Мэдж заговорила еще тише:

– Дело вот в чем! Он собирался подстеречь здесь Фрэнка. Где-нибудь, где никто не сможет вмешаться. Для начала Арчи собирался как следует вздуть его; и поделом! И пока он еще не пришел в себя, Арчи собирался сделать остальное. У Арчи был с собой большой брезентовый мешок с прорезями для головы и рук, на котором было написано черными буквами: «Великий самец: все женщины от меня без ума». Он собирался засунуть Фрэнка в этот мешок, к чему-нибудь прислонить, да так, чтобы у него был самый глупый вид, и сделать кучу фотографий. Арчи сказал, что напечатает их как его визитки, с именем и адресом, и распространит среди его знакомых. Только… ну, вы же знаете, что произошло.

– Да, я знаю, что произошло.

Мэдж вдруг очень побледнела.

– Арчи сделал это ради меня, – сказала она. – Во всяком случае, я так думаю; иногда он говорил такие глупости.

– Неужели?

– Да. А когда он вернулся и сказал, что все видел и что собирается подарить мне цилиндр, набитый пятифунтовыми бумажками, после того как признается в убийстве, я упала в обморок. Я всегда была хрупкой. И все же я подумала, что это очень мило. Цилиндр и все остальное. – Она опустила голову.

Раскаленные камни на верхних ступенях террасы; бетонная подъездная дорога; рифленая металлическая крыша гаража; струи раскаленного воздуха перед глазами; обжигающие ноги стебли травы. От всего этого сдавливало голову, а люди с холодной кровью хватали ртом воздух.

– Что ж, Мэдж, – сказала ожившая и вновь обретшая свою обычную жизнерадостность Китти. – Чего нельзя исправить, то надо пережить. И хватит стоять здесь, а то у нас случится солнечный удар. Вперед! На корт!

– Да-а. Но ведь еще рано.

– Не важно. Тем больше времени, чтобы все обсудить.

– Но вы ведь не скажете, так ведь? Я столько всего наговорила.

– Ах, не бойтесь, – заверила Китти, увидев обращенное к ней встревоженное лицо. – По-моему, вы уже кое о чем догадываетесь. Разве вы не сказали мне, что видели на калитке замок?

– Нет, не на калитке. А здесь, под папоротником.

– Как странно! Я и не знала, что калитка запирается. Оказывается, да! Новый замок. Надо его забрать. Наверное, Арчи рассказал вам обо всем, что он видел здесь в субботу?

– Нет, – с сомнением ответила Мэдж, – кроме того, что видел вас.

Китти так и застыла на месте.

– Меня? Когда?

– Ах, гораздо позже того, как убили Фрэнка, когда Арчи уже уходил. Он сказал, что видел, как вы вошли сюда и сказали мистеру Роуленду про то… про то, что мисс Уайт… – в полосе Мэдж зазвучали злобные нотки, – сказала полицейским, что не оставляла никаких следов и что кто-то ходил здесь в ее туфлях. Арчи сказал, что даже присвистнул, услышав это. Он подумал, что такую ее версию, что бы за ней ни крылось, может опровергнуть тяжелый баул с посудой. Он сказал, что мисс Уайт… – вновь ревнивая нотка в голосе, – прелестная девушка, что у нее уже хватает неприятностей и надо было унести посуду, чтобы хоть как-то ей помочь. Почему я об этом знаю? Да потому, что он хотел отдать фарфор мне. Я отказалась, хоть он и был очень красивый. Больше он мне ничего не сказал. Потому что, по его словам, я не умею держать язык за зубами.

– Вы уверены, что он больше ничего вам не сказал?

– Конечно уверена. А как иначе?

– Эй, привет! Китти! – донеслось с верхней площадки террасы.

Бренда Уайт и Хью Роуленд спустились вниз. Хью так удивился, увидев Мэдж, что крикнул громче, чем следовало. Однако он никак не ожидал, что обе женщины подпрыгнут от неожиданности. Мэдж тут же изобразила холодное равнодушие, что немало его озадачило.

– Надеюсь, я вам не помешаю, – осведомилась Мэдж ледяным тоном, который опять-таки не на шутку смутил Хью. – Я, видите ли, получила инструкции. Меня попросили прийти.

– Полиция? – резко спросил Хью. – Я говорю об этом, – поспешно добавил он, – так как меня тоже попросили прийти. Суперинтендент Хедли. Он сказал, что собирается кого-то арестовать.

– Нас всех попросили прийти, – сказала Бренда. – Привет, Китти. Что там у тебя?

– Это… з-замок, – ответила Китти. – Висячий замок, – продолжала она, вертя замок в руках. Она нажала на дужку, и замок с громким щелчком закрылся. – Мэдж говорит, что, когда убили Фрэнка, он был на калитке.

– Вы же обещали! – воскликнула Мэдж.

– Давайте войдем, все вместе, – отрывисто проговорила Китти.

Под тополями не чувствовалось ни малейшего движения воздуха. Тишину нарушало только жужжание шмеля, кружащего над кортом. Солнце играло на его полосатом тельце. Когда они подошли к павильону, Китти обернулась с решительным видом.

– Мэдж, дорогая, послушайте, – сказала она, чеканя каждое слово. – Я сочувствую вам. Очень сочувствую. Но нельзя шутить с такими вещами. Вы поступили не правильно и глупо, не рассказав пол…

– Ах, вы… – крикнула Мэдж, делая шаг назад. – Вы обеща…

Китти сдержанно, строго улыбнулась, совсем как директриса школы.

– Нет, моя дорогая, я ничего не обещала. И вам ничего не грозит, если вы расскажете обо всем, что знаете. В конце концов, дело не в том, что именно вам рассказал Арчи, а в том, как мы понимаем свой долг, Мэдж.

Мэдж уставилась на нее во все глаза.

– К черту долг! Я никому ничего не расскажу. – Она бросила вызывающий взгляд на окончательно сбитую с толку Бренду. – Я ничего ей не расскажу. Теперь я вовсе не верю, что меня пригласила сюда полиция. Это все ваших рук дело. Я не…

Пятью минутами позже, сидя на крыльце павильона, она еще раз с готовностью излагала историю Артура Чендлера. И Хью, который успел обменяться с Брендой многозначительными взглядами, понял, что все приобретает убийственно четкие очертания.

– Мы были правы, – сказал Хью, ударяя кулаком правой руки по ладони левой. Он был разгорячен, взволнован и по не совсем понятной причине чувствовал легкую тошноту. – Чендлер все-таки сделал фотографии.

– Убийцы? Это действительно так, мисс Стерджес?

– Он не говорил ни о каких фотографиях, – жалобным голосом ответила Мэдж. – Почему вы не слушаете? Он собирался сфотографировать Фрэнка, и никого другого. Он сказал «не волнуйся», вот и все.

И они все успокоились, поскольку услышали голоса. В просвете между тополями появилось инвалидное кресло старого Ника, на чьем лице, видимо не без воздействия шмелиного жужжания, застыло выражение глубокого довольства. За ним, тяжело ступая, шел доктор Фелл.

На сей раз доктор Фелл был без плаща и шляпы. На нем был надет свободный бесформенный шерстяной костюм черного цвета с лоснящимися швами и раздутыми карманами; словно желая побороть сомнения, он медленно шел, опираясь на трость с набалдашником из слоновой кости.

– Нет ли у кого-то из вас предчувствия, – прошептала Бренда так тихо, что Хью едва ли расслышал ее, – будто что-то произойдет? И совсем скоро?

Но Китти ее услышала.

– Чепуха, – сказала она. – Все дело в жаре. Неужели тебе это не понятно?

Два доктора, разные по профессии и, очевидно, по взглядам, остановились на траве неподалеку от павильона.

– Добрый вечер, – сказал доктор Фелл, вежливо наклоняя голову. – Мы… хм-эх-хм… чрезвычайно признательны за то, что вы нашли возможность прийти, чтобы оказать нам содействие.

– Содействие? – резко спросил Хью. – В чем?

– В реконструкции убийства Фрэнка Дорранса, – ответил доктор Фелл. – Необходимо, чтобы вы все при этом присутствовали. Где выключатели прожекторов?

Бренда нахмурилась:

– Прожектора днем? К чему?

– К тому, чтобы вы яснее увидели, как все было подстроено, – объяснил доктор Фелл. – В субботу мы все смотрели на это, но, к несчастью, – доктор Фелл потер рукой свой горячий лоб; казалось, он немного нервничает, – к несчастью, как и все здесь, этот предмет слишком велик, чтобы его заметили. Э-э… нам надо подождать Хедли. Он сейчас придет.

Очень близко, над самым локтем доктора Фелла, Хью видел лицо Ника, на котором, поскольку старик смотрел одновременно на него и на Бренду, играла довольная усмешка. Может быть, игра действительно окончена? Неужели? Возможно ли?

Хью облизнул губы.

– Правда ли, – спросил он, – что кого-то собираются арестовать? Здесь? Сейчас?

– Да, – ответил доктор Фелл. – Сбор доказательств и улик по данному делу, – продолжал он, с шумом прочистив горло, – был завершен минувшей ночью. Но мотив мы установили лишь сегодня днем. Обвинение не обязано доказывать в суде мотив преступления, но мы сочли, что разбирательство будет более весомым, если мы предъявим его… А вот, кажется, и Хедли, – добавил он, оборачиваясь.

Хью ощущал звон в ушах и рокот крови в голове.

– Вы можете нам открыть, – спросил он, – мотив преступления!

– Э-э? О да. Корыстный интерес.

– Корыстный интерес? – воскликнула Китти. – Но…

К ним приближался суперинтендент Хедли, оставив у калитки двоих сопровождавших его мужчин.

В одной руке он нес портфель и небольшой чемодан. Пока он подходил, все собравшиеся следили за каждым его движением.

– Добрый вечер, – сказал Хедли. – Мисс Уайт. Мисс Стерджес. Миссис Бэнкрофт. Мистер Роуленд. – Он повернулся к Нику. – Ваше имя доктор Николас Янг? – спросил он.

Ник сделал резкое движение головой:

– Вам отлично известно, как меня зовут, суперинтендент. В чем дело?

– Формальность, сэр, – ответил Хедли бесстрастным голосом. – По окончании дознания я буду вынужден попросить вас отправиться со мной в отделение полиции на Дейлроуд, где вам будет предъявлено официальное обвинение в убийстве Фрэнка Дорранса и Артура Чендлера. В связи с этим, доктор Янг, я должен предупредить вас…

Хью Роуленд, который до того собирался закурить, выронил из рук и сигарету, и спичку. Медленно, очень медленно все обернулись и с немым изумлением уставились на Ника.

Глава 20

Объяснение чуда

Презрительная ухмылка не исчезла с лица Ника, однако к ней прибавилось выражение недоверчивости. Держа на коленях костыль, он прямо и непринужденно сидел в инвалидном кресле. Он громко фыркнул, откинул голову и рассмеялся в лицо всем собравшимся.

– Вздор! – сказал он. – Оставьте ваши шутки и принимайтесь за дело.

– Это не шутки, сэр, – возразил доктор Фелл.

– Не лезьте, куда вас не просят, – отрезал Ник. Он быстро оглянулся и снова откинул голову. – Это не ваше дело.

– Сэр, – сказал доктор Фелл с угрожающим спокойствием, – вы очень точно выразились; это именно дело, и отнюдь не моих рук. Однако, поскольку я принял некоторое участие в распутывании того, что вы совершили, то намерен – с разрешения Хедли – доставить себе удовольствие сказать вам, что вас ждет.

– И что же?

– Виселица, – заявил доктор Фелл. – Понятно?

Повисло тяжелое молчание. Ник снова рассмеялся.

– Старого Ника! – проговорил он сквозь смех. – Меня! – Он искал глазами Бренду. – Всем нравится насмехаться над бедным калекой. Бренда! У меня в пиджаке, в боковом кармане, есть сигареты и спички. Ты не…

– Нет, сэр, – спокойно сказал Хедли. – Останьтесь на месте, мисс Уайт.

Доктор Фелл обернулся к собравшимся.

– Мне бы хотелось поведать вам, – начал он, – несколько истин об этом очаровательном, гостеприимном, добродушном, приветливом джентльмене. Поэтому вы и собрались здесь. Особенно вы, мисс Уайт, должны выслушать мой рассказ. Занятие не из приятных, но оно снимет груз с вашей души. Вы должны увидеть, что за планы на самом деле зрели в этой голове. Гром и молния, да он же красавец!

– Значит, мне придется иметь дело с вами? – холодно спросил Ник.

Доктор Фелл не сводил глаз с Бренды.

– Послушайте его, мисс Уайт, – сказал он. – Разве вы не узнаете в его голосе Фрэнка Дорранса? Если вам никогда не приходило в голову задуматься над истинным характером мистера Николаса, неужели вы ничего не замечали, глядя на Фрэнка Дорранса? Кто вылепил Дорранса? И если ученик был хладнокровной, расчетливой тварью, отлично знавшей, что почем, то каков же учитель?

Он никогда не питал теплых чувств к Фрэнку Доррансу. Дорранс интересовал его лишь чисто психологически, с точки зрения формирования характера. Его преувеличенная привязанность к Доррансу, его преувеличенная привязанность к вам, его сентиментальные мечты о вашем счастливом союзе – все это дьявольская игра, как и его хмыканье, которая началась лишь тогда, когда он понял, какую финансовую выгоду она ему принесет.

ДЖЕК ЛОНДОН



Правду можно высказать в двух словах: он разорен. Несмотря на его дом, его машины, его картины, его столовое серебро, у него нет ни фартинга. Нам неизвестно, когда началось его падение. Но началось оно задолго до того, как покойный мистер Нокс составил свое странное завещание.

«ГОЛЛАНДСКАЯ ДОБЛЕСТЬ» (СБОРНИК РАССКАЗОВ)

Николас Янг не имел к нему никакого отношения. Но потом и, вероятно, весьма скоро он понял, какую пользу может из него извлечь – если не погнушаться убийством. Как же могло ему помочь это завещание? Никак – если Дорранс останется жив. Мы знаем, что все деньги до последнего пенса были отписаны Доррансу. Дорранс (мы слышали, как вы, мисс Уайт, говорили об этом) собирался вложить их в сеть ночных клубов. Ученик прошел слишком хорошую школу. Единственное, на что Дорранс скупился, – так это деньги. Мисс Стерджес может подтвердить. Предположим, что отчаявшийся Николас Янг пришел бы к Доррансу и сказал: «Я весь в долгах и не могу из них выбраться». Дорранс ответил бы ему: «Извините, старина, но это ваша вина, не так ли? У меня свои планы, и я ничем не могу помочь вам». С другой стороны, предположим, что все деньги наследует мисс Уайт.

Голландская доблесть

Доктор Фелл помолчал Бренда была так бледна, что ее глаза казались темными. Хью почувствовал, как она схватила его за руку и крепко сжала. От волнения она не могла смотреть на Ника.



— Эх, и везет же нам!

Доктор Фелл снова заговорил прежним спокойным тоном:

Гэс Лафи вытер руки и мрачно швырнул полотенце на камни. Он был вне себя от злости. Ему казалось, что день стал серым и тусклым, а яркое солнце померкло. Прозрачный горный воздух больше не бодрил и раннее утро не радовало.

– Не потому ли, мисс Уайт, вы сперва отказали Роуленду, что рассчитывали помогать доблестному, никогда не жалующемуся Нику из содержания, которое Дорранс выплачивал бы вам после свадьбы? А-хм? Не касались ли постоянные намеки Ника: «Я старался делать для тебя все, что в моих силах», «Дела не всегда обстоят так, как нам бы хотелось», – не касались ли они денег?

— Эх, и везет же нам! — повторил Гэс, на этот раз явно для сведения своего товарища, деловито окунавшего голову в воды озера.

Бренда все еще не могла вымолвить ни слова. Она приоткрыла рот и снова закрыла его.

— Чего это ты так разворчался, между прочим? — Хэзэрд Ван-Дорн вопросительно повернул к нему намыленное лицо. Глаза его были зажмурены. — В чем это нам не везет?

— А ты погляди вон туда!-Гэс бросил мрачный взгляд в небо. — Какой-то пролаза нас опередил! Мы с тобой в дураках остались, вот в чем дело.

– Вы понимаете, – продолжал доктор Фелл, – что он надеялся жениться на вас?

Хэзэрд на секунду приоткрыл глаза и увидел белый флаг, дерзко реявший на краю огромной, чуть не в милю высотой скалы, но тут же закрыл глаза и скривился. Гэс бросил ему полотенце и, не испытывая к Хэзэрду ни малейшего сочувствия, стал наблюдать, как тот стирает едкое мыло. Он был слишком расстроен, чтобы обращать внимание на подобные мелочи. Хэзэрд застонал.

Бренда широко раскрыла глаза, и на ее вспыхнувшем лице появилось недоверчивое выражение.

— Что, очень больно? — осведомился Гэс холодно и с таким видом, будто выполняет свой повседневный долг — осведомляться о состоянии товарища.

— Еще бы! — ответил страдалец. — А мыло и впрямь едкое. Я и сам это заметил.

– О да. Не следует недооценивать тщеславие этого джентльмена. Его распирает от тщеславия. Вот почему он так не хочет стареть. Вот почему он разбивает гоночные машины и вызывает знакомых состязаться с ним в беге. Он смотрелся в зеркало и не видел никаких причин, мешавших ему стать мужем богатой и благодарной жены: как только уляжется шумиха. А тем временем, разыгрывая романтическое волнение по поводу свадьбы Бренды Уайт и Фрэнка Дорранса, размышлял над тем, как убить этого самого Дорранса.

— Мыло тут ни при чем. Вот в чем дело, — Хэзэрд открыл покрасневшие глаза и показал на невинный белый флажок. — Вот отчего больно.

– Докажите! – воскликнул Ник и рассмеялся в лицо всей компании. – Не думаю, что вам удастся убедить в этом Бренду. Ведь так, дорогая?

Вместо ответа Гэс Лафи принялся разжигать костер и готовить завтрак. Его разочарование и досада были настолько глубоки, что он не мог заставить себя произнести ни слова, да и Хэзэрд, испытывавший те же чувства, ни разу не раскрыл рта, пока кормил лошадей, ни разу не потерся щекой об их выгнутые шеи, не погладил их гривы. Юноши были слепы к небывалым красотам Зеркального ,озера, раскинувшегося у их ног. А ведь пройди они всего какие-нибудь сто ярдов вдоль берега, они увидели бы восход солнца, повторенный девять раз; девять раз из-за девяти стоящих одна за другой вершин поднимался огненный круг и девять раз-загляни они в воды озера — они увидели бы там его ослепительное отражение. Но титаническое великолепие этого зрелища их нисколько не трогало. Они чувствовали себя ограбленными — у них отняли главную приманку путешествия в Йоземитскую долину. Издавна лелеемый план покорения Полукупола рухнул, и поэтому они были слепы и нечувствительны ко всем красотам и чудесам здешней местности.

– Проследим все с самого начала. Эту мысль ему подала, конечно же, автокатастрофа. Его переломы – самые что ни на есть настоящие. Он действительно не может пользоваться правой рукой и левой ногой. Но, следя за ходом его мыслей, мы видим, как пришло к нему внезапное осознание того, что он может, не опасаясь последствий, убить Фрэнка Дорранса. Основная сложность заключалась в следующем: на него не должно пасть ни тени подозрения.

Полукупол вздымает свою заснежеяную главу на пять тысяч футов над уровнем Йоземитской долины. В названии этой гигантской скалы заключено ее точное и полное описание. Этот полукруглый купол, возвести который было бы под силу лишь циклопам, разрезан пополам так же аккуратно, как обычное яблоко. Вряд ли стоит упоминать о том, что от Купола осталась одна половина, — чем собственно и объясняется его название, — другая половина была снесена гигантским ледником в бурный ледниковый период. В те далекие времена одна из холодных рек прорыла широкое русло в толще скалы, из которого и образовалась Йоземитская долина. Но вернемся к Полукуполу. По его северо-восточному склону, если очень упорно карабкаться кружными тропами, можно добраться до Седла. Седло лежит на склоне Купола как гигантская плита, от верхнего края его вздымается крутая дуга в тысячу футов длиной, доходящая до вершины Купола. Дуга эта, почти непреодолимая, уже в течение многих лет бросает вызов всем искателям приключений, когда-либо мечтавшим взобраться на вершину Купола.

Он мог спокойно убить Дорранса при условии, если тот будет задушен, – то есть при условии, если убийство будет совершено способом, совершенно недоступным для Николаса Янга. «Такой калека задушил взрослого мужчину? – скажут люди. – Чепуха! Невозможно\'» Но он это мог сделать и сделал. Он придумал способ, использовав теннисный корт и шелковый шарф, который Дорранс надевал во время игры. Целую неделю он готовился к осуществлению своего плана.

Однажды два сообразительных альпиниста начали сверлить в скале отверстия на расстоянии в несколько футов друг от друга и вколачивать в них железные крюки. Но когда они поднялись на три сотни футов над Седлом и повисли, прильнув, как мухи, к ненадежной стене, по обе стороны которой зияла пропасть, нервы их сдали и они отступились. Лишь некоему неукротимому шотландцу по имени Джордж Андерсен удалось совершить этот подвиг. Начав работу там, где кончили его предшественники, он принялся сверлить отверстия в скале. Он сверлил и карабкался целую неделю, ступил наконец на грозную вершину и окинул оттуда взглядом ущелье, где чуть не в миле от него раскинулось Зеркальное озеро.

Когда же лучше всего совершить убийство? Очевидно, в субботу. Во-первых, в этот день молодежь обычно играет в теннис. Во-вторых, что еще более важно, это единственный день недели, когда все слуги уходят и в доме остается только Мария. И если случится что-нибудь непредвиденное и его застигнут врасплох, Мария, старая любовь, его выгородит.

Многие потом пользовались оставленной им веревочной лестницей, но в одну снежную зиму и лестница, и веревки, и все прочее было снесено обвалом. Большинство крюков, правда, сильно покореженных и искривленных, все же устояло. Однако с тех пор лишь немногие храбрецы отваживались на это рискованное предприятие. Не один из них расстался с жизнью на этой предательской вершине, но ни один из них ее не покорил. Однако Гэс Лафи и Хэзэрд Ван-Дорн покинули приветливые равнины Калифорнии и приехали в гористую Сиерру с твердым намерением испытать настоящие приключения. Вот почему они так огорчились, когда, пробудившись утром ото сна, увидели белый флажок, извещавший о том, что их опередили.

— Видно, раскинул лагерь у подножья Седла прошлой ночью, а взобрался туда на рассвете, — решился наконец прервать молчание Хэзэрд уже много времени спустя после того, как они съели завтрак и помыли посуду.

Какое время дня лучше всего выбрать? Перед самым обедом, когда игра закончится и ему удастся застать Фрэнка одного. Позиция вам ясна? В это время в доме находятся только двое – Бренда и Мария. И та и другая, следуя неукоснительному распорядку, будут готовить обед на кухне. Если он выйдет из дома и с помощью костыля спустится по подъездной дороге, скрытой высоким уступом и деревьями, то его никто не увидит. В доме его отсутствия также не обнаружат. Еще одно неукоснительное правило гласит: между чаем и обедом он отдыхает в кабинете, и беспокоить его запрещается. Нам это отлично известно, поскольку Мария отказалась побеспокоить его даже ради суперинтендента полиции, который около половины восьмого вечера прибыл по срочному делу.

Гэс кивнул. Молодости несвойственно долго предаваться унынию, и он поддержал разговор.

Доктор Фелл помолчал. На корте быстро темнело, но жара не спадала. Никто не шелохнулся, за исключением Ника, который отодвинул свое кресло на дюйм назад.

— Небось, теперь уже спустился, валяется в лагере и чувствует себя этаким Александром Македонским, — продолжал Хэзэрд.-Да и кто его за это упрекнет? Только хотелось бы мне, чтобы мы пришли туда первыми.

— Он наверняка спустился. — заговорил наконец Гэс.-Там, должно быть, жутко жарко, тем более что солнце в это время года палит нещадно. Ведь и мы— помнишь?-собирались начать восхождение как можно раньше, с тем чтобы пораньше спуститься. Да и у любого, у кого достало ума добраться до вершины, должно достать здравого смысла спуститься прежде, чем скала накалится, а сам он взмокнет от пота.

– Попробуем проследить за его действиями в тот субботний вечер, – почти приветливо заговорил доктор Фелл. – Прекрасный день, удачное время для осуществления его плана. Часы показывают несколько минут седьмого. Простаки играют в теннис. Он сидит в кабинете с открытыми окнами, и Хедли как раз сообщает ему о том, что человек по фамилии Чендлер может попытаться убить Дорранса.

— А башмаков он с собой не брал, это точно. — Хэзэрд повернулся на спину и принялся лениво рассматривать белое пятнышко флага, бодро развевающегося на краю пропасти.

— Погоди-ка! — Он резко поднялся. — Что бы это могло означать?

Доктор Фелл широким жестом руки вызвал в памяти всем знакомую картину: длинный, низкий кабинет с зелеными стенами; низкие книжные полки с бронзовыми статуэтками наверху; тикают часы; через окна слышен отдаленный стук теннисных ракеток.

С вершины Полукупола кто-то пустил на них зайчик, за ним второй, третий. Гэс и Хэзэрд в волнении уставились на вершину Полукупола.

– Мы можем представить себе, что этот хитрый джентльмен поздравлял себя: так, наверное, и было. Все складывалось наилучшим образом. В лице Чендлера он получил козла отпущения. Он поспешно отделался от Хедли. Все прочие приготовления были уже сделаны. Из западных окон его кабинета – как нам известно – открывается вид на деревья вокруг корта, подъездную дорогу, гараж и тропинку к дому миссис Бэнкрофт. Из этой дозорной башни он мог видеть, как игравшие покинули корт, мог видеть, куда они пошли.

— Вот олух! — завопил Гэс. — И чего он не спустился, пока было прохладно?

Хэзэрд медленно покачал головой в знак того, что вопрос слишком сложен, чтобы ответить на него сразу, и что с суждениями по этому поводу лучше повременить.

Только одно могло нарушить его планы, и на какое-то мгновение нарушило. Гроза, которая вот-вот разразится. Она спутала все его расчеты; он запаниковал. Гроза началась, как только он отделался от Хедли. Он в ярости сел и стал размышлять, что делать дальше. И пришел к философскому выводу, что самое лучшее – подождать, пока гроза кончится, и посмотреть, что случится. Поэтому – он сам так говорит – он лег на диван и принялся читать «Процесс над миссис Джуел».

Сигналы не прекращались. Юноши вскоре заметили, что они следуют через равные промежутки времени, а порой и вовсе пропадают. Они были то долгими, то короткими, неожиданно появлялись и так же неожиданно исчезали, а иногда прекращались на несколько секунд кряду.

Доктор Фелл слегка повел рукой. Суперинтендент Хедли сделал несколько шагов и остановился перед Ником, чье инвалидное кресло со скрипом откатилось еще на дюйм.

— Догадался! — Хэзэрда осенила идея. — Догадался! Этот парень, там, наверху, пытается нам что-то сообщить. Он посылает сигналы карманным зеркальцем: точка, тире, точка, тире, — понимаешь? Тут и Гэс все понял.

– Я попрошу вас, сэр, – сказал Хедли, – ответить мне на пару вопросов касательно времени, какое вы провели тогда в кабинете.

— Знаю, знаю. Так сигналили в войну. Это гелиограф, правильно? То же, что телеграф, только беспроволочный. И сигналят так же: точка, тире.

Ник сохранял полнейшую невозмутимость:

— Ну да, пользуются азбукой Морзе. Хотелось бы мне ее знать.

– С удовольствием, хоть я уже и дал вам свои показания.

— И мне тоже. Этому парню наверняка что-то нужно нам сообщить, иначе чего ради он стал бы затевать эту возню.

– Да. Это другие вопросы. Вы закрыли окна, когда началась гроза?

Сигналы следовали один за другим с неослабевающим упорством до тех пор, пока Гэс не закричал:

– Естественно.

— Этот парень попал в беду, вот в чем дело! Скорее всего он расшибся или с ним еще что-нибудь произошло!

– Понятно. Когда вы снова открыли их, доктор Янг? Когда я пришел к вам в следующий раз, они были открыты.

— Еще чего придумаешь? — насмешливо спросил Хэзэрд.

– Если это вас так интересует, я открыл их, когда гроза миновала. В семь часов или что-то около того.

Гэс вынул ружье и три раза подряд разрядил оба ствола. Не успело замолкнуть эхо, как им ответила целая вереница сигналов. Смысл сигналов был настолько очевиден, что даже недоверчивый Хэзэрд убедился: опередившему их альпинисту грозит серьезная опасность.

– Что вы сделали потом?

— Собирайся, Гэс, — закричал он, — а я займусь лошадьми. В конце концов наше путешествие оказалось не таким уж бесполезным! Теперь нам придется взобраться на Полукупол хотя бы для того, чтобы выручить этого парня! Где карта? Как нам добраться до Седла?

– Суперинтендент, сколько можно повторять одно и то же? Я снова вернулся на диван; снова лег и стал читать скучную книгу.

— «Конской тропой, что идет ниже Вернальских водопадов, — читал Гэс путеводитель, — турист, преодолев энергичным шагом милю пути, попадет к знаменитому Невадскому водопаду. Неподалеку от него возвышается во всей своей величавой красе Чаша Свободы».

– Вы не выходили из кабинета между семью и семью тридцатью?

— Пропусти эту чепуху, — нетерпеливо прервал его Хэзэрд. — Тропа-вот, что нас сейчас интересует.

– Нет, не выходил.

— Ага, вот оно где! «Следуя по тропе вдоль водопада, вы попадете к развилке. Левая дорога приведет вас к Малой Поземитской долине, Убежищу облаков и прочим достопримечательностям».

– Понятно. В таком случае, – спросил Хедли, – как случилось, что вы не слышали телефонного звонка?

— Стоп! Это нам подходит. Я нашел этот маршрут по карте,-снова прервал его Хэзэрд.-От Убежища облаков к Полукуполу отходит пунктирная линия. Значит, тропинка заброшена. Придется изрядно потрудиться, чтобы ее разыскать. На это уйдет день пути.

— Подумать только, что нам придется проделать такой путь, когда мы у самого подножья Купола,-жалобно сказал Гэс, глядя на вершину.

– Э-э-э?

— В Иоземитской долине — это не редкость, так что давай поторапливайся. Собирайся, да поживее!

Хедли был терпелив:

Привычные к походной жизни юноши всего за несколько минут погрузили свои пожитки на спины вьючных лошадей и сами вскочили в седла.

Лишь вечером, когда сгустились сумерки, они стреножили лошадей на горной лужайке у подножья Седла и принялись стряпать ужин, состоявший из кофе и грудинки. Сразу после ужина они разыскали неподалеку от своей стоянки лагерь злополучного незнакомца, обреченного провести эту ночь на крыше Купола, и только тогда, закутавшись в одеяла, легли спать.

– Единственная причина, заставившая меня в субботу нанести вам повторный визит, заключалась в том, что я не мог дозвониться до вас по телефону. Я пытался. Я звонил целых три минуты, и никто не ответил. Телефон стоит на письменном столе в вашем кабинете. Почему вы не сняли трубку?

Рассвет уже уступил место дню, когда юноши запыхавшись опустились на землю неподалеку от вершины Седла и принялись стаскивать башмаки. Когда они взглянули вниз, им показалось, что они находятся па крыше мира: даже снежные короны пиков Сиерры лежали где-то далеко под ними. По одну сторону-в полумиле от них — раскинулась Малая Иоземитская долина, по другую — в миле

На губах Ника по-прежнему играла слабая скептически-презрительная улыбка. Он насмешливо, чуть ли не глумливо покачал головой:

— Большая Иоземитская. Лучи солнца начинали припекать двух искателей приключений, но пропасть все еще окутывала ночная тьма. А над ними, купаясь в свете дня, вздымалась величественная окружность Купола.

— А что это? Для чего она тебе понадобилась? — спросил Гэс, указывая на фляжку в кожаном чехле, которую Хэзэрд засовывал в нагрудный карман.

– Мой славный полицейский. Вероятно, я спал.

— Для храбрости, разумеется,-последовал ответ. — Нам тут потребуется все наше мужество и еще немного сверх того. А вот это, — он многозначительно постучал по фляжке, — и обеспечит нам то, что требуется сверх.

— Неплохая мысль, — заметил Гэс. Трудно сказать, как они пришли к этой мысли, но они были молоды, и им предстояло разрезать еще немало страниц не присоединишься. Готов?

– Спали целых три минуты под телефонные звонки, тогда как телефон всего в шести футах от вашего дивана?

— Да!

– Или, возможно, – холодно сказал Ник, – я предпочел не отвечать. Да будет вам известно, что я не обязан снимать трубку даже ради таких высоких и могущественных господ, как вы. Мне было покойно на моем месте. Вот я и позволил ему звонить.

Гэс проворно пополз на четвереньках, цепко, как кошка, хватаясь за землю. По мере того, как Гэс продвигался, Хэзэрд осторожно отпускал веревку. Сначала Гэс двигался довольно быстро, но постепенно стал выдыхаться. Ему оставалось пятнадцать футов до крюка,-десять,-восемь, но теперь он двигался все медленнее и медленнее. Хэзэрд, следивший за ним из расщелины, сначала недоумевал, потом стал негодовать. Ведь дело-то было проще простого! Теперь Гэс был в пяти футах от крюка, еще одно мучительное усилие — и он в четырех футах. Но когда промежуток сократился до трех футов, он замер на месте. И даже не замер, а, подобно белке в колесе, удерживался на месте, лишь отчаянно цепляясь за скалу.

Попытка не удалась. Это было очевидно. Ему оставалось одно-спасаться. Он мгновенно перевернулся на спину, уперся пяткой в крошечное, не больше блюдца, углубление и сел. Мужество покинуло его. Лучи солнца проникли наконец в долину, и Гэса потрясла ужасающая глубина бездны.

– Значит, вы не слышали звонка?

— Лезь вперед, хватайся за крюк!-крикнул Хэзэрд, но Гэс лишь подкачал головой.-Не можешь? Тогда спускайся. И снова Гэс покачал головой.

– Нет, слышал.

На его долю выпало тяжелое испытание — сидеть на краю пропасти, рискуя каждую минуту свалиться. Но и Хэзэрду, который сейчас лежал в полной безопасности в расщелине, тоже предстояло выдержать испытание, хотя и несколько другого рода. Когда Гэс начнет сползать — а он вот-вот начнет — не увлечет ли Гэс за собой при падении Хэзэрда, удастся ли ему удержаться на месте? Вряд ли. Вот он лежит, казалось бы, в полной безопасности, а ведь на самом деле он обречен на смерть. И тут началось искушение. Почему бы ему не отвязать веревку? Тогда он в любом случае будет спасен. Это самый простой выход из положения. Кому нужно, чтобы погибли два человека там, где может погибнуть только один. Но фамильная гордость, честь и чувство собственного достоинства помогли ему преодолеть искушение. Он так и не отвязал веревку.

– Когда звонил телефон, сэр? В какое время?

— Спускайся! — приказал Хэзэрд, но Гэс словно окаменел. — Спускайся, не то я стащу тебя вниз, — пригрозил он и подергал веревку, чтобы показать, что не шутит.

— Не смей! — прошипел Гэс сквозь стиснутые зубы.

Последовала короткая пауза.

— Еще как посмею, если не спустишься! — Хэзэрд снова потянул за веревку.

– Откровенно говоря, я не старался запомнить. Я не посмотрел на часы, не желая вставать и…

Всхлипнув, Гэс начал спускаться, стараясь изо всех сил держаться подальше от пропасти. Хэзэрд — постоянно настороже — ловко и споро выбирал конец веревки, наслаждаясь своим хладнокровием. Когда веревка стала натягиваться, он постарался понадежнее укрепиться в расщелине. Рывок чуть не вытащил его, но он все же удержался на месте и очутился в центре полукруга, который Гэс, с веревкой в качестве радиуса, описал, приземлившись на самом краю южного выступа Седла. Через несколько секунд Хэзэрд протягивал ему флягу.

– Это не пойдет, – так резко сказал Хедли, что некоторые из присутствующих подскочили. – Я сам могу засвидетельствовать, что часы на письменном столе стоят циферблатом к дивану.

— Глотни сначала сам, — сказал Гэс. — Нет, ты. Мне уже не хочется.

– И тем не менее я не припомню.

— Да и мне что-то не хочется. — Видно, Гэс не очень верил в магические свойства бутылки. Хэзэрд спрятал бутылку в карман. — Ты продолжаешь игру, — спросил он, — или отступишься?

— Ни за что, — запротестовал Гэс, — не отступлюсь. В роду Лафи трусов еще не было. Если я и сплоховал там, наверху, так только на секунду: на меня нашло что-то вроде морской болезни. А теперь я пришел в себя и доберусь до самой вершины.

– Однако могли бы. Постарайтесь, сэр! Ведь это не трудно. Было это, скажем, ближе к семи или к семи тридцати?

— Ладно,-сказал Хэзэрд.-Только теперь ты оставайся в расщелине, а я тебе покажу, как это делается.

Но Гэс отказался. Он считал, что ему с его ста шестнадцатью фунтами веса гораздо легче вскарабкаться на ровную скалу, чем Хэзэрду, который весил сто шестьдесят пять фунтов, то что человек весом в сто шестьдесят пять фунтов скорее приостановит падение человека в сто шестнадцать фунтов, чем наоборот. Да и помимо всего прочего, у него уже был кое-какой опыт. Хэзэрд внял уговорам с большой неохотой.

В голосе Ника зазвучали визгливые ноты:

Вторая попытка увенчалась успехом — видно, Гэс не зря так уверовал в себя. Какой-то миг, правда, казалось, что его первая неудача повторится, но он напоследок поднатужился и ухватился за крюк, к которому так долго стремился. Хэзэрд по веревке быстро присоединился к нему. Следующий крюк был на расстоянии шестидесяти футов, но чуть не половину из них занимала неглубокая борозда, прорытая ледником еще в незапамятные времена. Без особого труда преодолев ее, Гэс закинул лассо на крюк. Теперь им казалось, — да так оно и было на самом деле, — что самая трудная часть пути осталась позади. Правда, склон в этом месте вздымался еще круче, зато почти все крюки тут уцелели — они располагались па расстоянии шести футов друг от друга, как будто были вбиты специально для юношей и только их и ждали. Даже лассо не понадобилось. Теперь им казалось детской забавой, стоя на одном крюке, забрасывать петлю на другой — и подтягиваться к нему по веревке. Бородатый, бронзовый от загара человек встретил их на вершине и горячо пожал им руки.

– Я не знал, что это так важно. Поэтому с сожалением повторяю вам, что не обратил внимания на время.

— А еще восхваляют разные там Монбланы!-воскликнул он и прервал свою речь, чтобы еще раз полюбоваться величественной панорамой. — Ведь нет ничего ни на земле, ни под землей, что могло бы сравниться с этим зрелищем.

– Если вы нам этого не скажете, – с бесконечным терпением проговорил Хедли, – то придется сказать нам. Продолжайте, Фелл.

Тут он спохватился и кинулся благодарить их. Нет, нет, он не расшибся и не поранился. Просто, забравшись на вершину, он по беспечности тут же выпустил из рук веревку, ну, а без нее опуститься невозможно. Они поняли его сигналы? Нет? Неужели? Тогда как же они…

— Мы поняли, что произошла беда, — прервал его Гэс, — по тому, как отчаянно вы стали сигналить, когда мы дали залп.

– В семь часов, – продолжал Фелл, обращаясь к Бренде, словно весь рассказ предназначался только для нее, – этот ваш Ник поднялся, как он говорит, чтобы открыть после грозы окна кабинета. Из своей дозорной башни он увидел, как вы вышли с корта и разделились на две группы. Он видел, как Дорранс и миссис Бэнкрофт пошли в одну сторону, а вы и Роуленд в другую. Он возликовал в душе: жертва сама шла ему в руки.

— Вы, должно быть, промерзли здесь ночью без одеял? — спросил Хэзэрд.

— Еще бы! Я до сих пор не отогрелся. — А ну-ка отхлебните, — сунул Гэс ему фляжку. Незнакомец посмотрел на него внимательно, потом сказал:

Дорранс скоро вернется – один.

— Видите этот ряд крюков, милый юноша? Раз уж я всерьез намереваюсь как можно скорее спуститься по ним, я вынужден отклонить ваше предложение. Очень вам за него благодарен, но принять его никак не могу.

Хэзэрд взглянул на Гэса и сунул фляжку обратно в карман. Но когда они пропустили сложенную вдвое веревку через последний крюк и спустились на Седло, он снова .вытащил фляжку.

Но я полагаю, что первым делом наш Ник принял одну меру предосторожности. Не считая Марию, которая готовила обед на первом этаже, дом был пуст. Тем не менее ему надлежало убедиться, что Роуленд уехал, а Бренда благополучно вернулась на кухню. Поэтому он отправился в спальню с окнами на улицу и выглянул наружу. Он увидел, или ему так показалось, что Роуленд садится в машину и уезжает. Увидел, как мисс Уайт бежит к дому. Но интересно, увидел ли он что-нибудь еще?

— А теперь, когда мы спустились, она нам и вовсе не понадобится, — произнес он решительно. — Да и вообще я пришел к выводу, что пить для храбрости не стоит. — Он взглянул на величественную вершину Купола.-Посмотрите, куда мы забрались без помощи бутылки.

Бренда с трудом сглотнула и впервые за все это время заговорила.

Вскоре туристы, гулявшие по берегу Зеркального озера, стали свидетелями удивительного явления природы-фляжка с виски, кометой пронесшись по небу, свалилась прямо на них. Возвращаясь в свой отель, они только и разговаривали, что о чудесах природы, в частности о метеоритах.



– Вы имеете в виду, – сказала она, – вы имеете в виду, что Хью поцеловал меня, перед тем как уехать?

Тайфун у берегов Японии

– Посмотрите на лицо этого человека, все посмотрите! – резко воскликнул доктор Фелл.



На утренней вахте пробили четыре склянки. Мы только что кончили завтракать, когда на бак поступило приказание вахтенным привести судно к ветру и лечь в дрейф, а всей остальной команде приготовиться к спуску шлюпок.

Но выражение, которое он заметил, мгновенно слетело с лица Ника: оно вновь было невозмутимо спокойно. Однако Хью, представив себе, как это лицо выглядывает из-за тюлевой занавески на погружавшуюся во тьму улицу, почувствовал, что не только жажда денег сделала из него тогда убийцу.

— Лево руля! Лево на борт! — крикнул штурман. — Марселя на гитовы! Бомкливер долой! Вынести кливер на ветер и опустить фок!

И вот наша шхуна «Софи Сезерлэнд» 10 апреля 1893 года легла в дрейф у берегов Японии, вблизи мыса Эримо.

– Итак, – продолжал доктор Фелл, – он решил, что все в порядке. Он незаметно вышел из дома и, неуклюже, но твердо ковыляя на костылях, спустился по подъездной дороге. Около гаража он встретил Фрэнка Дорранса, который возвращался от миссис Бэнкрофт. Время – около десяти минут восьмого. Под известным предлогом он заманил Дорранса сюда. Здесь он его и убил.

Потом наступили минуты спешки и суматохи. На шесть шлюпок пришлось восемнадцать человек. Одни взялись за лопари талей, другие отдавали найтовы; появились рулевые со шлюпочными компасами и анкерками с водой и гребцы с запасами провизии. Охотники, пошатываясь, волокли на себе по два-три дробовика, винтовку и тяжелый ящик с боеприпасами. Все это вместе с дождевиками и рукавицами вскоре было погружено в шлюпки.

Штурман отдал последние приказания, и мы на трех парах весел рванулись вперед занять предназначенное нам место. Мы находились в наветренной шлюпке, поэтому и гребки должны были делать длиннее, чем на остальных шлюпках. На первой, второй и третьей подветренных шлюпках вскоре поставили паруса, и они, пользуясь боковым ветром, пошли к югу и к западу. Шхуна продолжала идти, держась с подветренной стороны от шлюпок, чтобы в случае нужды мы могли бы располагать попутным ветром для возвращения на судно.

Доктор Фелл снова глубоко вздохнул.

Утро было великолепным, но наш рулевой, взглянув на восходящее солнце, опасливо покачал головой и многозначительно пробормотал: «Красно солнце поутру моряку не по нутру». И правда, солнце выглядело таким зловещим, что несколько резвившихся в небе легких кудрявых облаков, словно испугавшись его, куда-то поспешно скрылись.

– Минувшей ночью суперинтендент Хедли и я обсудили шесть пунктов, на основании которых мы окончательно установили способ, каким было совершено это «чудесное» убийство. Теперь я хочу обсудить их с вами.

На севере, подобно огромному чудовищу, вздымающемуся из пучины морской, высилась грозная черная вершина мыса Эримо. Зимний снег, еще не совсем растаявший под лучами весеннего солнца, покрывал ее большими блестящими заплатами, над которыми по пути к морю проносился легкий ветер. Трепеща крыльями, медленно взмывали вверх навстречу легкому бризу огромные чайки, но им нелегко было оторваться от воды, и еще с полмили касались поверхности волн их перепончатые лапы. Едва смолк вдали их гомон, как над водой появилась стая морских перепелов. Со свистом рассекая крыльями .воздух, они полетели туда, где развлекалась стая китов, тяжелое дыхание которых напоминало выхлоп парового двигателя. Хриплые, неприятные для слуха крики морского попугая встревожили нескольких котиков из той маленькой стаи, что шла впереди нас. Они умчались вдаль, делая по дороге такие прыжки и куль-биты, что почти целиком оказывались над водой. Медленно взмахивая крыльями, величественно парила над нами морская чайка, а на полубак, словно напоминая нам о родине, нахально уселся маленький английский воробей и, склонив набок голову, весело зачирикал. Шлюпки вскоре ворвались в самую гущу стаи котиков, и со всех сторон послышались выстрелы.

Прежде всего вставал вопрос: как Дорранса заманили на теннисный корт? Мы можем предложить вам нечто более убедительное, чем пари. Здесь вы можете нам помочь, мисс Уайт.

Ветер понемногу крепчал, и в три часа, когда, подняв на борт уже с десяток котиков, мы раздумывали над тем, продолжать ли охоту или идти обратно, на бизань-мачте шхуны подняли сигнал к возвращению. Это был верный признак того, что с усилением ветра начал падать барометр и что наш штурман тревожится за судьбу шлюпок.

– Я? – воскликнула Бренда.

Мы пошли на фордевинд, взяв на нашем парусе один риф. Стиснув зубы, сидел наш рулевой, крепко сжимая в руках кормовое весло, и попеременно бросал беспокойный взгляд то на шхуну, когда мы поднимались на гребень волны, то на гроташкот, а то и «а корму, где вздымаемая ветром темная рябь возвещала о приближении шквала или увенчанной шапкой пены целой лавины воды, которая грозила сокрушить нас. Веселым хороводом неслись в бешеной пляске высокие волны, выделывая самые причудливые фигуры и ожесточенно преследуя нас со всех сторон, пока какой-нибудь громадный вал ярко-зеленого цвета с молочно-белым гребнем не поднимался с трепещущей груди океана и не прогонял их прочь. Но через секунду они вновь появлялись, вытягиваясь и приседая по-новому. Они метались на солнечной дорожке, где волны, большие и малые, капли и брызги походили на расплавленное серебро, а вода теряла свой темно-зеленый цвет и превращалась в сверкающий поток только для того, чтобы тотчас же исчезнуть в бесконечном просторе угрюмой, непокорной стихии, грозные, темные волны которой вздымались вверх, разбивались и снова катились вдаль. Однако все это движение, сверкание и серебряный блеск вскоре исчезли вместе с солнцем, которое скрылось за тучами, мчавшимися по небу от вест-норд-веста-предвестниками грядущего тайфуна.

Доктор Фелл бросил на нее быстрый взгляд:

– Фактически вы уже помогли. В воскресенье я задал вам ряд вопросов о ваших привычках, хоть и не уверен, что вы помните свои ответы. Например! Вы часто играете здесь в теннис, не так ли?

– Ну… мы стараемся. Но…

Мы быстро добрались до шхуны, но на борт нас приняли последними. Через несколько минут с котиков были сняты шкуры, шлюпки и палубы вымыты, и мы, умывшись и переодевшись в сухое платье, сидели внизу в теплом кубрике, где нас ждал обильный горячий ужин. На шхуне поставили все паруса, так как нам предстояло пройти до утра семьдесят пять миль к югу, чтобы вновь очутиться возле лежбища котиков, от которых мы отстали за последние два дня.

– Совершенно верно! Но не так часто, как вам бы хотелось?

Мы несли первую вахту с восьми вечера до полуночи. Ветер вскоре почти достиг силы шторма, и наш штурман, по-видимому, вовсе не собирался спать этой ночью, так как непрестанно ходил взад и вперед по палубе. Через некоторое время марсели были взяты на гитовы и закреплены, а затем спущен и свернут и бом-кливер. Волнение на море стало нешуточным: волны перехлестывали через палубу, заливали ее и угрожали смыть шлюпки. Когда пробили шесть склянок, нам было приказано перевернуть шлюпки и наложить на них штормовые найтовы. Этим мы занимались, пока не пробили восемь склянок — нас сменила ночная вахта. Я сошел вниз последним и видел, как вахтенные на палубе начали крепить бизань. В кубрике все уже спали, за исключением нашего новичка — «каменщика», погибавшего от чахотки. Бешено раскачивающийся фонарь освещал кубрик бледным, дрожащим светом, превращая в золотистый мед капли воды на желтых дождевиках. Во всех углах, казалось, появлялись и исчезали черные тени, тогда как наверху, в самой носовой оконечности судна, позади оснований битенгов, спускавшихся от верхней палубы до нижней, где эти тени таились в засаде, подобно сказочному дракону у входа в пещеру, было черно, как в преисподней. Время от времени, когда шхуну качало сильнее обычного, свет, казалось, на мгновение проникал туда, чтобы тотчас же исчезнуть, и на носу становилось еще темнее и чернее, чем прежде. Рев ветра в снастях доносился до слуха приглушенно, как отдаленный грохот пересекающего эстакаду поезда или рокот набегающего на гальку прибоя. Зато волны с такой силой били в наветренный борт судна, что, казалось, разрывали бимсы и обшивку в клочья. Скрип и стоны шпангоутов, пиллерсов и переборок — такое напряжение испытывало судно — заглушали стоны умирающего, тревожно метавшегося на своей койке. Попытки фок-мачты вырваться из тисков палубных бимсов вызывали ливень водяной пыли, а вздохи ее пропадали в неистовстве шторма. Небольшие каскады воды струились по основаниям битенгов и, мешаясь с ручьями, стекавшими с мокрых дождевиков, бежали по нижней палубе, исчезая в главном трюме.

– Да.

Когда пробили две склянки ночной вахты — или, если говорить так, как говорят на суше, пробил час ночи, на баке загремела команда: «Все наверх! Убавить парусов!»

– Теперь скажите мне, – спокойно продолжал доктор Фелл, – доктор Николас когда-нибудь обещал вам сконструировать теннисный робот? По вашим словам, куклу, которая возвращала ваши подачи, чтобы вы могли играть в одиночку?

Соскочив с коек, сонные матросы кое-как напялили одежду, дождевики и морские сапоги и выскочили на палубу. Обычно, когда такое приказание приходится выполнять в холодную штормовую ночь, «Джек» угрюмо ворчит: «Кто не хотел бы продать ферму и уйти в море?»

Бренда не отрываясь смотрела на него.

Только на палубе, особенно после того как пришлось покинуть душный кубрик, по-настоящему чувствовалась сила ветра. Он, казалось, стоял стеной, не позволяя ни двигаться по уходящей из-под ног палубе, ни даже, когда налетали особенно свирепые порывы, дышать. Шхуна шла под кливером, фоком и гротом. Мы быстро спустили фок. Ночь была темной, и это порядком затрудняло нашу работу. Тем не менее, хотя свет луны и звезд не мог проникнуть сквозь толщу гонимых ветром штормовых облаков, природа отчасти сама помогала нам. Мягкий блеск исходил от поверхности океана. Каждый могучий вал, весь фосфоресцирующий и пылающий крошечными огоньками мириадов микроскопических животных, грозил обрушить на нас ливень огня. Все выше и выше, все тоньше и тоньше становился гребень волны по мере того, как она начинала изгибаться, готовясь к прыжку, а потом с грохотом обрушивалась через фальшборт массой мягкого сияния и тонн воды, которые сбивали матросов с ног, разбрасывая их в стороны, и оставляли в каждой щели, в каждой трещине дрожащие пятнышки огня, горящие до тех пор, пока их не смывала очередная волна, оставляя на их месте новые. Иногда несколько валов, один за другим, с лихорадочной поспешностью обрушивались на палубу, заполняя ее водой по самый фальшборт и тотчас исчезая через подветренные шпигаты.

– Да, обещал. В субботу я упомянула об этом Хью. Ник повторял свое обещание всю неделю. Он сказал, что, если все получится, она будет в человеческий рост и сможет работать, как настоящий игрок. Фрэнк очень загорелся этой идеей. Он все время торопил Ника, поскольку Фрэнк – первоклассный теннисист, и ему явно не хватало практики.

Чтобы зарифить грот, мы были вынуждены спуститься под ветер и идти с попутным штормом под одним зарифленным кливером. К тому времени, когда этот маневр был завершен, ветер усилился настолько, что судно .не могло лечь в дрейф. И мы полетели на крыльях шторма сквозь тьму и водяную пыль. Ветер заходил то с правого, то с левого борта, а один раз огромный вал ударил в корму шхуны, чуть не развернув ее к ветру. Когда наступил рассвет, мы убрали кливер, не оставив таким образом на судне ни одного поднятого паруса. Поскольку мы шли с попутным ветром, шхуна перестала принимать на себя воду носом, однако в средней части судна волны чередовались с лихорадочной поспешностью. Это был шторм без дождя, но сильный ветер наполнял воздух водяной пылью, которая поднималась на высоту салинга и резала лицо, словно ножом, сокращая видимость до сотни ярдов. Море стало темно-свинцовым; оно медленно перекатывалось длинными величественными валами, вершины которых ветер обращал в горы пены. Рыскание шхуны под порывами ветра увеличилось. Она то почти останавливалась, будто ей предстоял подъем на гору, то, поднявшись на гребень волны, кренилась вправо и влево, а потом выпрямлялась и замирала, словно испугавшись открывшейся перед ней зияющей бездны. Подобно лавине, устремлялась она вперед, когда море с кормы обрушивалось на нее силой тысячи стенобитных орудий, зарываясь носом по кат-балки в молочную пену, которая лезла на палубу со всех сторон: с носа, с кормы, через якорные клюзы и через поручни.

– Наш друг Ник никогда не делился с вами, каким образом он собирается сконструировать такую куклу?

Наконец ветер начал падать, и к десяти часам мы заговорили о том, чтобы привести судно к ветру. Мы миновали один большой парусник, две шхуны и четырехмачтовую баркентину и в одиннадцать часов, поставив спенкер и кливер, легли в дрейф, а еще через час мы снова лавировали против волны под всеми парусами, возвращаясь на запад, к тому месту, где находились котики.

– Нет.

Внизу двое матросов зашивали в парусину тело «каменщика», готовясь похоронить его по морскому обычаю. Так, вместе со штормом ушел из жизни «каменщик».

– Понятно, что нет, – сухо сказал доктор Фелл. – Ничего подобного он сконструировать не мог. Впрочем, ему этого и не требовалось, поскольку он имел репутацию великого изобретателя. Оставалось только убедить Дорранса, что он уже изобрел механизм.



Он встретил Дорранса у калитки. Он сказал Доррансу: «У меня родилась одна идея относительно вашей теннисной куклы, я знаю, как заставить ее работать. Но мне надо сделать точные замеры. Если тебе нужен такой робот, ты должен мне помочь, и помочь прямо сейчас». Ухватился бы Дорранс за это предложение? Думаю, что да.

Исчезнувший браконьер

Он пропустил Дорранса в калитку. Затем спокойно и без шума сделал так, чтобы им никто не помешал. Он вынул из кармана новый висячий замок и запер калитку во избежание неудобных свидетелей. Затем пошел к павильону, – доктор Фелл показал на него рукой, – и вынес оттуда некий предмет, который в тот субботний вечер пропал.



Поиски этого предмета ни в субботу вечером, ни в воскресенье утром ни к чему не привели. Его там не было; и тем не менее он должен иметься в любом хозяйстве. Мария, как нам известно, пользуется кортом для сушки белья. Нашлась бельевая корзина. В глубине павильона рядом с граблями стояли шесты для веревок. Но куда делась сама бельевая веревка?

— Они и слушать нас не будут. Нарушили границу — и все. Заберут нас и отправят на соляные копи. А дядя Сэм — как он об этом узнает? До Штатов ничего не дойдет. В газетах напишут: «Мэри Томас» исчезла со всем ее экипажем. Вероятно, попала в тайфун в Японском море». Вот что скажут газеты и люди. А нас отправят в Сибирь, на соляные копи. И хотя бы мы прожили еще пятьдесят лет, для всего мира, для родных и знакомых мы будем похоронены.

Доктор Фелл кивнул Хедли. Тот открыл чемодан, который принес с собой, и вынул свернутую бельевую веревку. Связка была большой и тяжелой, в ней было не меньше пятидесяти футов длины. На одном конце имелась деревянная ручка для крепления к шесту, но другой конец был растрепан, словно его отрезали ножом.

Так расценивал положение Джон Льюис, по прозвищу «Морской законник».

Доктор Фелл даже не взглянул на веревку.

В кубрике «Мэри Томас» обсуждался важный вопрос. Разговор начали подвахтенные. Матросы, несшие вахту, спустились к ним с палубы. В такую безветренную погоду всем, кроме разве рулевого — да и того удерживала на месте только дисциплина, — делать было нечего. Даже юнга, «Малыш» Рассел, пробрался вперед послушать, о чем идет речь.

– А теперь я хочу, чтобы вы внимательно посмотрели на корт. Мы столь часто видим такие корты, что забываем, как они устроены. Как держится эта проволочная ограда? На высоких железных столбах, расположенных на расстоянии примерно десять футов друг от друга и вкопанных глубоко в землю.

Судя по мрачным лицам моряков, положение было серьезным. Три месяца зверобойная шхуна «Мэри Томас» охотилась на котиков вдоль берегов Японии и севернее, в Беринговом море. Однако у азиатских берегов она вынуждена была прекратить охоту; здесь, в запретных водах, патрулировали русские крейсера, и котики могли спокойно выводить своих детенышей.

В субботу вечером, когда корт осветили прожектора, вы не заметили на нем причудливые тени? Если сейчас включить свет, мы увидим то же самое. Я человек довольно легкомысленный, и меня это заинтриговало. Весь корт был, как сито, испещрен тенями. Это оттого, что тени от железных столбов с каждой стороны корта – восточной и западной – встречаются в его центре. А раз так, то, значит, столбы по длине корта стоят точно друг против друга. И одна из этих теней пересекала ноги мертвого Фрэнка Дорранса.

Неделю назад начался штиль; шхуна попала в полосу густого тумана, который никак не рассеивался. Ветер был такой слабый, что едва поднимал легкую рябь на воде. Это само по себе было не так плохо, потому что зверобойные шхуны никогда не спешат, пока кругом котики; но беда заключалась в том, что проходившее в этом месте сильное течение относило «Мэри Томас» к северу. Таким образом, она пересекла границу и с каждым часом все дальше и дальше проникала в опасные воды, охраняемые русским медведем.

Никто не знал, как далеко отнесло шхуну. В течение всей недели не было видно ни солнца, ни звезд, и капитан не имел возможности провести необходимые наблюдения, чтобы определить местонахождение шхуны. В любой момент мог нагрянуть крейсер, и тогда команде не спастись от Сибири. Матросам «Мэри Томас» была хорошо известна судьба многих браконьеров, и их лица были мрачными не без причины.

У кого-то из присутствующих вырвался громкий сдавленный вздох.

— Ну, фройнде — громко сказал немец, рулевой одной из шлюпок, — швах дело. У нас такой улов, и все добыто честно, и на тебе: теперь на нас нападают русские, забирают наши шкуры и шхуну, а нас отправляют в Сибирь цу ден анархистен. Хорошенькое дельце!