— Вы хотите сказать, Рафферти был пьян?

— О, так я же не говорю, что это смешно, — поспешил успокоить их Сван. — Я только сказал, что это чудно. Ведь, например, никогда не увидишь тещ, которые только и знали б, что рассказывать друг дружке последние анекдоты о тещах. Англичане обычно не рассказывают историй об английской привычке вечно перевирать суть анекдота.

— Вот именно. — Джейк снисходительно посмотрел на Хэзлита. — Вам бы следовало побывать там, и тогда бы вы узнали, что такое…

— А что, по общему мнению, англичане всегда ее перевирают? — с любопытством спросил Алан.

— Хватит, Джейк, — перебил его Минтон. — Морт Коффман представляет здесь не профсоюз, а лично Рафферти, не так ли? — спросил он, переводя разговор на другую тему. — Или же профсоюз транспортных рабочих…

— Да, лично Рафферти, — подтвердил Джейк. — Гонорар ему, можете не сомневаться, заплатят рядовые члены профсоюза, но Рафферти не нашел нужным взять с собой на заседание кого-нибудь из юристов профсоюза. Разумеется, Морт Коффман очень ловкий и опытный адвокат и…

— Ну да, в тех историях, которые ходят о них в Канаде и Штатах. Только в этом нет ничего обидного. Знаете, вроде как вместо «Возлюби отца и мать свою, и продлятся дни твои» они говорят: «Возлюби дни свои, и продлятся отец и мать твоя». Да постойте же! Я ведь и слова не сказал, что это смешно. Я только…

— Не понимаю, — вмешался Богардас, с недавних пор представлявший в столице один из еженедельников, — зачем комиссия вообще тратит время, вызывая сюда Рафферти. Неужто они не знают, что он не будет давать показаний?

— Конечно знают, — презрительно скривился Джейк. — А что еще ему остается делать? Открыть рот и во всем признаться? Рассказать, как и что? Например, как при помощи своих людей и всяких махинаций он пробрался к… Да что там! — Джейк с отвращением отвернулся. — Да, его вызвали для допроса, — продолжал он, — хотя все прекрасно понимают, что он и рта не раскроет. Кстати, членам комиссии безразлично, будет он давать показания или не будет. Все, что им требуется, — внести в протокол вопросы, с которыми они к нему обратятся, а главное — показать себя телезрителям. Они хотят доказать или сделать вид, будто им известно о Рафферти абсолютно все. Комиссия уже израсходовала четверть миллиона долларов и скоро обратится в конгресс с просьбой ассигновать еще столько же. Должны же члены комиссии показать своим избирателям, что они прямо-таки обременены делами.

— Ничего, ничего, — успокоил Алан. — Я, собственно, хотел только спросить, не тот ли вы мистер Сван, который нанял машину до замка Шайра?

— Послушайте, — вдруг обратилась Мэри Элен Хеншоу, обозреватель и радиокомментатор, к сидевшей рядом с ней женщине и, приподнявшись со стула, бесцеремонно ткнула пальцем куда-то в противоположный конец зала. — А ведь это, кажется, Джил Харт, а? Ну, любовница Рафферти.

Странное, недоверчивое выражение промелькнуло на загорелом лице Свана в мелких морщинах вокруг глаз и рта. Он, казалось, принял оборонительную стойку.

Отчетливый, пронзительный голос мисс Хеншоу, хорошо знакомый многим по ее радиопередачам, услышала по меньшей мере половина собравшихся, и их взоры обратились туда, куда она показывала.

По всей вероятности, слова журналистки слышал и Рафферти, однако ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Да, это я. А что?

Мисс Хеншоу опустила руку и снова уселась на стул.

— Мы тоже туда направляемся и подумали, не согласитесь ли вы ехать вместе. Меня зовут Кемпбелл, доктор Кемпбелл. Эта девушка — моя кузина мисс Кетрин Кемпбелл.

— Да, это Джил Харт, — заметила она. — Не понимаю, что находят мужчины в таких дешевых и вульгарных…

Сван поклонился ей, выражение его лица изменилось: теперь оно светилось доброжелательностью.

— Ну, это и я могу вам объяснить, — начал было Джейк Медоу, и взгляд его сонных глаз скользнул с подбородка на плоскую, как доска, грудь Мэри Элен. — Да, я…

— Естественно! Это будет честью для меня, — проговорил он сердечно. Светло-серые глаза его быстро бегали по сторонам. — Вы члены семьи?

— Дальние родственники. А вы?

Настороженное выражение появилось вновь.

— Ну, раз вы знаете мое имя и что я в родстве с Мак-Пуфферами или Мак-Квинами, вряд ли я могу назвать себя членом семьи, верно? Но скажите, — он понизил голос, — вы могли бы мне что-нибудь рассказать о мисс или миссис Элспет Кемпбелл?

Алан только покачал головой, но Кетрин пришла ему на помощь.

— Тетя Элспет, — объяснила она, — собственно, не настоящая тетя, и она не Кемпбелл, хотя все ее так зовут. Никто не знает толком, кто она и откуда взялась. В один прекрасный день, лет сорок назад, она появилась в доме и с тех пор стала чем-то вроде домоправительницы Шайра. Сейчас ей, наверняка, лет девяносто, и говорят, что она настоящий деспот. Я с ней никогда еще не встречалась.

— Ага, — сказал Сван, но ничего больше не добавил. Продавщица протянула ему пакет с галстуками, и Сван расплатился.

— Хватит, Джейк, — снова перебил его Минтон. — Оставьте ее в покое. Эта девица опасна, и если она взорвется, кое-кому не поздоровится. В общем, заткнитесь, не мешайте мне слушать.

— Пожалуй, пора идти, — поспешил он, — если не хотим опоздать. Он весьма галантно распрощался с продавщицей и распахнул перед Кемпбеллами дверь.

— Дорога довольно длинная, и мне хотелось бы попасть туда до темноты: я остановлюсь не в замке, а здесь тоже, наверно, затемнение. Надо же, наконец, как следует выспаться, прошлой ночью в поезде я не сомкнул глаз.

— Не можете спать в поезде?

— Не в том дело. В соседнем купе ехала супружеская пара, и они всю ночь отчаянно бранились из-за какой-то кливлендской шлюхи.

Глава вторая

Кетрин и Алан обменялись быстрыми виноватыми взглядами, но, к счастью, Сван был слишком поглощен своими огорчениями.

— Мне приходилось жить в Огайо[1], я хорошо знаю те места и прислушивался внимательно, но так ничего и не понял. Речь шла о каком-то типе по имени Рассел и еще о другом, которого звали Чарльз, но я так и не разобрался, крутила эта кливлендская баба шашни с Расселом, Чарльзом или, может, мужем моей соседки. Они так орали, что трудно было понять. Я постучал в стенку, но и потом, когда они погасили свет…

Сидя позади длинного стола, за которым разместились члены комиссии и главный юрисконсульт, старший следователь Честер Дэниэл (временно прикомандированный от министерства финансов) наблюдал за неторопливо приближавшимся Рафферти. Дэниэла восхищали невозмутимость и самообладание этого человека. Правда, размышлял Дэниэл, Рафферти ничего не знает о компрометирующих его материалах, собранных следственным аппаратом комиссии: о подслушанных разговорах в Нью-Йорке, о документах из Чикаго, о выписках из текущих счетов в банках и о многих других более или менее убийственных уликах. Да и не мог он знать об этом…

— Доктор Кемпбелл! — предупреждающе бросила Кетрин, но было уже поздно.

— Прошу прощения, — сказал Алан, — но это были мы.

Однако Дэниэл был слишком опытным следователем, чтобы тут же не отвергнуть свой собственный вывод. Не повторяют ли они ошибки, которую не раз допускали раньше? Разве они уже не попадали впросак, стараясь угадать, что Рафферти что-то известно, а что-то нет. Разве не благодаря этому Рафферти удавалось выйти сухим из воды, когда суд рассматривал его дела и когда, казалось, ему ни за что не выкрутиться? Противники Рафферти постоянно недооценивали его и не хотели признавать, что имеют дело с очень умным и ловким человеком.

— Вы? — изумился Сван. Он замер, не отрывая взгляда, будто фотографируя ее, от левой руки Кетрин, на которой не было кольца.

Жаль, конечно, что Рафферти воспользуется пятой поправкой. Дэниэл с удовольствием послушал бы, как он станет отвечать на вопросы, столь тщательно подготовленные следственным аппаратом комиссии. Да, Рафферти далеко не хлюпик, как противник он действительно заслуживает уважения. Дэниэл внимательно прочел протоколы других расследований, в процессе которых Рафферти давал показания, и должен был признать, что почти необразованный, грубый Джек Рафферти обладал и хорошо подвешенным языком и острым умом; когда нужно было ответить, он не лез за словом в карман, хотя частенько не знал, как правильно произнести слово.

Он попытался переменить тему, но так неуклюже, что трудно было этого не заметить.

На какое-то мгновение Дэниэл даже почувствовал зависть к Рафферти — точнее, не к самому Рафферти, а к тому, чем тот владел. Лучшие частные школы для детей, счета в банках на баснословные суммы (на имя жены, разумеется), шикарные «кадиллаки» и «линкольны» с шофером, не облагаемые налогом, поскольку «признательные» рядовые члены профсоюза содержали их за свой счет, пикантные развлечения, мысль о которых Дэниэл безуспешно пытался гнать от себя.

— Похоже, что нехватка продовольствия здесь не очень ощущается. Посмотрите только на эту бакалею! Тут есть, например, хаггис[2]. Хаггис…

Лицо Кетрин сделалось пурпурным.

Дэниэл уже много лет тянул лямку заурядного чиновника и понимал, что после ухода со службы может надеяться лишь на весьма скромную государственную пенсию. Его дети были вынуждены учиться в обычном учебном заведении, хотя он, будь у него средства, предпочел бы отдать их в частную школу.

— Мистер Сван, — сурово сказала она, — могу вас заверить, что вы ошиблись. Я работаю на кафедре истории Харпенденской женской высшей школы…

— Я увидел хаггис первый раз в жизни, но мне он понравился: очень аппетитно выглядит. А вот то чудо из рубленого мяса здесь называют жарким по-ульстерски. Жаркое по-ульстерски…

— Будьте добры, мистер Сван, выслушать меня. Это доктор Кемпбелл из Хайгетского университета, и мы оба можем заверить вас, что…

Очнувшись от размышлений, Дэниэл заметил, что Рафферти сел за стол перед возвышением; его адвокат, положив перед собой портфель, сделал то же самое. Рафферти принес с собой и поставил у ног небольшой плоский чемоданчик. Дэниэл удивился: что могло быть в нем? Скорее всего, две-три бутылки виски, и уж во всяком случае не конспект предстоящего выступления. Рафферти для конспекта хватило бы и самого маленького конверта. Да и адвокат Рафферти в сущности не нужен; Морт Коффман, несомненно, уже тщательно его проинструктировал. Не так уж трудно заучить слова: «Я почтительно отказываюсь отвечать на том основании, что, поступая так…» и так далее.

Сван снова остановился, огляделся вокруг, будто желая убедиться, что их никто не подслушивает, и торопливо заговорил тихим серьезным голосом:



— Послушайте, мисс Кемпбелл. Я человек понятливый, знаю, как оно в жизни бывает, и очень прошу прощения, что завел речь об этом.

Морт Коффман прикрыл рот пухлой, почти младенческой ладошкой.

— Но…

— Так не забудь, — шепнул он, — отвечать нужно только на вопросы о фамилии и адресе. На вопрос о занятиях отвечать нельзя, иначе…

— Это все ерунда, что я не мог уснуть. Как только вы погасили свет, я сразу заснул и больше уж ни словечка не слышал. Забудьте об этом.

Рафферти покачал головой, вернее, несколько раз резко дернул ею — характерное для него движения.

— Это, пожалуй, действительно самое разумное, — кивнул Алан.

— Алан Кемпбелл, как вы смеете…

— Ради бога, Морт, — угрожающе прошипел он, — не лезь со своими советами. Не для того я тебя нанял. Впервой мне, что ли, попадать в такие передряги? Я же говорил, что ты нужен мне только на тот случай, если у меня возникнет какой-нибудь вопрос. Заруби это себе на носу. Когда понадобится, я сам к тебе обращусь.

Чтобы успокоить их, Сван показал вперед. У конторы стояла удобная пятиместная синяя машина, а к ней прислонился шофер в кепке и гетрах.

Он поднял глаза и, обнаружив, что за ним внимательно наблюдают журналисты и фоторепортеры, улыбнулся и дружески похлопал адвоката по плечу.

— Карета подана, — сказал Сван. — Путеводитель у меня есть. Пошли — все будет как надо.

Улыбка совершенно преображала Рафферти, меняла выражение его лица. Из серьезного, солидного мужчины сорока с лишним лет, который в жизни мог оказаться кем угодно, он превращался в подростка — искреннего и обаятельного. Сломанный когда-то нос делал его похожим на озорного и лукавого уличного мальчишку, карие глаза становились теплыми, добрыми и доверчивыми. Достаточно было хоть раз увидеть улыбку Джека Рафферти, чтобы понять, почему он нравился почти всем, кто с ним знакомился, почему сразу завоевывал их доверие.

— Я думал… — начал было Морт Коффман.

4

— А ты не думай, — все еще улыбаясь, ответил Рафферти; ему не хотелось, чтобы решили, будто он позирует перед телевизионными камерами, пусть считают, что если он и улыбается, то только своему адвокату и никому больше. — Не ломай себе голову. Я сам за себя думаю и сам за себя беспокоюсь. А ты сиди и наслаждайся. За тысячу в день, я думаю, можно наслаждаться.

Машина мчалась по длинному прямому участку дороги между покрытыми лесом горами, а потом по берегу глубокого озера.

Морт Коффман тоже заулыбался — его улыбка совсем не походила на улыбку Рафферти — и несколько раз торопливо кивнул круглой младенческой головкой.

— Хорошо, Джек, хорошо.

Шофер понравился им сразу: это был коренастый краснолицый разговорчивый мужчина с удивительно синими глазами и неистощимым запасом юмора. Сван сидел рядом с ним, а Алан и Кетрин устроились на заднем сиденье. Сван с восторгом прислушивался к произношению шофера, и в конце концов стал подражать ему.

Показав на сбегавшую по горному склону узкую полоску воды, шофер сказал: «ручей». Сван ухватился за это слово, и теперь вода во всех ее формах, даже если это был горный поток, который мог бы унести и дом, была ручьем. Сван показывал всем на нее и произносил «р-ручей» с «р», напоминавшим хрип умирающего или невероятно долгое полоскание горла.

«Сукин сын! — думал он. — Вот сукин сын! И все же какой молодец! Ему предстоит самая трудная в жизни схватка, а он улыбается и уговаривает меня не беспокоиться, да еще платит тысячу долларов в день только за то, чтобы я сидел тут. Что ж, он, наверно, знает, что делает. Сколько таких расследований он уже прошел, а положение его раз от разу становилось более прочным. Скажи какой-нибудь другой клиент ему, Морту Коффману: „Заткнись и не лезь со своими советами“, он бы сейчас же встал и ушел. Да, да, несмотря на тысячу долларов встал бы и ушел. Никому другому он не позволил бы так разговаривать с ним. Черт возьми, именно за то они и платят ему свои денежки, что он думает за них, он хочет зарабатывать деньги, а не брать просто так. Кроме того, ему надо защищать и свою собственную репутацию. Своего теперешнего положения он добился не тем, что позволял клиентам думать самим. Нет, сэр!»

Алан чувствовал себя при этом крайне неловко, хотя шофер не обращал никакого внимания на Свана. «Тем, кто верит в суровость и немногословность шотландцев, надо послушать этого человека», — подумал Алан. Заставить шофера умолкнуть было невозможно, он подробно комментировал все места, мимо которых они проезжали, и его пояснения, как выяснил позже Сван с помощью путеводителя, были необыкновенно точны.

Коффман так распалился, что спрашивал себя, почему бы ему в самом деле не встать и не уйти. Да, но ведь Джек Рафферти не обычный клиент. Правда, пока он всего лишь председатель лос-анджелесского и регионального комитетов, но скоро станет президентом профсоюза транспортных рабочих, одним из самых влиятельных руководителей профсоюзного движения страны. Нет, от такого клиента уйти нельзя. Нет, подобного клиента Коффман ни за что не бросит. Неприятно, конечно, но Рафферти действительно мог думать сам.

Шофер рассказал им, что обычно именно он водит катафалк, и начал развлекать их описанием пышных похорон, в которых на его долю выпала честь везти труп. Сван воспользовался случаем:



— А это не вы, случайно, вели катафалк на похоронах, — так, с неделю назад?

Томми Фаричетти, пристально вглядываясь в зеркало ванной, тщательно попудрил только что выбритые до синевы толстые щеки. Руки у него не дрожали, а в ясных глазах (если только зеркало не обманывало) не угадывалось ни малейших следов пьяной бессонной ночи.

Слева от них, как старинное, ослепительно сверкающее зеркало, лежал среди холмов Лох Экк. На его поверхности не было ни рябинки. Вверху, на поросших хвойным лесом горных склонах, все было неподвижно, вплоть до голых скал на горизонте. Стояла глубокая тишина, у человека перехватывало дыхание от этого одиночества, за которым чувствовалось что-то первобытное, будто эти горы и сейчас еще скрывали обтянутые войлоком щиты.

— Фрэнсиз, его уже показывают? — спросил он через полуоткрытую дверь.

Шофер молчал так долго, не отрывая больших красных рук от руля, что они решили, будто он не расслышал или не понял вопроса. Потом он заговорил.

— Вот-вот начнут показывать, — ответил Фрэнсиз Макнамара. — Пока его фотографируют газетчики.

— Это мог быть только старый Кемпбелл из Шайра.

Фаричетти быстро закончил туалет, поправил галстук, снял с плечиков и надел прекрасно сшитый пиджак и вышел из ванной, не потрудившись выключить свет.

— Ну да, — очень серьезно сказал Сван. Это «ну да» было таким выразительным, что Алан и сам невольно чуть не повторил его.

— Я думаю — вы и сами Кемпбеллы, верно?

— Ну и ералаш! — воскликнул он, обводя взглядом дорогой номер гостиницы, оставленные тут и там стаканы с недопитым виски, переполненные окурками пепельницы, неубранную двуспальную кровать в соседней комнате. — Девки уехали?

— Эти двое — да, — сказал Сван, кивая на заднее сиденье. — А я из Мак-Пуфферов, тех, которых иногда называют Мак-Квинами.

Шофер смерил его колючим взглядом, но Сван был совершенно серьезен.

— Да. Я отправил их обратно в Нью-Йорк. Эта большая блондинка хотела…

— Я и вчера отвез одного, — неохотно сказал шофер. — Колин Кемпбелл, настоящий шотландец, как я, хоть и говорит, как англичанин.

— Ну ее к черту! — прервал Фаричетти. — Уехали — и хорошо. — Он вздохнул и поставил стул против телевизора. — Да, не завидую я Джеку, особенно после того, что мне самому пришлось испытать на прошлой неделе. Поиздевалась же надо мной эта комиссия!

Он нахмурился.

— Таких нелепостей вы в жизни не слыхали! Безбожник, и самому не стыдно признаваться в этом! А на меня наговорил все, что на язык пришло, — окончательно вскипел шофер, — когда я случайно сказал, что Шайра — все-таки очень загадочное место. А ведь оно так и есть.

— Поиздевалась бы еще больше, если бы ты вздумал отвечать на вопросы, которые тебе задавали.

Шорох колес — и снова наступила тишина.

— А в чем же дело с Шайра? Привидения?

— Больше?! Это невозможно. А как старался этот проклятый Эймс! И бандит-то я, и гангстер, и вымогатель… Спрашивает меня — понимаешь, меня! — как я себя чувствовал, когда избивал этого парня из гаража. А я сижу и молчу. Уж кто-кто, а ты, Мак, знаешь, что за последние двадцать лет сам я никого не избивал, да и Эймс это знает. Но я был в его власти, он понимал, что я не мог ответить.

Шофер угрюмо хлопнул по рулю, будто прикладывая печать.

— Что привидения, этого я не говорю. Не знаю я в чем там дело, но только место это темное, уж точно.

— Что верно, то верно, ответить ты не мог, — подтвердил Макнамара. — Впечатление это произвело, конечно, дурное, но ведь другого-то выхода у тебя не было. — Адвокат оглядел его мрачным взглядом. — Помни, Томми, тебя ждет тюрьма. Сейчас ты на свободе под залог. А если бы члены комиссии заставили тебя раскрыть рот, ты бы уже не смог остановиться и наговорил бы столько, что тебя можно было бы засадить на всю жизнь. Еще один привод — и твоя песенка спета.

Сван присвистнул сквозь зубы и взял путеводитель. Пока машина, покачиваясь на ухабах, мчалась вперед в золотистых лучах вечернего солнца, Сван нашел главу, посвященную Инверари, и начал громко читать: «Прежде чем главная дорога приведет вас к городу, вы увидите слева замок Шайра. С точки зрения архитектуры он не представляет особого интереса. Здание построено в конце шестнадцатого века, но отдельные его части пристроены позже. Замок можно узнать по возвышающейся в юго-восточном углу круглой башне с конусообразной, покрытой шифером крышей. Эта башня высотой шестьдесят футов является якобы первой частью планировавшегося огромного здания, от постройки которого, однако, отказались. Согласно устным преданиям, в 1692 году, том самом, в феврале которого произошла резня в Гленко…»

— Где, по-твоему, комиссия раздобыла все эти материалы?

Сван прервал чтение.

— Подождите-ка! — сказал он, потирая подбородок. — Я уже слышал об этой резне в Гленко. Помню, когда ходил в школу в Детройте… Черт побери, что с ним? Эй!

— Какое это имеет значение? — отозвался Макнамара. — Важно, что раздобыла, и тебе трудненько будет выпутаться.

Шофер, к которому вернулось хорошее настроение, раскачивался за баранкой, беззвучно смеясь, так, что слезы выступили у него на глазах.

— Что случилось, старина? — спросил Сван. — В чем дело?

Фаричетти взял сигарету, закурил ее от золотой зажигалки и раздраженно покачал головой.

— Я знал, что вы американец! — проговорил, задыхаясь от смеха, шофер. — И не спорьте! А вы уже слыхали о моем дядюшке Энгусе Банке — том, что никогда никому не давал денег?

— Заседанию уже давно бы пора начаться. Какого дьявола они тянут? — проворчал он, не сводя глаз с экрана телевизора.

Сван стукнул себя кулаком по лбу.

— Не торопись, — осадил его Макнамара. — За Джека Рафферти беспокоишься? Побеспокойся лучше о себе.

— Пока у меня за спиной Джек, мне нечего беспокоиться, — ответил Фаричетти. — Не забывай об этом. А с ним комиссии не справиться. Он уже побывал и не в таких переделках, а всегда выходил сухим из воды. Через два месяца он займет место Сэма Фарроу, и тогда никто не посмеет его тронуть.

— Не поняли? Или чувства юмора нет? Он был Б-а-н-к.

— За два месяца многое может произойти.

Фаричетти побагровел и сердито взглянул на адвоката.

— Как ни странно, — ответил Сван, — шутку я понял. И я не американец — я канадец, хотя и учился в Детройте, но если мне сегодня попадется еще один племянник дяди Энгуса, я его убью. Уж об этом я не позабуду. И, пожалуйста, перестаньте хихикать, будьте серьезнее, вы же шотландец.

— Что ты хочешь сказать? Что именно может произойти? Вопрос об избрании Джека давно решен — делегаты съезда и местные профсоюзные организации на его стороне, хотя съезда и не было.

— Резня в Гленко. Когда-то в школе мы ставили пьесу об этом. Кто-то кого-то вырезал. Не помню уж только: то ли Мак-Дональды Кемпбеллов, то ли Кемпбеллы Мак-Дональдов.

— Да, но нужно дождаться еще окончания работы комиссии, — покачал головой Макнамара. — Не забывай одного обстоятельства: если Рафферти сошлется на пятую поправку и откажется давать показания, а иного выхода я для него не вижу, еще неизвестно, как отнесется к этому общественность…

— Естественно, Кемпбеллы Мак-Дональдов, — сказала Кетрин. — Надеюсь, сейчас это уже никого не задевает?

— Чепуха! Президента профсоюза избирает не общественность.

Шофер вытер глаза и, улыбаясь, заверил Кетрин, что ни чуточки. Сван продолжал:

— Верно, — согласился Макнамара, — но есть решение Американской федерации труда: функционер любого профсоюза, отказывающийся давать показания на основании пятой поправки, механически лишается права занимать какой-либо пост в профорганизациях. Если Рафферти откажется говорить, он тем самым даст понять, что не возражает против исключения профсоюза транспортных рабочих из федерации.

— «Согласно устным преданиям, в 1692 году, том самом, в феврале которого произошла резня в Гленко, Ян Кемпбелл, сражавшийся в рядах Кемпбеллов или Глейнлайонов, терзаемый угрызениями совести, совершил самоубийство, выбросившись из верхнего окна башни и расплескав свой мозг по каменным плитам двора».

— Ну и что? Ну, исключат нас. Федерация куда больше нуждается в профсоюзе транспортных рабочих, чем профсоюз в федерации. Уж не хочешь ли ты сказать, что Джек начнет колебаться…

Он поднял взгляд от книги.

— Я только хочу сказать, что такие же расследования проводились и раньше, и никогда еще Джек не отказывался от показаний на основании пятой поправки.

— Кажется, то же произошло на днях и со старым джентльменом?

— Но Сэм Фарроу укрылся за пятой поправкой, я укрылся за пятой поправкой, все наши тоже укрылись за пятой поправкой. Такую линию поведения разработал сам Джек. А ты пытаешься сказать…

— Да.

— Знаешь, Томми, я ведь твой адвокат, а не адвокат Рафферти, и считаю, что он серьезно себя скомпрометирует, если откажется давать показания. И в глазах членов профсоюза и в глазах общественности. Материалов у комиссии, повторяю, более чем достаточно, и хотя кое о чем ее членам приходится лишь догадываться, однако, умножая два на два и получая четыре, они начинают понимать, что происходит.

— Конечно, начинают, — согласился Фаричетти. — А что это им дает? Что они могут доказать? Хорошо, мы организовали несколько липовых отделений нашего профсоюза на местах. Ну и что? Кое-кто из ребят пожадничал и хапнул лишнего. Опять же: ну и что? Так было и так будет, пока существуют профсоюзы.

— «Согласно другому преданию, причиной самоубийства были не угрызения совести, а призрак одной из его жертв, изрубленный труп которой преследовал его из комнаты в комнату, пока, наконец, не оставалось другого выхода, чтобы избежать его прикосновения, кроме…»

Фаричетти встал, подошел к окну и, откинув занавеску, посмотрел на улицу.

Сван с треском захлопнул книгу.

— Он сейчас приносит присягу, — сообщил Макнамара. — Иди посмотри.



— По-моему, хватит. — Он прищурил глаза, и голос его внезапно стал ласковым. — Что там, собственно, случилось? Старик, надо полагать, не имел привычки спать в башне?

— …Показания, которые вы сейчас дадите, будут правдой, полной правдой и только правдой, и да поможет вам бог.

— Клянусь, — ответил Джек Рафферти.

Однако шофер не дал втянуть себя в разговор. «Не спрашивайте, — говорило его лицо, — если не хотите, чтобы вам солгали».

Почти неприметно кивнув, он нащупал за спиной стул, осторожно сел и, подвинув стул вперед, положил руки на стол, не спуская с председателя серьезного и спокойного взгляда. Легкий румянец покрывал его щеки, казалось, будто он покраснел, а в действительности он просто провел в Майами последние несколько недель и, как обычно, не загорел, а только покраснел. Лицо у Рафферти было совершенно гладкое, без морщин, держался он свободно и непринужденно, словно человек, который хотя и живо интересуется происходящим, но не имеет к нему никакого отношения.

Сенатор Феллоуз немного помедлил и передвинул лежавшую перед ним пачку бумаг с таким расчетом, чтобы можно было не слишком наклоняться, когда возникнет надобность прочитать одну из них. Посмотрев на Эймса, склонившегося над документами, он снова перевел взгляд на свидетеля.

— Еще минутку и покажется Лох Файн, а потом и Шайра, — сказал он. — Ну вот!

— Имя и фамилия?

— Джон Кэрол Рафферти.

На перекрестке они повернули вправо. Перед ними простиралась сверкающая водная гладь. У всех троих вырвались восхищенные восклицания.

— Местожительство?

Озеро было широким и, казалось, тянулось бесконечно. Сжатая высокими берегами, залитая золотыми лучами солнца гладь воды уходила на много миль к югу, до самого Клайда. Однако с севера стальную, спокойную с незапамятных времен водную гладь запирали горы, обрамляя ее, словно оправа драгоценный камень. Плавные линии горных хребтов, сплошь черные и темно-лиловые, за исключением тех мест, где блуждающий луч солнца вырывал бледно-лиловое пятно или падал на темно-зеленый лес, были словно вырезаны человеческой рукой.

— Лос-Анджелес, штат Калифорния.

— Род занятий?

На дальнем берегу озера, у самой воды, проглядывали в дымке белые домики города. Были видны колокольня и небольшое здание на вершине господствовавшего над городом холма. Воздух был так чист, что Алан готов был поклясться, что даже на таком расстоянии различает отражения белых домиков в неподвижной воде.

— Председатель семьсот второго лос-анджелесского комитета профессионального союза транспортных рабочих…

Шофер провел рукой:

Рафферти замолчал: Морт Коффман сильно и настойчиво потянул его за рукав. Во время этой паузы в зале послышался предгрозовой шорох — зрители, не ожидавшие такого поворота событий, заволновались, задвигались, зашептались.

— Инверари.

Машина помчалась дальше. Зрелище, очевидно, настолько увлекло Свана, что он забыл даже о «р-ручье».

Сенатор Феллоуз застучал молотком, но шум лишь усилился; Феллоуз постучал второй раз и третий.

Ровная дорога бежала на север, параллельно берегу озера. Чтобы попасть в Инверари, лежавшее на дальнем берегу, нужно было доехать до конца озера и, обогнув его, по параллельной дороге вернуться примерно до того места, где они были сейчас.

— Нет, нет, Джек, ради бога, не нужно! — умоляюще прошептал побледневший Коффман и снова потянул Рафферти за рукав.

Так, во всяком случае, думал Алан, Инверари казалось совсем близко, прямо перед глазами, на противоположной стороне самого узкого места озера.

Равнодушно, словно отстраняя назойливого нищего, Рафферти стряхнул руку адвоката и, не ожидая, пока зал успокоится, продолжал:

Алан удобно откинулся на сиденье, любуясь картиной величественных гор, когда машина остановилась и шофер вышел из нее.

— …Одновременно я являюсь председателем западного регионального комитета и шестым вице-президентом профессионального союза транспортных рабочих.

— Приехали! — буркнул он. — Насколько я знаю, у Дональда Мак-Лейша есть здесь лодка.

В полной тишине, показавшейся тем более глубокой, что она наступила внезапно, из ложи журналистов ясно и отчетливо послышался голос Джейка Медоу:

Они удивленно глядели на него.

— Боже, теперь же он обязан давать показания!

— Лодка, вы говорите? — вырвалось у Алана.

— Ну да.

Сенатор Феллоуз снова резко постучал молотком и сердито посмотрел на журналистов.

— На кой черт нам лодка?

— При повторении беспорядка я распоряжусь очистить зал от посторонних, — объявил он.

— Чтобы переправиться.

— Господин председатель, — обратился к нему Рафферти. — Господин председатель, я прошу разрешения сделать краткое вступительное заявление. Прошу внести его в протокол заседания.

— Так ведь есть дорога! Разве нельзя объехать озеро и попасть в Инверари по тому берегу?

— Жечь зря бензин, когда у меня есть руки? — искренне возмутился шофер. — Еще чего! Высаживайтесь! По дороге тут миль пять-шесть, не меньше.

— Ладно, — улыбнулась Кетрин, по лицу которой было видно, что она с большим трудом справляется с усталостью. — Я не против для разнообразия проехаться по воде.

Глава третья

— Я тоже, — согласился Сван, — если грести будет кто-то другой. Только скажите, дружище, на кой вам это? Бензин-то не ваш, а компании, верно?

— Верно, только уж это все равно. Высаживайтесь!

Энн Рафферти, перекинув красивые, чуть длинноватые, как обычно у подростков, ноги в шортах через подлокотник старомодного кресла, пошевелилась, протянула руку и повернула регулятор телевизора, усиливая громкость. Хорошенькая, с такими же, как у матери, рыжеватыми волосами (только не уложенными в узел, а коротко подстриженными), с голубыми глазами, тонкими чертами лица и гладкой, чистой кожей, она очень походила на мать, но унаследовала от отца его непринужденные манеры и обезоруживающую внезапную улыбку.

Повеселевший шофер сел на весла, и в тишине вечерних сумерек они торжественно тронулись в путь.

Кетрин и Алан, поставив под ноги чемоданы, сидели на корме лодки, лицом к Инверари. В этот час вода казалась светлее и ярче, чем небо, по ее поверхности плыли тени.

Энн исполнилось шестнадцать лет, она еще продолжала расти и формироваться. Тонкая полотняная рубашка (позаимствованная у брата Эдди без его ведома) с высоко засученными рукавами на округлых руках прикрывала тугую девичью грудь.

Кетрин задрожала.

— Замерзли?

— Мама! — позвала она через открытую на кухню дверь, пытаясь перекричать звучащие с экрана голоса. — Папу показывают! Он хочет говорить, и сейчас попросил разрешения…

— Немножко, но дело не в этом. — Она посмотрела на шофера. — Вон там, это Шайра? Там, где маленький причал.

— Да, — кивнул шофер, глянув через плечо. Уключины жалобно скрипнули. — Не так уж много там интересного, и говорят, что после старого Энгуса Кемпбелла и того меньше останется.

— Не слышу, дорогая, — отозвалась Марта Рафферти, продолжая мыть оставшуюся после завтрака посуду. — Этот телевизор… Иди сюда.

Они молча смотрели на замок, становившийся все больше по мере приближения.

Энн уменьшила громкость, вылезла из кресла, подошла к двери, и просунула в нее голову.

Замок стоял немного в стороне от города и смотрел на озеро. Он был построен из камней и серого кирпича, с крутой шиферной крышей. Больше всего бросалась в глаза башня. Круглое, с конусообразной крышей сооружение, сложенное из поросших мхом камней, возвышалось в юго-восточном углу замка. Похоже, что окна в нем выходили только к озеру. Это были два створчатых, закрытых жалюзи окна под самой крышей, примерно в шестидесяти футах над неровными каменными плитами двора.

— Папу показывают по телевизору. Он хочет говорить.

Алан представил падение с головокружительной высоты и вздрогнул.

Мать сполоснула руки и взяла полотенце.

— Мне кажется… — Кетрин заколебалась, — он немного… примитивен.

— Вот еще! — с чувством превосходства возразил шофер. — Там и электричество есть.

— А почему бы твоему отцу и не говорить? Какие могут быть основания… Постой, Энн, ты что, смотришь телевизор?!

— Смотрю. Ну и что? — удивилась Энн. — Не каждый же день удается видеть своего отца по телевидению и…

— Энн, но я же говорила, что отец не хочет, чтобы вы, дети, смотрели передачи с этих заседаний. Еще вчера вечером, разговаривая со мной по телефону, он снова сказал, что запрещает вам смотреть телепередачи, когда он будет…

— Электричество?

— Перестань, мама! — прервала ее Энн. — В конце концов я уже не ребенок, я имею право знать, что…

Марта Рафферти беспомощно пожала плечами.

— Вот-вот. И ванные тоже, хотя за это я не ручаюсь. — Он снова посмотрел через плечо и нахмурился. — Видите человека, который стоит на пристани и глядит на нас? Тот самый доктор Колин Кемпбелл, о котором я вам рассказывал. Получил степень то ли в Манчестере, то ли еще в каком Богом забытом месте.

— Я только передаю желание отца.

— Да, но отец сейчас в Вашингтоне, — многозначительно возразила Энн. — Не понимаю, почему, несмотря на весь шум, поднятый вокруг него, я не могу…

Стоявшая у причала фигура почти сливалась с серо-коричневым фоном. Это был невысокий, широкоплечий, коренастый, грубо сколоченный мужчина, одетый в поношенную охотничью куртку, бриджи и гетры. Усы и борода у него были коротко подстрижены, в рыжеватой шевелюре пробивались желтые или даже, скорее, серые пряди. Колин Кемпбелл был младшим из двух братьев Энгуса Кемпбелла и, хотя ему шел уже седьмой десяток, выглядел гораздо моложе.

— Я передаю требование отца. Во всяком случае…

— Послушай, мама, но я же встречаюсь с ребятами и девушками, и все они только об этом и говорят. Почти никто не сомневался, что папа откажется отвечать на вопросы и сошлется на пятую поправку. Если мне придется поспорить с ребятами и защищать отца, я должна буду…

Он пытливо разглядывал их, пока Алан помогал Кетрин выйти из лодки, а потом Сван выкарабкался вслед за ними.

— Защищать отца? А кто тебя просит защищать отца? Джек Рафферти не нуждается в защите. Если бы он только слышал, как его собственное дитя… — Она умолкла и сокрушенно возвела глаза к потолку.

— Мне известно только то, что о нем говорят. А я хочу знать, что происходит на самом деле. Нужно же знать, что папа…

— Кто вы такие? — спросил Колин Кемпбелл глубоким басом.

— А вот я ничего не хочу знать, — сурово прервала ее Марта Рафферти, не ожидая, пока дочь сообщит, что «говорят» и что именно происходит. — Я перестала интересоваться делами твоего отца лет двенадцать назад. Он знает, что делает. И меня не беспокоит, что говорят о нем соседи. Но сейчас дело совсем не в этом. Тебе было сказано не смотреть эти телепередачи, и ты должна выключить телевизор.

Алан представил всех. Колин вытащил руку из кармана, но никому не подал.

— Сказано, сказано… Неужели тебе самой неинтересно?! Вот он только что обратился к сенатору с просьбой позволить ему выступить с заявлением. Разве тебе не хочется послушать, о чем будет говорить перед сенатом Соединенных Штатов твой собственный супруг?

— Что ж, тогда пойдемте. Все здесь: прокурор, стряпчий, страховой агент, старый Том Кобли. Разумеется, заправляет всем Алистер Данкен.

Марта оттолкнула дочь, вошла в гостиную и уже протянула руку, собираясь выключить телевизор, но в это мгновение Рафферти заговорил, и ей показалось, будто он обращается непосредственно к ней, только к ней. Держа пальцы на ручке, она впилась глазами в лицо мужа и стала напряженно вслушиваться в его слова.

— Это адвокат?

Энн Рафферти последовала за матерью. Со странным выражением какой-то детской рассеянности и одновременно озабоченности на лице она уселась на некотором расстоянии от нее и, полураскрыв рот, стала слушать передачу.

— Стряпчий, — поправил Колин со злой ухмылкой. — У нас в Шотландии — стряпчий. Да, это он.

Марта Рафферти продолжала стоять; в ту минуту она и не думала, что следующие три дня ей придется провести у телевизора, не спуская глаз с экрана.

Колин повернулся к Свану и нахмурил косматые львиные брови.

Жестом, выработанным длительной практикой, Джек Рафферти придвинул к себе настольный портативный микрофон, взглянул на сенатора Феллоуза и хотел уже заговорить, но в эту минуту Коффман внезапно поднялся с места.

— Как вас зовут, сказали вы? Сваном? Сван? Я не знаю никакого Свана.

— Сенатор, — заявил он удивительно глубоким и сильным для такого низкорослого человека голосом. — Сенатор, мне необходимо проконсультироваться с клиентом, и я прошу комиссию дать нам необходимое время.

— Я здесь по приглашению мисс Элспет Кемпбелл, — сказал Сван, будто подбадривая себя.

Рафферти холодно взглянул на адвоката и хотел снова заговорить, но председатель опередил его.

Колин удивленно посмотрел на него.

— Вы адвокат мистера Рафферти?

— Вас пригласила Элспет? — прорычал он. — Элспет? Раны Христовы! Не верю!

— Да, сэр, — быстро ответил Коффман, не обращая внимания на своего клиента.

— Почему?

— Потому что за всю свою жизнь она, исключая врача и священника, никогда никого не приглашала.

— В таком случае сообщите комиссии свою фамилию и адрес.

Всю ее жизнь мой старший брат Энгус был единственным человеком, а лондонский «Прожектор» — единственной вещью, которые ее интересовали. Раны Христовы! Старушка прочитывает «Прожектор» от корки до корки, помнит на память фамилии всех репортеров и болтает о свинге и Бог знает о чем еще.

— Мортон Коффман из адвокатской фирмы «Клайн, Бенхардт и Коффман», находящейся в Нью-Йорке на западной Сорок четвертой улице. Я…

— «Прожектор»? — изумленно воскликнула Кетрин. — Этот грязный листок?

— Можете проконсультироваться с клиентом.

— Ну-ну-ну! Осторожней на поворотах! — запротестовал Сван. — Речь идет о моем листке!

Сенатор Феллоуз без всякой в том необходимости постучал молотком, повернулся к Джорджу Моррису Эймсу и что-то зашептал ему, время от времени посматривая на Рафферти и Коффмана.

Сейчас пришла очередь удивляться остальным.

— Неужели вы… — ловя ртом воздух, спросила Кетрин.

— Джек, что с тобой? Что ты делаешь? Я думал…

Сван попытался успокоить ее.

— Выслушайте меня, — сказал он очень серьезно. — Ничего страшного. Я не собираюсь использовать маленькую информацию о том, как вы и док Кемпбелл провели ночь в поезде, если меня не вынудят к этому. Я только…

— Я знаю, что делаю, — сердито, но не повышая голоса ответил Рафферти, не забыв прикрыть рукой микрофон. — Оставь, наконец, меня в покое. Я знаю, что делаю!

Колин внезапно прервал его идущим откуда-то из глубины рычащим хохотом. Он хлопнул себя по колену, согнулся и закричал, будто обращаясь ко всей вселенной:

— Репортер? А почему бы и нет? Пошли! Добро пожаловать! Почему не сообщить обо всем Манчестеру и Лондону? Народ должен знать все! А что это за чудеса вытворяли два ученых члена нашей семьи в поезде?

— Я думал, ты сошлешься на пятую поправку. Я думал, как все говорили… что… как…

— Я сейчас все объясню вам…

— Ни слова больше. Мне это нравится. Раны Христовы! Я счастлив видеть, что огонек, который был в нас, есть еще и в младшем поколении. Раны Христовы!

— Меня не интересует, что ты думал и что говорят все. Я поступаю, как нахожу нужным.

Хлопнув Алана по спине, он обхватил его тяжелой рукой и хорошенько встряхнул. Его приветливость была бурной, как и все предыдущее. Хотя до сих пор он громко выкрикивал слова в вечерние сумерки, сейчас заговорщически понизил голос.

— Черт возьми, но почему ты не предупредил меня? Почему не…

— К сожалению, здесь не удастся уложить вас в одной комнате. Приходится соблюдать приличия, но я позабочусь, чтобы ваши комнаты были рядом. Только осторожно, не проболтайтесь перед мамой Элспет!

— Если бы я собирался сослаться на пятую поправку, не было бы никакой надобности говорить тебе об этом. Больше того, не было бы никакой надобности прибегать к твоим услугам, я мог бы прийти сюда с Макнамарой, или с Леви, или с кем-нибудь другим. Но я не собирался ссылаться на пятую поправку и пригласил тебя, поскольку мне требовался мой собственный…

— Но пожалуйста, ради Бога…

— Но ты был обязан предупредить меня. Я бы мог подготовить…

— А я и не хотел, чтобы ты что-то готовил. Я не хотел, чтобы кто-то готовился, — ни ты, ни члены комиссии. Вообще никто. Сейчас же садись и успокойся. Слушай и молчи. Нужно будет, я обращусь к тебе. Не сомневаюсь, что, пока все это не кончится, мне не раз придется обращаться к тебе.

— Она внимательно следит за условностями и, хотя сорок лет была любовницей Энгуса, сейчас считает себя его женой. Пошли! Не стойте же с таким лицом! Идемте в дом! Хватай чемоданы, Джок, и пошевеливайся!

Коффман, не переставая изумляться, пожал плечами.

— Вот удивится Сэм Фарроу! — только и мог сказать он.

— Никакой я не Джок, — сказал сидевший на веслах шофер, однако поднялся на ноги в покачивающейся лодке.