяма Дайера.

Мы не успели подумать о новом обороте дела, когда Дайер занял свидетельское место. Но подсудимый выпрямился, и его глаза сияли. Серьезный Дайер, одетый так же аккуратно, как вчера, хотя и менее мрачно, внимательно склонил седую голову. Тем временем Лоллипоп раскладывала на столе таинственные предметы, завернутые в коричневую бумагу. Первым делом Г. М. продемонстрировал коричневый твидовый костюм для гольфа. Мы с Эвелин посмотрели друг на друга.

– Вы когда-нибудь видели этот костюм раньше? – обратился Г. М. к свидетелю. – Передайте костюм ему.

– Да, сэр, – ответил Дайер после паузы. – Это костюм для гольфа доктора Спенсера Хьюма.

– Поскольку вызвать доктора Хьюма не представляется возможным, полагаю, вы в состоянии его опознать? Превосходно. Этот костюм вы искали в вечер убийства?

– Да.

– Загляните в правый карман пиджака. Что там находится?

– Штемпельная подушечка и две резиновые печати, – ответил Дайер, вытащив их.

– Это те подушечка и печати, которые вы искали в вечер убийства?

– Да.

– Отлично. У нас имеется еще кое-что, – небрежным тоном продолжал Г. М. – Белье из стирки и пара турецких комнатных туфель, но это, так сказать, не ваша епархия. Их сможет идентифицировать мисс Джордан. А вот это вы в состоянии опознать?

На сей раз был предъявлен большой чемодан из черной кожи с инициалами, вытисненными золотом на клапане возле ручки.

– Да, сэр, – отозвался Дайер. – Несомненно, это чемодан доктора Хьюма. По-моему, его упаковала для доктора мисс Джордан в вечер… прискорбных обстоятельств. Мисс Джордан и я забыли о нем – она впоследствии тяжело болела, а когда спросила меня, что произошло с чемоданом, я не мог вспомнить. С тех пор я его не видел.

– Да, но здесь еще одна вещь, которую вы можете идентифицировать. Взгляните на этот графин из граненого стекла. Как видите, он наполнен виски, за исключением примерно двух стаканов. Вы когда-нибудь видели его раньше?

На секунду я подумал, что Г. М. держит в руке одно из вещественных доказательств обвинения. Предъявленный им графин был неотличим от представленного Короной. Очевидно, Дайер думал так же.

– Он похож на графин, который стоял на буфете в кабинете мистера Хьюма. Совсем как тот…

– Так и было задумано. Можете вы отличить их друг от друга?

– Боюсь, что нет, сэр.

– Возьмите оба графина в руки. Можете вы поклясться, что мой графин в вашей правой руке не тот, который вы купили у Хартли на Риджент-стрит, а первый экспонат в вашей левой руке не копия из стекла худшего качества?

– Не могу, сэр.

– Вопросов больше нет.

Три человека быстро сменили друг друга на свидетельском месте, пробыв там не более пяти минут. Мистер Рирдон Хартли из фирмы «Хартли и сын» на Риджент-стрит удостоверил, что графин, который Г. М. называл «моим», был оригиналом, проданным им мистеру Хьюму, а экземпляр обвинителя – копией, которую Эйвори Хьюм приобрел в пятницу 3 января. Мистер Деннис Мортон, химик-аналитик, подтвердил, что обследовал виски в «моем» графине и обнаружил в нем сто двадцать гран брудина, производного от скополамина. Доктор Эштон Паркер, профессор прикладной криминологии Манчестерского университета, дал более подробные показания:

– Я обследовал арбалет, который, как мне сказали, принадлежал Эйвори Хьюму. В желобке в центре, очевидно предназначенном для стрелы – вот здесь, – микроскоп обнаружил чешуйки засохшей краски. Я пришел к выводу, что они стерлись с деревянного снаряда, выпущенного из арбалета, вследствие внезапного трения. Анализ показал, что краска относится к типу «Лак Икс», используемому исключительно господами Хардиган, которые продали покойному стрелу, о которой идет речь. Я сделал письменное заключение по этому поводу.

Стрела была любезно предоставлена мне инспектором Моттрамом. Микроскоп показал, что чешуйки краски облупились вдоль стержня по неровной линии.

В зубцах ворота арбалета я обнаружил фрагмент голубого пера, который сейчас перед вами. Я сравнил его со сломанным пером на конце стрелы. Два фрагмента составили целое перо, за исключением исчезнувшего маленького кусочка. У меня здесь фотографии обоих фрагментов в десятикратном увеличении. Соединения волокон пера четко видны, и у меня нет сомнений, что оба фрагмента принадлежат одному и тому же перу.

– По вашему мнению, стрелу выпустили из этого арбалета?

– По моему мнению, безусловно.

Правда, на перекрестном допросе доктор Паркер признал теоретическую возможность ошибки.

– А я признаю, милорд, – заявил Г. М. в ответ на вопрос судьи, – что пока мы не объяснили, откуда взялись этот арбалет и другие предметы, и что произошло с исчезнувшим кусочком пера. Но сейчас мы это исправим. Вызовите Уильяма Кокрана.

– А это еще кто? – шепнула Эвелин.

Г. М. уже говорил, что в суде под председательством Чокнутого Рэнкина беспорядка должно быть не больше, чем на шахматной доске, но любопытство в зале приближалось к точке кипения, и было лишь стимулировано появлением на свидетельском месте скромно одетого пожилого мужчины.

– Ваше полное имя?

– Уильям Рат Кокран.

– Какова ваша профессия, мистер Кокран?

– Я управляющий камерами хранения вокзала Пэддингтон – терминала железной дороги Грейт-Уэстерн.

– Думаю, мы все знаем процедуру, – сказал Г. М., – но я кратко ее обрисую. Если вы хотите оставить на несколько часов чемодан, сумку, пакет или еще что-нибудь, вы передаете вещь через прилавок и получаете квитанцию, позволяющую забрать ее потом. Так ведь?

– Совершенно верно.

– Вы можете назвать дату и время суток, когда вещь была передана на хранение?

– Да. Они указаны на квитанции.

– Предположим, – продолжал Г. М., – вещь оставлена, но никто не заявляет на нее права. Что происходит с ней тогда?

– Зависит от того, когда ее оставили. Если вещь пробыла у нас очень долго, ее передают в камеру, специально предназначенную для таких целей, а если ее не требуют в течение двух месяцев, то могут продать и направить выручку в благотворительные железнодорожные организации, но мы прилагаем все усилия, чтобы найти владельца.

– Кто заведует этим отделом?

– Я. Все осуществляется под моим руководством.

– 3 февраля кто-нибудь приходил в ваш офис и осведомлялся о чемодане, оставленном на определенное время и в определенную дату?

– Да. Вы, – ответил свидетель с подобием улыбки.

– Кто-то еще присутствовал при этом?

– Да, двое мужчин, которых я теперь знаю как мистера Паркера и мистера Шенкса.

– Спустя неделю после нашего визита кто-нибудь еще приходил и справлялся об этом чемодане?

– Да, мужчина, который назвался…

– Имя не имеет значения, – быстро прервал Г. М. – Это нас не касается. Вы открывали чемодан в присутствии первых трех посетителей?

– Да, и убедился, что он принадлежит одному из них, – ответил Кокран, строго глядя на Г. М. – Содержимое чемодана – весьма необычное – было описано, прежде чем чемодан открыли.

Г. М. указал на черный кожаный чемодан с инициалами Спенсера Хьюма.

– Посмотрите на него и скажите нам, тот ли это чемодан?

– Тот самый.

– Я бы также хотел, чтобы вы опознали кое-какие предметы, которые тогда находились в этом чемодане. Попрошу секретаря поднимать их по очереди. Это?

Лоллипоп подняла костюм для гольфа.

– Да.

– Эти?

Последовали различные предметы одежды, включая пару красных кожаных шлепанцев.

– Это?

Одежду и обувь сменил неполный графин с виски, куда добавили наркотик.

– Это?

Следующим оказался сифон с содовой водой, чье содержимое уменьшилось на пару дюймов. Его сменили перчатки с именем «Эйвори Хьюм», написанным на подкладке несмываемыми чернилами, маленький штопор, два стакана и пузырек с экстрактом мяты.

– И наконец, этот арбалет был в чемодане? – осведомился Г. М.

– Был. Он идеально в нем поместился.

– А этот кусочек пера застрял в зубцах ворота?

– Да, вы привлекли к нему мое внимание. Это тот самый кусочек.

– Угу. Итак, вечером в субботу 4 января некое лицо явилось в камеру хранения и оставило там чемодан?

– Да.

– В случае необходимости это лицо могут опознать?

– Один мой подчиненный полагает, что может, так как…

– Благодарю вас, это все.

Поколебавшись, генеральный прокурор приподнялся с места:

– Вопросов нет.

Зал шумно выдохнул. Судья Рэнкин, чье запястье казалось неутомимым, упорно продолжал записывать. Наконец он сделал паузу и поднял голову. Г. М. окинул взглядом зал.

– Милорд, у меня остался только один свидетель. Я пригласил его с целью продемонстрировать альтернативную теорию того, как убийца проник в запертую комнату и вышел из нее. Этот свидетель, – продолжал Г. М., – находится в суде с начала процесса. Единственная беда в том, что он не может говорить. Следовательно, я вынужден дать кое-какие объяснения. Если есть возражения, я могу сделать это в заключительной речи. Но так как краткое объяснение может предъявить еще одно доказательство в пользу защиты, я прошу снисхождения суда, поскольку без этого доказательства наше дело не может быть завершено.

– Мы не возражаем против предложения моего ученого друга, милорд.

Судья кивнул.

– Я вижу за солиситорским столом инспектора Моттрама, – заговорил Г. М. после долгой паузы. Инспектор резко повернул к нему массивное лицо. – Я попрошу его предъявить одно из вещественных доказательств Короны. Нам показывали стальные ставни на окнах кабинета и тяжелую дубовую дверь. Давайте снова взглянем на дверь…

Инспектор и все присутствующие здесь полицейские, безусловно, слышали о маленьком приспособлении, именуемом «окном Иуды». Его использование считается ограниченным дверями тюремных камер. Это маленькое квадратное отверстие с панелью над ним, сквозь которое надзиратель может наблюдать за заключенным незаметно для него. В этом деле оно нашло свое применение.

– Я не понимаю вас, сэр Генри, – резко сказал судья. – В двери, находящейся перед нами, нет никакого «окна Иуды».

– Есть, – возразил Г. М. – Если вы немного подумаете, милорд, то поймете, что «окно Иуды» имеется почти в каждой двери. Я имею в виду, что у любой двери должна быть ручка. У этой она есть, и, как я уже указывал некоторым людям, очень большая!

Если вы удалите из этой двери ручку, что вы обнаружите? Стальной стержень квадратного сечения, проходящий сквозь квадратное отверстие, подобное «окну Иуды». С обеих сторон к стержню посредством винтика прикреплены ручки. Если вы извлечете ручки и стержень, в двери останется отверстие размером около половины квадратного дюйма. А если вы не сознаете, насколько большим может оказаться такое отверстие и как много можно через него увидеть, мы попытаемся продемонстрировать это через минуту. Вот почему я возражал против слова «запечатанная».

Предположим, вам нужно приготовить этот простейший маленький механизм заранее. Для этого вы отвинчиваете с наружной стороны двери ручку от стержня. Обратите внимание, что в чемодане, оставленном на вокзале Пэддингтон, есть очень маленькая отвертка, поэтому я попрошу инспектора проделать это для нас… Ага! Как видите, в конце стержня остается дырочка для винта. В эту дырочку вы продеваете длинный отрезок плотной черной нитки и завязываете его узлом. Потом вы пальцем проталкиваете стержень через отверстие на внутреннюю сторону двери, то есть в комнату. На стержне остается только одна ручка – с внутренней стороны, – а к другому концу привязана ваша нитка. Когда вы хотите вернуть стержень и ручку назад, вы просто тянете нитку. Вес ручки достаточен, чтобы нитка висела абсолютно вертикально, поэтому вы без труда втягиваете квадратный стержень в квадратное отверстие – он поднимается вверх и скользит внутрь, когда его край пересекает край «окна Иуды». Как только стержень входит полностью, вы отрываете вашу нитку, надеваете наружную ручку на стержень и привинчиваете ее назад… Все необычайно просто, но дверь теперь выглядит «запечатанной».

Снова предположим, что вы подготовили механизм заранее, уже продев нитку. Кто-то находится в комнате с запертой на засов дверью. Вы начинаете работать с вашим механизмом. Человек внутри ничего не замечает, пока внезапно не видит, что ручка и стержень начинают понемногу продвигаться внутрь. Вам нужно, чтобы он это видел. Вы даже обращаетесь к нему через дверь. Ему интересно, что происходит, – он подходит к двери и наклоняется, как сделал бы любой, стараясь взглянуть на ручку вблизи. Когда он склоняется вперед – цель находится всего в трех футах от вашего глаза, и вы не можете промахнуться…

– Милорд! – воскликнул сэр Уолтер Сторм. – Мы охотно предоставили защите свободу действий, но должен протестовать против подобного аргумента…

– …вы выпускаете через «окно Иуды» вставленную в него стрелу, – закончил Г. М.

На момент воцарилась мертвая тишина. Инспектор Моттрам застыл с отверткой в руке.

– Я был вынужден произнести все это, милорд, – виновато заговорил Г. М., – дабы сделать очевидным то, что я собираюсь вам продемонстрировать. Эта дверь была в распоряжении полиции с вечера убийства. Никто не мог ничего с ней проделать – она пребывает в прежнем состоянии… Инспектор, вы отвинтили одну ручку от стержня? Отлично. Не сообщите ли вы милорду и присяжным, что продето в дырку для стержня и привязано к нему?

– Пожалуйста, говорите, – сказал судья Рэнкин. – Отсюда мне ничего не видно.

В тишине голос инспектора Моттрама звучал жутко. Едва ли я забуду, как он стоял под белым куполом Олд-Бейли, переводя взгляд с отвертки на стержень, в желтом свете, среди желтой мебели и дубовых панелей, перед рядами людей, поднявшихся с мест. Даже фигуры обвинителей в белых париках и черных мантиях выпрямились, мешая нам видеть.

– Милорд, – заговорил инспектор, – в дырке для стержня остался кусок черной нитки.

Судья сделал запись аккуратным почерком.

– Понятно. Продолжайте, сэр Генри.

– А теперь, инспектор, – сказал Г. М., – просто толкните стержень внутрь пальцем – воспользуйтесь острием отвертки, если это удобнее, – и вытащите стержень из отверстия… Вот так! Мы хотим взглянуть на «окно Иуды» и… Кажется, вы что-то нашли, не так ли? Что-то застряло между стержнем и стенками отверстия? Что именно?

Инспектор Моттрам обследовал предмет, лежащий у него на ладони, и выпрямился.

– Похоже на маленький кусочек пера, покрашенного в голубой цвет, размером около четверти дюйма, треугольной формы, очевидно оторвавшийся от…

Каждая половица деревянного пола, каждая скамья, каждый стул, казалось, издали отдельный скрип. Эвелин неожиданно села, шумно выдохнув.

– Это, милорд, – вежливо произнес Г. М., – вместе с идентификацией последнего фрагмента пера завершит дело защиты.

Глава 18

ВЫНЕСЛИ ЛИ ВЫ ВЕРДИКТ?

76.75–76.12

ИЗ ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЙ РЕЧИ

СЭРА ГЕНРИ МЕРРИВЕЙЛА

– …Итак, я только что попытался обрисовать вам то, что мы назовем отдаленными фазами этого дела. Думаю, вы убедились, что обвиняемый стал жертвой подтасовки. Вы слышали, что он пришел повидать человека, которому хотел понравиться, и не имел при себе пистолета. Вы слышали детали, которые извращали все, им сказанное, до такой степени, что вынуждали меня действовать крайне осмотрительно. Подтасовка была задумана и осуществлена несколькими людьми – в особенности активен был тот, кого вы слышали сегодня, и кто намеренно пытался отправить подсудимого на виселицу. Помните обо всем этом, когда будете обдумывать ваш вердикт.

Но ваше дело не жалость и сочувствие, а только правосудие, и это все, о чем я прошу. Поэтому я собираюсь строить линию защиты, базируясь на двух предметах – куске пера и арбалете.

Корона убеждает вас, что этот человек без всякого мотива внезапно сорвал со стены стрелу и вонзил ее в Эйвори Хьюма. Это простое обвинение и требует простого ответа. Либо он сделал это, либо нет. Если он сделал это, он виновен, а если нет – невиновен.

Сначала возьмем перо. Когда Дайер оставил обвиняемого в кабинете наедине с Эйвори Хьюмом, перо оставалось в стреле, целое и невредимое. Этот простейший факт не оспаривал никто, что может подтвердить вам генеральный прокурор. Когда дверной засов отодвинули и Дайер с мистером Флемингом вошли в кабинет, половина пера исчезла со стрелы. Они сразу же обыскали комнату, но куска пера там не оказалось – это также простейший факт. Инспектор Моттрам тоже обыскал кабинет и тоже не обнаружил обрывка пера. Все это время, как вы помните, обвиняемый не покидал комнату.

Где же был кусок пера? Единственное предположение, которое в состоянии сделать полиция, – что обвиняемый, сам того не зная, унес его на своей одежде. Заявляю вам, что это не может быть правдой по двум причинам. Во-первых, вам продемонстрировали, что два человека не могли разорвать это перо в борьбе так, как оно было разорвано. Следовательно, никакой борьбы не было, и что в таком случае остается от дела Короны? Во-вторых, что еще важнее, мы знаем, где действительно находился обрывок пера.

Вы слышали в показаниях управляющего камерами хранения вокзала Пэддингтон, что некое лицо – не обвиняемый – оставило чемодан на вокзале в начале вечера 4 января. (Обвиняемый в любом случае не мог этого сделать, находясь под присмотром полиции со времени обнаружения тела до следующего утра.) Чемодан содержал арбалет, который вы видели, а в его зубцах застрял фрагмент исчезнувшего куска пера.

Думаю, не может быть сомнений, что это часть пера в стреле. Вы видели микроснимки, на которых могли сравнить все детали; вы слышали, как его опознал человек, который прикреплял перо к стреле, – короче говоря, как и во всех прочих аспектах дела, вы сами могли принять решение. Как же фрагмент пера попал туда? Как этот факт соответствует теории обвинения, будто обвиняемый сорвал со стены стрелу и использовал ее как кинжал? Даже если он заколол покойного, есть много вещей, которые он никак не мог сделать. Обвиняемый не мог разорвать перо, не мог засунуть обрывок в зубья арбалета и, безусловно, не мог положить весь аппарат в чемодан Спенсера Хьюма, который, как вы помните, не был даже упакован или принесен вниз до половины седьмого.

Несколько слов об этом чемодане. На мой взгляд, он сам по себе уничтожает всякие сомнения в невиновности подсудимого. Я не предполагаю, что мисс Джордан упаковала для поездки на уик-энд арбалет вместе с воротничками и шлепанцами. Нет, я имею в виду, что чемодан стоял внизу в коридоре, и кто-то им воспользовался. Но как это применимо к обвиняемому? Чемодан упаковали и принесли вниз в половине седьмого. С тех пор и до того, как три свидетеля вошли в кабинет, он находился у кого-то на глазах. Обвиняемый хоть раз покидал кабинет? Нет. Вы часто это слышали – особенно от обвинения. Приближался ли он к чемодану, чтобы положить в него арбалет, графин или что-либо еще (что, как я думаю, было уже где-то собрано, ожидая упаковки)? Короче говоря, имел ли он вообще дело с чемоданом? У него не было такой возможности до обнаружения убийства и, безусловно, не было после.

Я привлекаю ваше внимание к еще одному моменту. Кусок пера находился в чемодане, который, как мы выяснили, призрак Джеймса Ансуэлла не относил на вокзал Пэддингтон. Но был и другой, совсем маленький фрагмент. Вы знаете, где он находился, и видели его там. Он находился в месте, которое я для удобства буду именовать «окном Иуды». Как же это сочетается с уверенностью обвинения, что Ансуэлл использовал стрелу как кинжал?

Никак не сочетается. Нет никаких сомнений, что перо оказалось там во время убийства. Инспектор Моттрам, как вы слышали, изъял дверь в вечер убийства и с тех пор держал ее в полицейском участке. От обнаружения убийства до изъятия двери в кабинете постоянно кто-то находился, так что частица пера могла попасть туда только в момент преступления. Только что вы слышали, как профессор Паркер идентифицировал этот кусочек как последний недостающий фрагмент пера и объяснил, по каким причинам. Как же мой ученый друг объяснит его нахождение в «окне Иуды»? Уверяю вас, я здесь не для того, чтобы отпускать глупые шутки в адрес обвинения, которое вело свое дело со скрупулезной честностью в отношении обвиняемого и предоставляло защите всю свободу действий, на которую мы могли рассчитывать. Но что я могу сказать? Просто подумайте о невероятном предположении, будто Джеймс Ансуэлл внезапно вскочил со стула и убил Эйвори Хьюма и в то же самое время кусочек пера с этой стрелы оказался в отверстии, поддерживающем стержень дверной ручки. Можете найти самое изобретательное объяснение, которое не звучало бы нелепо?

Вы уже слышали о причинах, по которым обвиняемый не мог приблизиться к арбалету или чемодану, – фактически такое никогда не предполагалось. То же самое относится к перу в двери и маленькому приспособлению в виде нитки на стержне. Думаю, вы согласитесь, что механизм был подготовлен заранее. Раньше Ансуэлл никогда не бывал в доме, а приспособлением следовало оперировать снаружи, чтобы вытолкнуть внутреннюю ручку. Ансуэлл находился в кабинете с запертой на засов дверью. Как я говорил, глупые шутки бессмысленны, но я уверен, что чем больше вы об этом думаете, тем сильнее убеждаетесь, что Ансуэлл не мог установить механизм. В противном случае вы просто группа тупоголо… хмф!.. вы не являетесь толковыми английскими присяжными, каковыми я вас считаю.

Тем не менее перо каким-то образом попало в «окно Иуды». Рискну предположить, что если вы, вернувшись вечером домой, вытащите ручки из всех ваших дверей и даже из дверей ваших соседей, то не найдете перьев в отверстиях для стержня. Рискну также предположить, что лишь при одном стечении обстоятельств вы могли бы найти и перо, и приспособление с ниткой в «окне Иуды». Это не имеет отношения к стреле, сорванной со стены и использованной как кинжал. Речь идет об обстоятельствах, на которые я недавно намекал: кто-то, стоявший снаружи двери, запертой на засов, выпустил стрелу прямо в сердце Эйвори Хьюма, когда тот оказался достаточно близко.

С вашего позволения, я собираюсь изложить вам то, как, по нашему мнению, действительно было совершено убийство, и попытаюсь продемонстрировать, как известные вам факты поддерживают защиту и противоречат обвинению.

Но прежде чем сделать это, я хочу сказать кое-что еще. Вы не можете игнорировать жука у вас на затылке или необъяснимое заявление в зале суда. Члены жюри, вчера во второй половине дня вы слышали, как обвиняемый во всеуслышание произнес единственную ложь, которую произносил в этом зале, признав свою вину. Конечно, он заявил это не под присягой, и, может быть, именно потому вы были склонны ему поверить, но теперь вы знаете, почему он так поступил. Вероятно, тогда его не заботило, надел он себе петлю на шею или нет, – как вам известно, это упорно пытались сделать за него другие. Вам судить, за или против обвиняемого говорит его поступок. Но теперь я могу встать и обвинить моего собственного клиента во лжи. Ибо он заявил, что ударил Эйвори Хьюма стрелой, чье перо сломалось во время борьбы. Если вы не верите заявлению моего подзащитного, то не сможете и не осмелитесь вынести вердикт «виновен», а этому заявлению вы не сможете и не осмелитесь верить, и я объясню вам почему.

Члены жюри, вот, как мы считаем, было совершено это преступление…



16.32–16.55

ИЗ ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЙ РЕЧИ СЭРА УОЛТЕРА СТОРМА

– …Таким образом, моему ученому другу нечего опасаться. Я не стану ждать, пока милорд обратится к вам, чтобы сказать следующее: если вы не удовлетворены доказательствами обвинения, ваш долг вынести вердикт «невиновен». Не думаю, что кто-либо из вас, слышав мою вступительную речь, может пребывать в заблуждении на этот счет. Я говорил вам тогда, что бремя доказательств лежит на обвинении, и всегда буду это повторять, излагая дело перед жюри, поскольку это мой долг.

Но в равной степени моим долгом является подчеркнуть факты, свидетельствующие против обвиняемого. Речь идет именно о фактах, на что я неоднократно указывал. Поэтому я должен спросить вас, так уж ли много существенных фактов этого дела было изменено или опровергнуто?

Мой ученый друг попытался все красноречиво объяснить, но я вынужден напомнить вам то, что ему объяснить не удалось.

Что остается? Факт, что обвиняемый был обнаружен с заряженным пистолетом в кармане. Он отрицает, что принес его в дом, но что подтверждает его отрицание? Далее показания свидетеля Грейбелла. Вы слышали его ответы на мои вопросы и наблюдали за его поведением. Только он один заявляет, что видел покойного в «Д\'Орсе Чеймберс» в пятницу утром. Каким образом незнакомец в многоквартирном доме мог избежать внимания другого смотрителя? Как покойный получил доступ в квартиру обвиняемого? Чего ради Грейбелл пришел туда очищать мусорное ведро в темноте, когда он сам признал, что ведро должны были очистить две недели назад? Грейбелл – о чьих представлениях насчет чести и правдивости вы сами в состоянии судить – единственный свидетель визита покойного в квартиру. Есть еще хоть один свидетель, который мог бы подтвердить предполагаемую кражу пистолета Эйвори Хьюмом, пусть даже получив об этом информацию из вторых рук? Есть – Реджиналд Ансуэлл. Но тут я в затруднении. Признаю откровенно, что, когда он поведал вам историю, которая должна была убедить вас в виновности подсудимого, я ему не поверил. Вы сможете решить, воспользовался ли мой ученый друг этими показаниями в суде, где ни обвинение, ни защита не должны извлекать пользу из лжи. Но Реджиналд Ансуэлл – тот самый свидетель, который заявил о своем разговоре с Грейбеллом насчет пистолета. Если мы считаем, что человек лгал в последней части своих показаний, должны ли мы верить, что он говорил правду в первой их части?

Если же обвиняемый пришел с пистолетом в дом мистера Хьюма, налицо преднамеренность. А я считаю, что он это сделал.

Какие еще остаются факты? Отпечатки пальцев обвиняемого на стреле. Они, несомненно, указывают, что его рука держала стрелу, если только, как предположил мой ученый друг, отпечатки не были нанесены на стрелу другими, пока обвиняемый был без сознания.

А каковы доказательства этого предполагаемого обморока и предполагаемого приема наркотика, на которых должны основываться все выводы относительно отпечатков пальцев? Если вы отказываетесь верить, что подсудимому дали наркотик, то отпечатки становятся решающей уликой. В чемодане, обнаруженном в камере хранения вокзала Пэддингтон, находились графин, похожий на первый, но с виски, содержащим наркотик, и сифон, откуда исчезло некоторое количество воды. Несомненно, подобных графинов достаточно в Лондоне, но я хотел бы видеть доказательство, что обвиняемый пил виски с наркотиком или вообще какое-либо виски. Напротив, вы слышали мнение участкового полицейского врача, что подсудимый не принимал наркотик. К сожалению, свидетель, который должен был заявить то же самое, – доктор Спенсер Хьюм – исчез необъяснимым образом, но мы не можем считать эти два обстоятельства связанными, не выслушав доктора Хьюма. Вот что я подразумеваю под фактом.

Вы слышали инсинуации, сделанные по адресу доктора Стокинга. Несмотря на это, я не думаю, что мнение человека с таким долгим опытом работы в больнице Сент-Прейд, как доктор Стокинг, можно игнорировать.

А другие факты? Вы слышали показания свидетеля Дайера о замечании, сделанном обвиняемым покойному: «Я пришел сюда не убивать кого-либо, если только это не станет крайне необходимым», которое ныне фигурирует с добавлением обвиняемого: «Я пришел сюда не красть ложки», подчеркнутым моим ученым другом. Обратите внимание, что мой ученый друг благожелательно принял все прочие заявления Дайера, так как от них зависели многие его доказательства, но не принимает это. Какой мы должны сделать вывод? Что Дайер – свидетель, который говорит правду в час дня и лжет в пять минут второго?

Чтобы сделать окончательно ясным то, как я прошу вас отнестись к этому делу, давайте рассмотрим все показания с самого начала…

…Перейдем к предположению относительно арбалета и трех фрагментов пера – обвинение не ожидало этого контрудара. То, что обвинение не получило предупреждений, вполне законно и этично – защита вправе придерживать информацию, хотя обвинение обычно уведомляет ее, каким линиям собирается следовать. Что касается арбалета и пера, то в мои намерения не входит это комментировать. Мой долг – изложить вам доказательства Короны. Каким образом кусочек пера – если это действительно кусочек пера из лежащей перед вами стрелы – попал в отверстие для стержня дверной ручки, я не знаю. Каким образом другой фрагмент пера оказался в зубцах арбалета, мне тоже неизвестно. Я только соглашаюсь, что они находились там. Если вы считаете, что эти и другие факты говорят в пользу обвиняемого, вы обязаны позволить им повлиять на ваш вердикт. Вы не можете осудить этого человека, если не уверены, что изложенное нами дело без всяких сомнений указывает на его виновность. Конечно, последнее слово остается за милордом, но я не сомневаюсь, что он скажет вам…



16.55–17.20

ИЗ РЕЗЮМЕ СУДЬИ РЭНКИНА

– …Как известно членам жюри, дело основано на косвенных доказательствах. Проверкой ценности подобных доказательств может служить то, исключают ли они все другие теории или возможности. Если вы не в состоянии сказать это об уликах против обвиняемого, значит, не можете признать его виновным. Закон в этом отношении не допускает никаких двусмысленностей. Человек не может быть осужден за любое преступление, особенно за убийство, если доказательства против него допускают какие-либо сомнения или иные толкования. Если вы допускаете другие возможности, значит, не можете сделать вывод о справедливости обвинения. Вопрос не в том, кто совершил это преступление, а в том, совершил ли его подсудимый. Вы слышали показания свидетелей, речи обвинения и защиты, и теперь моя задача – сделать краткий обзор услышанного. Помните, что о фактах судить вам, а не мне, если я опущу или, напротив, подчеркну какой-то момент в противовес вашему мнению.

Давайте рассмотрим то, что можно назвать существенными фактами. Вначале много говорилось о поведении обвиняемого. Как вам известно, в суде дозволены показания, касающиеся того, как выглядел человек – счастливым, несчастным, возбужденным и так далее. Вам следует отнестись к этому с должным вниманием. Но мне кажется неразумным придавать слишком большое значение подобным заявлениям. Вы, безусловно, знаете, что в вопросах о повседневной жизни они не всегда надежны. Размышляя о поведении какого-либо человека, вы вынуждены предполагать, что его реакция на событие – трагическое, странное или даже ничем не примечательное – должна быть аналогична вашей, а мне незачем говорить вам об опасности такого подхода. Что касается представленных вам фактов…

…Таким образом, я полагаю, что дело сводится не только к самим фактам, но и к их интерпретации. Учебник арифметики должен состоять не только из ответов, но и из задач. Дело такого рода должно складываться не только из следствий, но и из причин, и именно причины должны обсуждаться. Вам предстоит решить, во-первых, замыслил ли Эйвори Хьюм план усыпить капитана Ансуэлла наркотиком, подтасовать улики, свидетельствующие о нападении капитана Ансуэлла на него, и поместить капитана Ансуэлла под надзор, как сумасшедшего, и, во-вторых, был ли обвиняемый ошибочно принят за капитана Ансуэлла.

Я только что указал вам причины, побуждающие меня считать, что многое свидетельствует в пользу обоих предположений. Вы слышали показания доктора Питера Куигли, агента Международного медицинского совета, относительно услышанных им слов покойного. Эйвори Хьюм, как утверждает доктор Куигли, говорил, что собирается завладеть пистолетом капитана Ансуэлла, пригласить его в свой дом, добавить брудин в виски с содовой, избавившись впоследствии от улик, имитировать внешние признаки борьбы, поместить отпечатки пальцев капитана Ансуэлла на стрелу, а его пистолет ему в карман. Вы верите, что это произошло? Если нет, то должны принять соответствующее решение. Но если вы этому верите, любые разговоры о «фактах» приведут вас только к путанице.

Имел ли покойный в виду, что пистолет должен быть найден в кармане человека, которого он принимал в своем доме? Если да, думаю, «факт», что пистолет действительно там нашли, не свидетельствует против подсудимого. Если покойный намеревался дать гостю виски с наркотиком, избавившись потом от улик, и успешно осуществил задуманное, то мне кажется, это тоже не говорит против обвиняемого. Если же покойный собирался поместить отпечатки пальцев гостя на стрелу – и если вы считаете, что он в этом преуспел, – именно эти отпечатки мы и должны были найти. Если, к примеру, А обвиняют в краже бумажника у Б и бумажник найден в кармане А, то этот факт не свидетельствует против него, если вы убеждены, что бумажник положил туда В.

Признаюсь, что я не смог обнаружить в показаниях мотив убийства со стороны обвиняемого. В самом деле, нам не предлагалось ничего, кроме самого факта антагонизма мистера Хьюма по отношению к подсудимому, а если верить показаниям, этого антагонизма не существовало. Обвиняемый приходит в дом без мотива и без оружия. Вы слышали показания, свидетельствующие о признаках ссоры в кабинете, и должны тщательно их обдумать. Но если каждый пункт, основанный на косвенных доказательствах, в равной степени свидетельствует и о виновности, и о невиновности обвиняемого, обилие таких пунктов может не привести вас к выводу о виновности.

Возьмем для начала показания отдельных свидетелей…

…И наконец, члены жюри, возникает вопрос, ответ на который должен стать стержнем вашего решения: был ли покойный убит стрелой, направляемой рукой обвиняемого?

Если подсудимый взял стрелу и намеренно ударил ею покойного, он виновен в убийстве. С одной стороны, на стреле его отпечатки пальцев, а дверь и окна были заперты изнутри. С другой стороны, существуют альтернативные объяснения. Мы слышали, что, когда обвиняемый остался в кабинете наедине с мистером Хьюмом, направляющее перо на стержне стрелы было целым. Вы также слышали, что во время обыска комнаты сразу после обнаружения тела в пере не хватало куска около дюйма с четвертью длиной и около дюйма шириной. Ни мистер Флеминг, ни Дайер, ни инспектор Моттрам не нашли его. Обвинение предположило, что он попал на одежду обвиняемого.

Вопрос заключается не столько в том, что произошло с исчезнувшим куском пера, а в том, составляют ли два фрагмента пера, предъявленные защитой – один из арбалета, другой из отверстия для стержня дверной ручки, – исчезнувший кусок. Принадлежат ли они перу на стреле, использованной для этого преступления? Если вы решите, что нет, значит, они не должны нас беспокоить. Обстоятельства, при которых они найдены, несомненно, любопытны, но это не наше дело. С другой стороны, если вы сочтете, что один или оба фрагмента относятся к перу в стреле, трудно избежать разумных сомнений в справедливости обвинения.

Признаюсь, я не вполне понимаю позицию обвинения в этом вопросе. В своих записях я нашел предположение, что первый фрагмент пера, найденный в арбалете, не является частью пера в стреле, но я не обнаружил дальнейших объяснений. Давайте рассмотрим доказательства в том виде, в каком они были представлены, и посмотрим, могут ли они привести нас к выводу, что…



17.20–17.26

ИЗ ЗАПИСЕЙ СТЕНОГРАФИСТА, М-РА ДЖОНА КИСА

Жюри после шестиминутного отсутствия вернулось в зал.

Секретарь суда. Члены жюри, вынесли ли вы вердикт?

Старшина присяжных. Да.

Секретарь суда. Вы признаете подсудимого виновным или невиновным в убийстве?

Старшина присяжных. Невиновным.

Секретарь суда. Единодушны ли вы в своем решении?

Старшина присяжных. Да.

Судья Рэнкин. Джеймс Кэплон Ансуэлл, жюри, рассмотрев представленные доказательства, сочло вас невиновным в убийстве. С этим вердиктом я полностью согласен. Остается добавить, что вы свободны, и пожелать вам всяческих успехов. Подсудимый свободен.

Примечание. На лице генерального прокурора улыбка, – похоже, он рад такому вердикту. Старый Мерривейл встает и ругается на чем свет стоит, непонятно почему – ведь его клиент свободен. Подсудимый берет шляпу, но, кажется, не может найти выход. Люди обступают его, включая молоденькую девушку. Галерка в восторге.



17.45

ИЗ ИСТОРИИ ОЛД-БЕЙЛИ

В зале суда номер 1 выключали свет. Оба надзирателя, совсем не похожие на полицейских без своих шлемов, казалось, остались в одиночестве в опустевшем «классе». Голоса и топот ног постепенно замирали снаружи. Дождь упорно барабанил по стеклянной крыше. Щелчок – и ряд ламп, скрытых в одном из карнизов, погас; дубовые панели и белый камень над ним приобрели более густые оттенки. Еще два щелчка – и почти все помещение погрузилось в темноту. Шум дождя словно стал громче, как и шаги надзирателей по деревянному полу. Высокие остроконечные спинки судейских стульев и тусклую позолоту карающего меча едва можно было различить. Дверь в вестибюль скрипнула во мраке, когда один из надзирателей распахнул ее.

– Погоди! – внезапно сказал другой, и его голос отозвался эхом. – Не закрывай дверь. В зале кто-то остался.

– Ты видишь призраков?

– Нет, человека. Вон сидит там, за скамьей подсудимых. Эй!

Конечно, вполне возможно было увидеть призраков в здании, построенном на костях Ньюгейта,[23] но на краю скамьи действительно прикорнула сгорбленная женская фигура, не шевельнувшаяся даже при окрике надзирателя, который направился к ней.

– Пожалуйста, покиньте зал, – ворчливо потребовал он.

Женщина отозвалась, не поднимая взгляд:

– Не знаю, смогу ли я. Только что я кое-что выпила…

– Выпили?

– Какое-то дезинфицирующее средство. Я думала, что смогу это выдержать, но мне очень плохо… Отправьте меня в больницу.

– Поди-ка сюда, Джо, – подозвал напарника надзиратель.

– Понимаете, я убила его. Поэтому выпила яд.

– Убили кого, мэм?

– Бедного Эйвори. Но мне жаль, что я это сделала. Я бы хотела умереть, если бы это не было так больно… Меня зовут Амелия Джордан.

Эпилог

ЧТО ПРОИЗОШЛО В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ

– Мне кажется, – заметила Эвелин, – что самую сильную речь произнес генеральный прокурор. Этот человек произвел на меня огромное впечатление. До последней минуты я боялась, что он может добиться решения в свою пользу.

– Хо-хо! – усмехнулся Г. М. – Так вот о чем вы думали, девочка. Ну нет, Уолт Сторм слишком хороший юрист. Не хочу сказать, что он сделал это намеренно, но он изложил дело таким образом, чтобы судья смог свести его на нет. Самый аккуратный трюк с подставой подбородка под удар, какой я когда-либо видел! Уолт Сторм слишком поздно осознал, что парень невиновен. Он мог отказаться от обвинения, но я хотел, чтобы все было доказано окончательно – с полной историей преступления. Поэтому его речь звучала впечатляюще, но отнюдь не преследовала цели осуждения обвиняемого.

Мартовским вечером мы собрались в офисе Г. М. на верхнем этаже ярко освещенного здания, с окнами выходящими на набережную Виктории. Приготовив пунш с виски (по его словам, в память о деле Ансуэлла), Г. М. сидел закинув ноги на стол. В камине потрескивал огонь, и Лоллипоп примостилась за столиком у окна, очевидно составляя какие-то отчеты. Г. М., которому сигарный дым попадал в глаза, а запах пунша с виски щекотал ноздри, то усмехался, то кашлял.

– Не то чтобы существовали какие-то сомнения по поводу вердикта… – продолжал он.

– Вы так думаете? – отозвалась Эвелин. – Разве вы не помните собственное поведение? Когда присяжные вернулись с вердиктом, кто-то подошел вас поздравить и случайно столкнул книгу с вашего стола. Вы целых две минуты поливали его отборной бранью…

– Ну, всегда испытываешь облегчение, когда можешь выбросить такое дело из головы, – проворчал Г. М. – Однако на скачках нервничаешь, даже будучи твердо уверенным, что фаворит придет первым. Понимаете, я рассчитывал, что кое-какие намеки в моей заключительной речи благотворно подействуют на настоящую убийцу…

– Амелию Джордан! – добавил я. Какое-то время мы молчали, покуда Г. М. разглядывал кончик своей сигары и допивал пунш с виски. – Значит, вы все время знали, что это она?

– Конечно, сынок. И могу это доказать, если нужно. Но сначала я должен был добиться оправдания подсудимого. Я не мог заявить о ее виновности в суде. Но я написал в хронометраже, который показывал вам, что не может быть сомнений в личности подлинного убийцы. Сейчас я расскажу обо всем подробно, так как приятно произносить речь, не подчиняясь никаким правилам.

Мне незачем восстанавливать все происшедшее от начала до конца. Вам все известно вплоть до того, как Джим Ансуэлл выпил виски с наркотиком и свалился в обморок в кабинете Хьюма. Фактически вы знаете все, кроме того, что казалось мне достаточным основанием, чтобы считать виновным конкретное лицо.

Как я вам уже говорил, я с самого начала отбросил теорию безумия. Меня мучил вопрос, как произошло убийство, если Ансуэлл не совершал его. Потом Мэри Хьюм упомянула, что ее парень больше всего ненавидит в тюрьме «окно Иуды», и мне пришла в голову возможность наличия такого «окна» в каждой двери. Я ходил взад-вперед, напряженно думая, потом сел, набросал хронометраж, и все начало понемногу проясняться.

Сначала я считал, что план с целью прищучить Реджиналда Ансуэлла замыслили только двое – Эйвори и Спенсер. Я и теперь так думаю. Однако было очевидно, что кто-то узнал о заговоре и настоял на своем участии в последний момент.

Почему? Подумайте сами! Если «окно Иуды» использовалось для убийства, значит, убийца должен был действовать заодно с Эйвори Хьюмом – по крайней мере, быть достаточно близок к нему, чтобы знать о происходящем в кабинете. Именно убийца должен был унести лишний графин – я задал вопрос о графине в своих записях, – чтобы его не нашла полиция. Все это указывает на сотрудничество с Эйвори. Кто-то еще участвовал в заговоре и воспользовался им, чтобы убить старика.

Кто же? Конечно, в первую очередь в голову приходила мысль о дядюшке Спенсере, так как он, несомненно, был участником заговора. Но он никак не мог совершить убийство собственноручно, поскольку имел железное алиби, подтверждаемое половиной персонала больницы.

Тогда кто еще? Примечательно, как одна лишь уверенность в еще одном участнике заговора сужала поле. У Эйвори Хьюма было мало друзей и не было близких людей, помимо собственной семьи. А рассказать о плане – даже под давлением – он мог только очень близкому человеку.

Как вы понимаете, на том этапе я всего лишь сидел и думал. Хотя чисто теоретически кто-то посторонний (например, Флеминг) мог пробраться в дом и совершить убийство, это выглядело крайне сомнительным. Флеминг не был даже очень близким другом Эйвори – об этом можно легко судить по манере их разговора. Более того, постороннему пришлось бы пробираться под прицелом наблюдательных глаз Дайера и Амелии Джордан – кто-то из них постоянно находился в доме. Учитывая такую возможность, следовало рассмотреть другую теорию.

Она приводила к уверенности, что еще одним участником заговора мог быть либо Дайер, либо Амелия Джордан. Это настолько просто, что для полного осознания требуется долгое время. Но Дайер, безусловно, не был соучастником. Не стану говорить о своей уверенности, что болезненно респектабельный Дайер был последним человеком, которого столь же болезненно респектабельный мистер Хьюм допустил бы к семейным скелетам в шкафу. Дворецкий годился в качестве свидетеля безумия капитана Реджиналда, но никак не в качестве коллеги. То, что соучастником не мог быть Дайер, явствует из моих записей.

По известным вам причинам я уже пришел к выводу, что Хьюма убили стрелой, выпущенной из арбалета. Кто-то должен был дождаться, пока наркотик подействует на Джима Ансуэлла, потом войти в кабинет к Хьюму, помочь влить мятный экстракт в горло потерявшего сознание человека и забрать графин и сифон. Кто-то должен был иметь предлог для того, чтобы забрать стрелу из комнаты. Кто-то должен был заставить Хьюма закрыть дверь на засов – я не знал, как его удалось убедить это сделать, когда стрела все еще находилась за пределами комнаты. Кто-то должен был привести в действие механизм «окна Иуды», убить Хьюма, избавиться от арбалета и графина и все аккуратно убрать.

Итак, Дайер впустил в дом Джима Ансуэлла в десять минут седьмого (это установлено). Прошло еще минимум три минуты, прежде чем Ансуэлл выпил виски с наркотиком в кабинете, и еще больше, прежде чем наркотик ударил ему в голову (установлено самим Ансуэллом). Дайер покинул дом в четверть седьмого (установлено мною – я отметил в правой колонке записей, куда помещал только абсолютно бесспорные факты, что он подошел к гаражу в 18.18, а гараж, как Дайер правильно указал в суде, находится в трех-четырех минутах ходьбы). Возможно ли, что за полторы минуты он проделал весь фокус-покус, необходимый для убийства Эйвори Хьюма? Нет. Временной элемент делает это невозможным.

Это привело меня к тому факту, что в течение семнадцати минут, пока Дайер не вернулся с машиной в 18.32, только Амелия Джордан находилась в доме с Хьюмом и потерявшим сознание человеком.

Подумайте как следует об этой женщине. Соответствует ли она характеристикам соучастника заговора? Амелия Джордан прожила с Хьюмами четырнадцать лет – это достаточный срок, чтобы квалифицировать ее как члена семьи. Она была – по крайней мере, внешне – фанатично предана Эйвори. В состоянии волнения она – как вы должны были заметить на процессе – называла Хьюма по имени, что никто не осмеливался делать, кроме его брата. Она занимала положение, позволяющее знать многое о происходящем в доме. Если Эйвори был вынужден доверить свой замысел кому-то, то самой вероятной кандидатурой выглядела практичная, компетентная особа, прожившая в доме достаточно, чтобы быть допущенной в замкнутый семейный круг.

Давайте вспомним, что делала Амелия Джордан в течение этих таинственных семнадцати минут между 18.15 и 18.32. В половине седьмого (по ее словам) она спустилась вниз, упаковав чемоданы. Здесь я прошу вас следить за показаниями, данными ею в суде, так как ранее она дала точно такие же показания полиции, которые я тщательно изучил, как и показания остальных. Амелия говорила, что упаковала саквояж для себя и чемодан для дядюшки Спенсера, а потом спустилась на первый этаж.

В показаниях Дайера есть интересный фрагмент, который это подтверждает. Вернувшись из гаража, Дайер застал Амелию Джордан стоящей перед дверью кабинета. Она с плачем сообщила ему, что люди в комнате убивают друг друга, и велела бежать в соседний дом за Флемингом. В этот момент, говорит Дайер, «она споткнулась о большой чемодан, принадлежащий доктору Спенсеру Хьюму».

Меня заинтересовало, почему чемодан оставили в коридоре, ведущем к кабинету. Главная лестница в этом доме – вы видели ее, Кен, – находится неподалеку от парадной двери. Это означало, что Амелия Джордан спустилась с чемоданом и саквояжем и, намереваясь пойти в кабинет, чтобы попрощаться с Эйвори, прошла назад в коридор, все еще неся багаж – во всяком случае, чемодан. Чего ради? Знаю по опыту, что люди, спустившись на первый этаж с парой чемоданов, всегда ставят их у подножия лестницы, откуда недалеко до входной двери, а не тащат их с собой на заднюю сторону дома, чтобы с кем-то проститься.

Тогда я начал многое понимать. Изучая хронометраж, я поставил вопросительный знак напротив действий Амелии Джордан. Что я тогда знал об убийстве? В противоположность мнению полиции я не сомневался, что, во-первых, Хьюм был убит стрелой, выпущенной из арбалета через «окно Иуды», и арбалет исчез из сарая с того вечера; во-вторых, Амелия была единственным человеком, который находился в доме один, помимо Хьюма и Ансуэлла, в течение семнадцати минут; в-третьих, Амелию застали у двери кабинета в необъяснимой компании большого чемодана, о котором с тех пор, похоже, никто не слышал; и, в-четвертых, твидовый костюм дядюшки Спенсера исчез из дома также в тот вечер.

Bay! Мы даже знаем, когда было обнаружено исчезновение этого костюма. Сразу после находки тела Флеминга осеняет идея взять у обвиняемого отпечатки пальцев. Дайер упоминает, что наверху в кармане костюма Спенсера лежит штемпельная подушечка. Он поднимается за ней, но не находит ни подушечки, ни костюма. Дайер не может этого понять и спускается озадаченным. Но где же был костюм? Если бы все не были так взбудоражены убийством, какое наиболее вероятное местонахождение костюма сразу пришло бы в голову, а?

Последовало молчание.

– Знаю! – воскликнула Эвелин. – Чемодан!

– Верно, – согласился Г, М, выпустив облако дыма. – Женщина только что упаковала чемодан для владельца этого костюма. Дядюшка собирался в деревню на уик-энд. Что в первую очередь кладут мужчине в чемодан для такого случая? Твидовый спортивный костюм.

В 18.39, как указывает хронометраж, Флеминг просит Амелию поехать в больницу и привезти Спенсера. Практически одновременно он выдвигает идею взятия отпечатков пальцев. Если бы только, говорит он, у них была штемпельная подушечка! Дайер упоминает о подушечке в костюме для гольфа и идет за ней. Как видно из записей, женщина все еще там. Она слышит это. Почему же она не встает и не говорит: «Нет смысла подниматься и искать этот костюм. Я положила его в чемодан, который стоит в коридоре»? (Даже если она бы вытащила из кармана подушечку, прежде чем упаковать костюм, то могла бы сказать: «Не ищите в костюме. Я положила подушечку туда-то».) В любом случае, почему она промолчала? Амелия не могла забыть, что совсем недавно упаковала костюм, и со свойственной ей практичностью привыкла на службе у Эйвори Хьюма думать обо всем. Но она ничего не сказала. Почему?

Обратите внимание на кое-что еще. Костюм не только исчез тогда, но так и не появился. Добавьте к этому тот факт, что пара красных турецких шлепанцев (запомнившихся благодаря неординарному виду) также исчезла, и вы начнете сознавать, что исчез весь чемодан.

Есть еще одно «почему». Знаем ли мы об исчезновении еще какой-либо вещи? Конечно! Арбалет исчез тоже – короткий арбалет, но с очень широкой головкой. Слишком широкой для маленького саквояжа, но вполне вмещающейся в большой чемодан.

Г. М. сердито затягивался потухшей сигарой. В глубине души я считал, что настоящее дело – величайший успех, но остерегался говорить это, так как он бы только преисполнился самодовольства и усладил себя очередной мистификацией.

– Вы не подали нам ни единого намека, что мисс Джордан виновна, вплоть до вашей заключительной речи в суде, – сказал я, – но вы всегда все делаете по-своему, так что продолжайте.

– Предположив теоретически, что арбалет был спрятан в этом чемодане, вы получаете объяснение того, почему женщина не сообщила Дайеру, что костюма для гольфа наверху нет. Она едва ли могла посоветовать дворецкому открыть чемодан и найти в нем арбалет и едва ли стала бы открывать его сама в чьем-либо присутствии. Дайер собирался пойти наверх за костюмом, и мисс Джордан, несомненно, подумала, что, как только обнаружит его исчезновение, кот выпрыгнет из мешка с пронзительным мяуканьем. Дайер наверняка бы подумал об очевидном и сказал: «Пожалуйста, мисс, откройте чемодан и позвольте нам взять штемпельную подушечку». Следовательно, чемодан нужно было срочно вынести из дома. К счастью, у нее нашелся великолепный предлог для отлучки – поездка за доктором. Покуда Флеминг был в кабинете, а Дайер – наверху, она легко могла подобрать в коридоре чемодан и незаметно пройти с ним к машине.

До тех пор я полагал, что шагаю по достаточно безопасной почве. Но…

– Погодите, – нахмурилась Эвелин. – Есть одна вещь, которую я не понимаю и никогда не понимала. Что, по-вашему, было в чемодане? Я имею в виду, кроме одежды дядюшки Спенсера?