– Это мы уже поняли, сэр, – сказал Эллиот и, обращаясь к Хардингу, добавил: – Да, в вас выстрелили, но ведь вас не убили, верно? Вы же живы? Перестаньте!

– Меня...

– Дайте-ка мне взглянуть. Ну-ка! – сказал Эллиот, беря Хардинга, смотревшего на него непонимающим, стеклянным взглядом, за плечи. – Слушайте, да вы даже не ранены! Рука у него дрогнула или еще что-то, но только пуля, видимо, едва задела кожу. Кроме ожога и поверхностной царапины у вас ничего нет, понятно?

– Неважно, – пробормотал Хардинг. – К чему жаловаться, надо смотреть на вещи прямо. Мужество, не так ли? Ха-ха-ха!

Хотя Хардинг как будто не слышал Эллиота и бормотал свои слова с отсутствующим видом, почти шутливо, Эллиот подумал, что мозг Хардинга, хотя и пораженный страхом, мгновенно осознал ситуацию, понял, что оказался на грани того, чтобы стать посмешищем, и в мгновение ока начал великолепно разыгрывать новую роль.

Эллиот остановил его.

– Может, осмотрите его? – спросил он у доктора Чесни.

– Чемоданчик, – сказал доктор Джо, глотая слюну и показывая рукой в сторону двери. – Черный чемоданчик. Мой чемоданчик. На столике в холле.

– Успеется, успеется! – дружелюбно сказал Хардинг.

Эллиот не мог не восхититься Хардингом, сидевшим сейчас на газоне и смеявшимся.

Легко сказать, но рана, пусть даже вызванная только ожогом пороха, должна была быть очень болезненной да и крови вытекло немало. Тем не менее, хоть и очень бледный, Хардинг выглядел совершенно иначе. Можно было подумать, что все происходящее искренне забавляет его.

– Стрелок из вас никудышный, доктор Джо, – заметил он. – Так вот промахнуться по неподвижной цели! Как ты думаешь, Марджори?

Марджори выскочила из машины и побежала к нему.

Доктор Чесни хотел последовать за нею, но вдруг остановился, весь дрожа и неподвижно глядя вперед.

– Господи! Не думаете же вы, что я сделал это нарочно, правда ведь?

– А почему бы и нет? – Хардинг засмеялся сквозь зубы. – Вот что значит, Марджори, не чувствовать меры в выпивке. – Глаза у него были широко раскрыты и неподвижны, но говорил он, похлопывая девушку по руке, почти весело. – Ладно, бросьте извиняться – я знаю, что вы не хотели этого сделать. Тем не менее, не слишком приятно, когда тебе стреляют в затылок.

Это было все, что услышал Эллиот, вернувшийся в дом за чемоданчиком доктора. Когда он возвратился, полный ужаса доктор Чесни задавал все тот же вопрос Боствику.

– Ведь вы же не верите, инспектор, что я это сделал нарочно?

Боствик ответил еще более угрюмо, чем обычно:

– Я не знаю, что вы собирались делать, сэр. Я знаю только то, что я сам видел. – Он показал рукой вверх. – Я стоял вон в том окне и видел, как вы вытащили из кармана револьвер, как приставили его к затылку мистера Хардинга и...

– Но это же была шутка. Револьвер не был заряжен!

– Вот как?

Боствик повернулся. Пуля застряла в левой колонне. Чисто случайно она прошла между Хардингом и Марджори, миновав ветровое стекло автомобиля и чудом миновав саму Марджори.

– Но он не был заряжен, – продолжал настаивать доктор Чесни. – Я присягнуть могу! Я же знаю. Я несколько раз нажимал на спусковой крючок. Он не был заряжен, когда мы были... – доктор умолк.

– Где?

– Это неважно. Да что вы серьезно верите, что я способен на нечто подобное? Я ведь стал бы тогда... – он на мгновенье заколебался, – убийцей.

Голос Чесни был полон такого недоумения и недоверия, что невольно заставлял поверить в его правдивость. В том, как он говорил, было что-то детское. Выражаясь метафорически, он напоминал человека, предложившего окружающим выпить с ним и получившего от всех отказ. Все в его лице – вплоть до усов и рыжеватой бородки – выражало растерянное удивление.

– Я несколько раз попробовал, – повторил доктор. – Он не был заряжен.

– Если в барабане был один патрон, – ответил Боствик, – вы его таким образом только подогнали на нужное место. Но дело не в этом, сэр. Что вы делали с заряженным револьвером?

– Он не был заряжен.

– Был или не был – зачем вам вообще понадобился револьвер?

Доктор Чесни открыл и снова закрыл рот.

– Это была шутка, – сказал он.

– Шутка?

– Ну да, шутка.

– У вас есть разрешение на револьвер?

– Ну, строго говоря, нет. Но я могу запросто его получить, – ответил доктор, внезапно становясь агрессивным. Он выставил свою бородку вперед. – Что за глупости? Если бы я хотел кого-то застрелить, неужели я стал бы дожидаться, пока мы остановимся перед самым домом, на глазах у всех? Какая чушь! И, хуже того, вы что хотите, чтобы раненый умер? Он же кровоточит, как недорезанный поросенок. Оставьте меня в покое! Дайте мне мой чемоданчик. Пойдемте в дом, Джордж, друг мой! Если вы мне все еще доверяете...

– Что ж, – ответил Хардинг. – Рискну.

Хотя Боствик был вне себя, он не стал им мешать. Эллиот заметил, что доктор Фелл вышел из дома, разминувшись с Чесни и Хардингом в дверях.

Боствик повернулся к Марджори.

– Ну, мисс Марджори...

– Что? – холодно ответила девушка.

– Известно вам, для чего ваш дядя имел при себе револьвер?

– Он уже сказал, что это была шутка. Вы же знаете дядю Джо.

Вновь Эллиот никак не мог понять ее поведение. Она прислонилась к автомобилю и старательно пыталась счистить несколько крошек гравия, прилипших к туфлям. На Эллиота она бросила лишь короткий взгляд.

Заметив, что Боствик готов взорваться, Эллиот вмешался в разговор.

– Вы все время были сегодня вместе со своим дядей, мисс Вилс?

– Да.

– Где вы были?

– На прогулке.

– Где именно?

– Просто... на прогулке.

– Заезжали куда-нибудь?

– В пару баров. И к профессору Инграму.

– Раньше вы когда-нибудь видели у своего дяди этот револьвер?

– А это вы у него самого спросите, – тем же резким тоном ответила Марджори. – Я тут ничего не могу сказать.

Лицо Боствика ясно выражало: \"Так-таки и не можешь, черт тебя побери!\", но он сдержался.

– Можете вы это сказать или не можете, – громко проговорил он, – но, полагаю, вам интересно будет знать, что у нас есть пара вопросов... относящихся к вам самой... на которые вы сможете ответить.

– О!

Лицо доктора Фелла, стоявшего за спиной Боствика, налилось кровью. Он уже раздул щеки, чтобы разразиться потоком слов, но его вмешательства не понадобилось. Оно пришло с другой стороны. Верная Памела отворила дверь, высунула голову, быстро пошевелила губами, не произнеся ни слова, и вновь затворила дверь.

Кроме Марджори, ее заметил только Эллиот. Два голоса прозвучали почти в унисон.

– Значит, вы обыскивали мою комнату? – сказала Марджори.

– Значит, вот как вы это делали! – сказал Эллиот.

Если бы он специально подыскивал слова, способные заставить ее вздрогнуть, он не мог бы придумать ничего лучше. Резко повернув голову, – Эллиот заметил, как сверкнули ее глаза – Марджори быстро спросила:

– Что я делала?

– Читали мысли. На самом деле вы читали движения губ.

Марджори явно смутилась, но уже через мгновенье ответила даже не без некоторого ехидства:

– А! Это когда вы обозвали бедного Джорджа \"грязной свиньей\"! Да, да, да. У меня немалый опыт чтения по губам. Пожалуй, это то, что я умею делать лучше всего. Меня научил один старик, когда-то работавший здесь, он живет в Бате и...

– Его зовут Толеранс? – спросил Фелл.

Как потом признался Боствик, в этот момент он пришел к выводу, что доктор Фелл рехнулся. Правда, еще полчаса назад Фелл казался вполне нормальным, к тому же Боствик после дел \"Восьмерки Пик\" и \"Уотер-фол Меннор\" всегда с уважением относился к доктору. Однако во время разговора в спальне Марджори Вилс что-то, видимо, расстроилось в мозгу Фелла. Трудно даже с чем-то сравнить то почти злорадное удовольствие, с которым он произнес имя Толеранс.

– Его зовут Генри С. Толеранс? Он живет на Эйвон Стрит? Работает официантом в отеле \"Бо Неш\"?

– Да, но...

– До чего же чертовски мал этот мир!-сквозь зубы проговорил доктор Фелл. – Никогда еще эта обычная фраза не была так к месту. – Сегодня утром я рассказывал моему другу Эллиоту об этом превосходном официанте. Именно от него я впервые и услышал об убийстве вашего дяди. Будьте благодарны Толерансу, мисс Вилс, не забывайте о нем, посылайте ему пять шиллингов на рождество. Он это заслужил.

– О чем, черт возьми, вы говорите?

– О том, что благодаря ему мы будем знать, кто убил вашего дядю, – уже серьезным тоном сказал Фелл. – А, точнее говоря, получим доводы этого.

– Надеюсь, вы не верите в то, что это сделала я?

– Я знаю, что это были не вы.

– И знаете, кто это сделал?

– Знаю, – наклонив голову, ответил доктор.

В течение мгновенья, показавшегося страшно долгим, она неподвижно глядела на него, а потом каким-то неуверенным движением перегнулась через борт автомобиля и взяла с сиденья свою сумочку.

– Вы верите ему? – спросила она внезапно, кивнув головой Боствику и Эллиоту.

– Наша вера, – ответил Боствик, – не имеет к делу никакого отношения. Зато инспектор, – он взглянул на Эллиота, – приехал сюда, заметьте, с целью задать вам несколько вопросов.

– Насчет шприца?

Дрожь пальцев, казалось, овладела теперь всем телом Марджори. Она не отрывала взгляда от замка своей сумочки, нервными движениями то открывая его, то закрывая; голова была опущена так низко, что поля серой фетровой шляпы совсем закрывали лицо.

– Полагаю, что вы обнаружили его, – сказала она, кашлянув. – Я сама нашла его сегодня утром. В двойном дне шкатулки. Я хотела избавиться от него, но ничего не смогла придумать. Как бы я смогла это сделать? Как убрать его в какое-нибудь другое место без страха, что кто-нибудь увидит меня при этом? Моих отпечатков пальцев на нем нет и, вообще, на нем нет никаких отпечатков пальцев, потому что я вытерла его. Но это не я положила его в шкатулку. Не я.

Эллиот вынул из кармана конверт и открыл его так, чтобы она могла видеть содержимое.

Марджори не глядела на Эллиота. Какая-то душевная связь между ними оборвалась, словно ее никогда и не существовало.

– Это тот шприц, мисс Вилс?

– Да, тот. По-моему, тот.

– Он принадлежит вам?

– Нет. Моему дяде Джо. Во всяком случае, он такой же, как те, которыми пользуется дядя, и на нем та же фабричная марка \"Картрайт и К0\".

– А нельзя ли, – устало проговорил доктор Фелл, – на минутку забыть об этом шприце? Изгнать его из наших голов? К черту этот шприц! Какая разница, что на нем написано, чей он и как он мог попасть в шкатулку, пока мы не знаем, кто его туда спрятал? Уверяю вас, никакой. Зато, если мисс Вилс верит в то, что я сказал ей пару минут назад, – он пристально посмотрел на нее, – она могла бы рассказать нам о револьвере.

* * *

– О револьвере?

– Я имею в виду, – объяснил доктор, – что вы могли бы рассказать, где вы, Хардинг и доктор Чесни были сегодня днем.

– Разве вы не знаете?

– Не знаю, сто чертей! – прорычал, делая страшную мину, доктор Фелл. – Я же могу ошибаться. Все мои выводы основаны на общем впечатлении. Хотя можете назвать меня ослом, но есть и кое-какие вещественные доводы.

Приподняв трость, он показал на белую гвоздику, валявшуюся на гравии, ту самую гвоздику, которую доктор Чесни вынул из своей петлицы. Затем Фелл опустил трость и коснулся ею туфли Марджори. Та инстинктивно отдернула ногу, но одна из белых крупинок, казавшихся издали частичками гравия, уже прилипла к кончику трости.

– Разумеется, вас не осыпали конфетти, – сказал доктор. – Но я помню, что мостовая у дверей мэрии на Кастл Стрит усыпана ими. А сегодня сырой день... Чего ради мне приходится говорить все это? – добавил он сердито.

Марджори утвердительно кивнула.

– Да, – спокойно сказала она. – Сегодня днем мы с Джорджем поженились в мэрии Бристоля.

Никто не ответил ей. В наступившей тишине слышались только отзвуки голосов, доносившихся из дома. Марджори заговорила вновь.

– У нас было специальное разрешение. Мы получили его позавчера. – Ее тон немного изменился. – Мы собирались... мы собирались в течение года хранить все в секрете. – Она заговорила еще громче. – Нораз уж мы очутились среди таких проницательных детективов и раз уж мы – такие бездарные преступники, что все равно не можем ничего скрыть, то так тому и быть.

Боствик глядел на нее с искренним изумлением.

– Но послушайте, – недоверчиво проговорил он. – Господи! Я не верю. Не могу поверить. Верно, я считал, что вы немного с причудами – не будем сейчас спорить на эту тему – но я никогда не думал, что вы способны на такое. Или что доктор вам это позволит. Не понимаю.

– Вы, кажется, не сторонник брака, мистер Боствик?

– Сторонник брака? – повторил Боствик, словно смысл этих слов не доходил до него. – Когда вы решили пожениться?

– Мы еще раньше наметили именно этот день. Решили, что оформим гражданский брак, потому что Джордж терпеть не может всякие церемонии и шум. А тут умер дядя Марк и я чувствовала себя так... так... в общем, как бы то ни было, мы решили, что сегодня утром все равно поженимся. У меня были свои причины. Говорю вам – у меня были свои причины! Она почти кричала.

– Черт возьми! – сказал Боствик. – Чего-то я тут не понимаю. Я же вашу семью знаю уже шестнадцать лет. И честно скажу вам: не ожидал, чтобы доктор уступил вам и согласился на ваш брак, когда мистер Чесни еще даже не похоронен!

Марджори сделала шаг назад.

– Ладно, – сказала она со слезами на глазах, – значит, никто не собирается поздравить меня или хотя бы пожелать счастья?

– Я желаю вам счастья, – сказал Эллиот. – Вы это знаете.

– Миссис Хардинг, – серьезно проговорил доктор Фелл, а Марджори вздрогнула, услышав еще не привычное для себя имя. – Приношу вам свои извинения. Мое отсутствие чувства такта настолько известно, что было бы странно, если бы оно не проявилось и теперь. Я желаю вам счастья. И не только надеюсь – обещаю вам, что вы будете счастливы.

Поведение Марджори вновь резко изменилось.

– Боже, как мы сентиментальны! – с иронией проговорила она. – И этот грубиян-полицейский, – она посмотрела на Боствика, – который внезапно вспомнил, как давно он знает мою семью или, по крайней мере, семью Чесни – как бы ему, тем не менее, хотелось бы надеть мне веревку на шею. Я вышла замуж. Правильно. Я вышла замуж. У меня были на то свои причины. Может быть, вы их не понимаете, но они были.

– Я сказал только... – начал Эллиот.

– Забудьте о том, что вы сказали, – перебила его Марджори. – Все говорили то, что считали нужным сказать. Так что можете продолжать расхаживать вокруг – довольные и надутые, как совы. Или как профессор Инграм. Надо было вам видеть его мину, когда мы приехали к нему и попросили быть свидетелем. Нет, нет, что вы! Словно ему что-то ужасное предложили. Даже притвориться не смог как следует. Впрочем, вас ведь интересует только револьвер, не так ли? Пожалуйста! Это и впрямь была только шутка. Возможно, чувство юмора у дяди Джо не слишком утонченное, но, по крайней мере, он сохраняет его, когда у других оно начинает полностью отказывать. Дядя Джо решил, что это будет отличной шуткой. Притвориться, будто речь идет о, как он выразился, \"браке под мушкой пистолета\". Идея была в том, чтобы держать револьвер так, чтобы никто, кроме нас, не смог его увидеть, и притвориться, что только так он и может заставить Джорджа сделать меня законной женой.

Боствик прищелкнул языком.

– О! – пробормотал он с облегчением. – Что же вы раньше молчали? Вы хотите сказать...

– Нет, не хочу, – почти нежным тоном перебила его Марджори. – Что вы за мастер портить великолепные драматические эффекты! Я-то собиралась заявить, что вышла замуж, чтобы не быть повешенной за убийство, а вы считаете, что это сделано всего-навсего, чтобы покрыть грех. Просто изумительно! – Насмешка в ее голосе стала еще заметнее. – Нет, инспектор. Несмотря на все те качества, которые вы мне приписываете, я вынуждена буду удивить вас: моя девичья чистота, как вы бы это назвали, все еще осталась нетронутой. Что за жизнь! Во всяком случае, не сильно переживайте. Вы хотели узнать о револьвере и я рассказала асе, что мне известно. Как попал в него патрон, я не знаю – вероятно, по небрежности дяди Джо, но это была чистая случайность и никто не собирался никого убивать.

Вопрос доктора Фелла прозвучал очень вежливо:

– Вы так полагаете?

Несмотря на всю свою сообразительность, Марджори в первый момент не поняла.

– Вы хотите сказать, что рана, полученная Джорджем, не была... – начала она. – Не хотите же вы сказать, что убийца вновь принялся за работу?

Доктор Фелл наклонил голову.

Начало темнеть. Холмы на востоке уже посерели, но на западе, с той стороны, куда выходили окна музыкального салона, кабинета и спальни Вилбура Эммета, небо еще горело огнем. В одном из этих окон, – рассеянно подумал Эллиот, – в ту ночь появилась голова доктора Чесни.

– Я вам еще нужна? – тихо спросила Марджори. – Если нет, разрешите мне, пожалуйста, уйти.

– Ну, конечно, – ответил Фелл. – Однако, попозже вы еще нам понадобитесь.

Эллиот почти не заметил, как ушла Марджори, а трое мужчин остались молча стоять возле пробитой пулей колонны. Позже Эллиоту стало казаться, что именно-зрелище сверкающих в лучах заката окон заставило открыться какое-то окошечко в его мозгу. А, может быть, его умственный паралич сняла встряска, вызванная рассказом Марджори. В его голове словно освободилась, и с треском поднялась какая-то шторка. И во внезапно окружившем его свете Эллиот проклинал и самого себя и все, что творилось вокруг него. Теперь и А, и В, и С четко вписывались в схему, вырисовавшуюся в его мозгу. До сих пор он вел себя не как детектив, а как безнадежный тупица. Каждый раз, когда возникала возможность сбиться с правильного пути, он-таки сбивался с него. Каждый раз, когда факты можно было истолковать ошибочно, он так и делал. И если человеку случается раз в жизни вести себя как полному идиоту, это был как раз тот случай. Но теперь...

Доктор Фелл повернулся к нему. Эллиот почувствовал на себе взгляд маленьких, проницательных глазок доктора.

– Ага! – внезапно проговорил Фелл. – Поняли, не так ли?

– Да, доктор. Думаю, что понял. Эллиот погрозил кулаком куда-то в воздух.

– А если так, – мягко сказал Фелл, – не лучше пм вернуться в гостиницу и спокойно все обсудить? Не возражаете, Боствик?

Эллиот вновь начал проклинать себя, перебирая мысленно все промахи, и настолько погрузился в свои мыслиг что едва слышал мелодию, которую насвистывал доктор, пока они шли к автомобилю. Под эту мелодию легко было идти. Собственно говоря, это был \"Свадебный марш\" Мендельсона, только никогда раньше у него не было такого звучания: мрачного и рокового.

В восемь вечера, когда четверо мужчин уселись перед горящим намином в номере Эллиота, доктор Фелл начал свою речь.

– Сейчас мы знаем, – сказал он, подняв руку и загибая палец при каждом новом утверждении, – кто убийца, как он действовал и почему он действовал именно так. Мы знаем, что вся серия преступлений – дело рук одного человека, действовавшего без соучастников. Мы знаем вес улик, свидетельствующих против него. Его вина говорит сама за себя, Боствик одобрительно хмыкнул, а майор Кроу удовлетворенно кивнул.

– Полностью согласен с вашей теорией, – сказал он. – Меня просто дрожь берет, когда я думаю, что такой человек живет среди нас!..

– И портит все вокруг, – добавил Фелл. – Совершенно верно. Именно это так сбило с толку Боствика. Влияние этого человека загрязняет все, к чему бы он ни прикоснулся, каким бы безобидным оно ни было само по себе. Стало невозможным выпить чашку чаю, проехаться в машине или купить катушку пленки без того, чтобы это влияние в какой-то форме не исказило ваш поступок. Оно превратило этот спокойный уголок мира в ад. Оружие стреляет в саду дома, обитатели которого раньше изумились бы при одном виде револьвера. На улицах бросают камнями. Причудливая идея возникает в мозгу начальника полиции, а другая – в мозгу старшего инспектора. И все это обязано влиянию всего лишь одного человека.

Доктор Фелл вытащил часы и положил их перед собою на стол. Затем он аккуратно набил свою трубку, закурил и заговорил снова.

– Пока вы еще раз обдумаете имеющиеся у нас улики, мне хотелось бы поучи... гм!.. обсудить с вами искусство отравителя и познакомить вас с некоторыми данными.

Прежде всего, поскольку это имеет прямое отношение к данному случаю, я хотел бы выделить одну определенную группу преступников. Как ни странно, я никогда не встречал подобной классификации, хотя черты этих преступников настолько схожи, что каждого из них можно принять за более или менее удачную копию другого. Их отличительная черта – доведенное до предела лицемерие. Я говорю о мужчинах-отравителях.

Женщины-отравительницы, видит бог, достаточно опасны, но мужчины представляют для общества еще большую угрозу, если учесть их способность к обобщению, готовность добиваться своей цели, используя мышьяк или стрихнин, умение и в преступлении использовать принципы коммерции. Они образуют немногочисленную, но печально знаменитую группу, даже лица их кажутся похожими друг на друга. Конечно, есть исключения, которые не входят ни в какую категорию: например, Седдон. Но взяв наугад дюжину самых известных экземпляров, мы найдем одну и ту же маску на лице и один и тот же изъян в мозгу. Наш убийца из Содбери Кросс как нельзя лучше подходит к этой группе.

Во-первых, все это люди, обладающие некоторым воображением, образованием, даже культурой. Об этом говорят и их профессии. Пальмер, Притчард, Лемсон, Бьюкенен и Крим были врачами, Ричсон – священником, Уэйнрайт – артистом, Армстронг – адвокатом, Гох – химиком, Уэйт – зубным врачом, Вакьер – изобретателем, Карлайль Харрис – студентом-медиком. Это сразу же привлекает к ним наш интерес.

Нас не интересует безграмотный бродяга, прикончивший своего ближнего на каком-нибудь постоялом дворе. Нас интересует преступник, отлично осознающий то, что он делает. Естественно, я меньше всего собираюсь отрицать, что большинство (если не все) из названных мною были скотами. Но это были скоты с привлекательными манерами, живым воображением, первоклассными способностями театрального артиста, некоторые из них поражают нас изобретательностью.

Доктора Джордж Харви-Лемсон, Роберт Бьюкенен и Артур Уоррен Уэйт совершили свои преступления, соответственно, в 1881, 1882 и 1915 году. В то время детективный роман был еще в пеленках, но их методы словно списаны со страниц какой-нибудь книжки.

Доктор Лемсон убил своего восемнадцатилетнего племянника, добавив в одну из долей торта отравленный аконитином изюм. Он дошел до того, что разрезал торт в присутствии юноши и директора колледжа, где тот учился. Все трое съели за чаем по куску торта, и Лемсон доказывал свою невиновность тем, что никто, кроме юноши, не почувствовал себя плохо. По-моему, я читал о подобном трюке в какой-то книжке.

Доктор Бьюкенен отравил свою жену морфием. Морфий – яд, присутствие которого может легко (и он это знал) установить любой врач по сужению зрачков, которое он вызывает у жертвы. Учитывая это, доктор Бьюкенен добавил к морфию немного атропина, чем предотвратил сужение зрачков, и в результате какой-то врач подписал свидетельство о естественной смерти. Мысль была блестящей и все прошло бы безупречно, если бы Бьюкенен сам не проговорился одному из своих друзей.

Артур Уоррен Уэйт, ребячливый и веселый преступник, пытался убить богатых родителей своей жены с помощью бацилл туберкулеза, пневмонии и дифтерита. Метод оказался слишком медленным и, в конце концов, он обратился к более грубым ядам, но первая попытка была сделана как-никак с помощью туберкулезных бацилл, которые он закапал тестю в нос.

Доктор Фелл сделал паузу.

Он втянулся в тему и глядел на собеседников с сосредоточенно серьезным видом. Будь здесь старший инспектор Хедли, он уж точно попросил бы держаться поближе к делу, но Эллиот, майор Кроу и Боствик одобрительно кивали, соображая про себя, как все эти детали могут подходить к убийце из Содбери Кросс.

– Так вот, – заговорил снова Фелл, – какова первая и самая характерная черта отравителя? Вот она: как правило, в своем кругу он пользуется репутацией отличного, веселого человека, настоящего, готового помочь друга. Иногда они сами хвастаются мелкими нарушениями в области строгого соблюдения религиозных обрядов или даже правил хорошего тона, но друзья легко прощают им подобные огрехи – ведь, в конце концов, это такие приятные люди.

Томас Уэйнрайт, отравлявший людей пачками, чтобы получать за них страховки, был одним из самых гостеприимных людей прошлого века. Вильям Пальмер сам не пил, но для него не было большего удовольствия, чем угощать своих друзей. Священник Кларенс Ричсон из Бостона очаровывал паству всюду, где ему приходилось быть. Доктор Эдвард Притчард с большой лысой головой и пышной каштановой бородой был идолом всего Глазго. Вы видите, как все это подходит к человеку, с которого мы хотим сорвать маску?

Майор Кроу кивнул.

– Да, – проговорил Эллиот. Словно чей-то призрак прошел по освещенной огнем камина комнате \"Синего Льва\".

– С другой стороны, в их характерах как оборотная сторона медали и, может быть, как их неотъемлемая часть имеется такое безразличие к чужой боли, такое ледяное бесстрастие, которое с трудом укладывается в нашем воображении. Нас поражает не столько их безразличие к смерти, сколько безразличие к той боли, к тем страданиям, которые они причинили. Все мы знаем знаменитый ответ Уэйнрайта. \"Почему вы отравили мисс Аберкромби?\" – \"Честное слово, не знаю – разве что у нее были слишком толстые щиколотки\".

Разумеется, его слова были хвастовством, но они дают правильное представление о том, как эти люди ценят человеческую жизнь. Уэйнрайту нужны были деньги – само собой, кто-то был обязан умереть из-за этого. Пальмер нуждался в наличных, чтобы играть на скачках – следовательно, его жене, брату и друзьям пришлось получить по дозе стрихнина. Это было чем-то само собой разумеющимся. Каждый из них \"вынужден был так поступить\". Кларенс Ричсон со слезами на глазах отрицал, что женился на мисс Эдмандс ради ее денег или положения. Но свою бывшую любовницу он отравил цианистым калием, чтобы она не приставала к нему. Сентиментальный доктор Эдвард Притчард мало что материально выиграл, убив жену, которую он больше четырех месяцев отравлял небольшими дозами каломеля, и получил каких-нибудь несколько тысяч, ликвидировав своего тестя. Он, однако, хотел быть свободным. Он \"вынужден был так поступить\".

Это приводит нас к еще одной характерной черте отравителя: его невероятному тщеславию.

Эта черта есть у всех убийц, но у отравителей она развита особенно сильно. Они гордятся своей сообразительностью, своими способностями, внешностью, манерами. Почти каждый из них считает себя незаурядным актером – и многие действительно ими были: Притчард, открывающий гроб, чтобы в последний раз поцеловать губы своей отравленной жены; Карлайль-Харрис, обсуждающий со священником вопросы связи между наукой и религией по дороге к электрическому стулу; возмущение, разыгранное Пальмером в момент его ареста: нет числа этим театральным сценам, и корень их лежит в тщеславии.

Это тщеславие может и не проявляться внешне. Отравитель может быть кротким человеком с голубыми глазами и лицом ученого, как адвокат Герберт Армстронг, убивший жену и пытавшийся с помощью мышьяка ликвидировать своего конкурента. Тем сильнее это тщеславие прорывается наружу во время допросов или на суде. И ни в чем не проявляется тщеславие мужчины-отравителя сильнее, чем в его власти (или в том, что кажется ему властью) над женщинами.

Все они обладали или верили, что обладали, такой властью. Была она у Армстронга; Уэйнрайт, Пальмер и Притчард пользовались ею, совершая свои преступления. Даже косой Нейл Кри верил, что она у него есть. Она выступает рядом с самодовольством и непрерывным хвастовством, лежащим в основе всего, что они делают. Трудно придумать более гротескное зрелище, чем то, которое представлял во время суда Жан Пьер Ваккер – отравитель из Байфлита, посылавший вокруг обольстительные улыбки, поглаживая свои сальные бакенбарды. Ваккер отравил стрихнином хозяина гостиницы, твердо веря, что донжуанские способности помогут ему завоевать жену жертвы – разумеется, вместе с гостиницей. После оглашения приговора его пришлось тащить волоком, в то время как он кричал: \"Je demande Justice\" и, весьма вероятно, и впрямь считал, что с ним поступили несправедливо.

По сути дела, мы видим, что все эти отличные парни убивали ради денег.

Не спорю, Крим был исключением, но он был психически болен и его безумные претензии нельзя принимать слишком всерьез. Однако в основе преступлений всех остальных лежала жажда денег, жажда добиться более удобного места в жизни. Даже когда кто-то из них убивал свою жену или любовницу, он делал это потому, что та стала препятствием для его таланта, служила помехой к тому, чтобы найти другую, более богатую. Если бы не она, он мог бы жить припеваючи, мог бы стать выдающейся личностью. Каждый из них считает себя центром вселенной, перед которым весь мир в долгу. А потому любой, ставший для него препятствием, – жена, любовница, тетка, сосед, просто какой-нибудь Джон Смит – должны умереть. Это изъян в их мозгу, и вы согласитесь, что такой же изъян мы наблюдаем в мозгу убийцы из Содбери Кросс.

Майор Кроу, задумчиво глядевший в огонь, кивнул и проговорил, обращаясь к Эллиоту:

– Это верно. Вы это доказали.

– Да, сэр. Полагаю, что так.

– Все, что ни делал этот мерзавец, только увеличивает мое желание увидеть его на виселице, – сказал майор. – Даже сама причина, по которой он потерпел поражение, если я правильно ее понял. Вся его затея провалилась потому, что...

– Она провалилась потому, что он хотел опровергнуть всю историю криминалистики, – закончил доктор Фелл. – А это, поверьте мне, не удавалось еще никому.

– Одну минутку! – воскликнул Боствик. – Тут я что-то вас не понимаю.

– Если, у вас когда-нибудь возникнет искушение совершить убийство с помощью яда, – невероятно серьезно проговорил Фелл, – запомните следующее: из всех форм убийства труднее всего безнаказанно отравить человека.

Майор Кроу удивленно посмотрел на доктора и запротестовал:

– Послушайте, вы хотели сказать \"легче всего\", не так ли? Вы сами знаете, что я – человек, не слишком склонный к фантазиям. Однако по временам я спрашиваю себя... ладно, так уж и быть, сознаюсь – о чем! Каждый день вокруг нас умирают люди – предполагается, что естественной смертью, свидетельство врача и все такое прочее... но кто знает, причиной скольких из этих смертей является преступление? Мы этого не знаем.

– Ох! – воскликнул доктор Фелл и глубоко вздохнул.

– Что означает ваше \"ох\"?

– Означает, что я не один раз слышал уже об этом, – ответил доктор. – Быть может, вы правы. Мы этого не знаем. Я хочу лишь подчеркнуть: мы этого не знаем. А в результате логика вашего рассуждения становится настолько странной, что голова кругом идет. Предположим, в вашем графстве за год умирает сто человек. Вы туманно подозреваете, что некоторые из них могли быть отравлены. И только потому, что у вас возникло такое подозрение, вы утверждаете, что отравлять людей – дело легкое. То, что вы говорите, не исключено; быть может, кладбища отсюда и до Огненной Земли полны трупов, взывающих об отмщении, но, черт побери, нужны какие-то доводы, прежде чем утверждать, что это правда!

– Ладно, а какие же доводы говорят в пользу вашего утверждения?

– Если проанализировать, – очень мягко проговорил Фелл, – те единственные случаи, которые мы можем использовать для доказательства – я имею в виду случай, когда в трупе были обнаружены следы яда – легко видеть, что совершить отравление безнаказанно чрезвычайно трудно – почти всегда убийцу удавалось обнаружить.

Я хочу сказать, что убийца тут по самой своей природе обречен с самого начала. Он не может, просто не в состоянии остановиться. Успешно отравив один раз, он продолжает отравлять без устали вплоть до рокового конца. Вспомните список, который я вам приводил. Он говорит сам за себя. Вы или я можем застрелить, заколоть кинжалом или задушить человека, но никто из нас не играется непрерывно с блестящим револьвером, сверкающим новеньким кинжалом или дубиной. А это ведь именно то, что делает отравитель.

С первого же шага он рискует. Обычный убийца рискует однажды, отравитель же идет на тройной риск. В отличие от выстрела или удара кинжалом, работа отравителя не кончается на том, чтобы дать жертве яд. Ему необходимо не допустить возможности того, что жертва проживет достаточно долго, чтобы разоблачить его: большой риск. Ему необходимо доказать, что он не имел ни возможности, ни причины отравить жертву: смертельный риск. И наконец ему необходимо раздобыть яд, не оставив при этом улик... быть может, самый большой риск из всех трех.

То и дело повторяется все та же невеселая история. Некто Икс умирает при подозрительных обстоятельствах. Известно, что у Игрек были причины желать смерти Икс и была возможность его отравить. При вскрытии обнаруживают яд. Теперь достаточно установить факт покупки яда мистером Игрек и как неизбежное следствие дальше будет арест, суд, приговор и последняя прогулка в тюремный двор на рассвете.

Так вот, наш друг из Содбери Кросс знал все это. Для этого не нужно быть знатоком криминалистики, достаточно читать газеты. Однако, зная все это, он решил создать такой план убийства, который позволил бы избежать риска всех трех видов при помощи, так сказать, тройного алиби. Он попытался сделать то, что не удавалось еще ни одному преступнику. И он потерпел поражение, потому что достаточно интеллигентный человек, как любой из вас, способен проникнуть в каждую деталь его тройной ловушки. А теперь разрешите показать вам одну вещь.

Порывшись во внутреннем кармане пиджака, Фелл вытащил бумажник, туго набитый разными бумагами и газетными вырезками. Через пару секунд он извлек оттуда листок бумаги.

– Я говорил вам, что всего несколько дней назад Марк Чесни написал мне письмо. До сих пор я не показывал вам его, чтобы не сбивать зря с толку. В нем много ценных и в то же время уводящих с правильного следа данных. Однако, теперь – в свете правды, которую мы знаем, – прочтите его и дайте ему правильную интерпретацию.

Фелл развернул письмо на столе рядом со своими часами. Начиналось оно со слов \"Бельгард, 4 октября\" и было довольно длинным, но Фелл отчеркнул два абзаца почти в самом конце:

– Образно говоря, все свидетели носят черные очки. Они неспособны ни ясно видеть, ни правильно интерпретировать то, что увидели. Они не знают ни что происходит на сцене, ни, того меньше, что творится в зрительном зале. Покажите им потом все черным на белом и они поверят, что так оно и было, но даже тогда неспособны будут правильно истолковать виденное.

Я собираюсь вскоре провести с группой друзей небольшой опыт. Быть может, и вы приедете поглядеть? Я знаю, что сейчас вы в Бате и могу прислать за вами машину, когда вы только пожелаете. Обещаю попытаться провести вас за нос во всех возможных формах. Однако, учитывая, что вы почти не знаете участвующих лиц, буду играть честно и намекну: повнимательнее следите за моей племянницей Марджори.

Майор Кроу присвистнул.

– Вот именно, – хмыкнул Фелл, складывая листок. – И вместе с тем, что мы уже видели и слышали, это должно закончить дело.

Послышался негромкий стук в дверь. Фелл, глубоко вздохнув, посмотрел на часы. Затем он обвел взглядом присутствующих, и каждый кивком дал знать, что готов. Доктор спрятал часы в тот самый момент, когда отворилась дверь и показалась знакомая фигура, немного непривычная тем что была одета в выходной костюм вместо обычной белой куртки.

– Входите, Стивенсон, – сказал доктор Фелл.

Эллиот остановил машину у дверей виллы \"Бельгард\". Несмотря на то, что майор Кроу и Боствик ехали сзади, в другой машине, автомобиль был полон. Доктор Фелл занимал большую часть заднего сидения, а то, что осталось, было загромождено большим ящиком, который Стивенсон принес с собой. Впереди, рядом с Эллиотом, сидел и сам Стивенсон собственной персоной, полный любопытства и немного взволнованный.

Что ж – дело идет к концу. Эллиот поставил машину на тормоз и взглянул на освещенный фасад дома. Однако, прежде чем нажать на звонок, он подождал, пока подъедут остальные. Ночь была прохладной, поднимался легкий туман.

Дверь отворила Марджори. Увидев их официально строгие лица, она быстро отступила назад.

– Да, я получила вашу записку, – проговорила Марджори. – Мы все здесь. Хотя мы и так никуда бы не уехали. Что произошло?

– Просим прощения, – сказал Боствик, – за то, что прерываем ваш свадебный вечер. – Было очевидно, что тема замужества Марджори превратилась для него в какое-то наваждение. – Однако мы не станем вас слишком долго задерживать, а потом оставим с...

Он замолк, пробормотав что-то сквозь зубы, при виде холодного и злого взгляда, брошенного на него майором Кроу.

– Старший инспектор!

– Да, сэр?

– Частные дела этой леди обойдутся без ваших комментариев. Ясно? Спасибо, – хотя майор чувствовал себя не слишком ловко, он постарался говорить с Марджори веселым тоном. – Тем не менее в одном Боствик прав. Мы постараемся удалиться, как только это будет возможно. Ха-ха-ха! Это уж точно. О чем это я говорил? Ах, да! Не могли бы вы провести нас к остальным?

Актер из майора был, прямо скажем, никудышный. Марджори поглядела на него, потом на большой ящик в руках у Стивенсона, и ничего не ответила. Лицо у нее сильно раскраснелось, и от нее чуть пахло коньяком.

Она провела их в библиотеку, уютную комнату с большим камином из нетесаного камня, расположенную в глубине дома. На ковре возле камина стоял столик, за которым доктор Чесни и профессор Инграм играли в шашки. Устроившись поудобнее в кресле, Хар-динг читал какой-то журнал. Из-за бинтов на шее голова его была повернута несколько неестественно.

Доктор Чесни и Хардинг были немного навеселе. Профессор Инграм выглядел свежим и совершенно трезвым. В комнате, освещенной несколькими небольшими лампочками, было жарко и пахло кофе, табаком и коньяком. Игроки сразу оставили свое занятие, хотя профессор Инграм еще некоторое время подолжал рассеянно передвигать шашки по доске.

Опустив руки на стол, доктор Чесни повернул к вошедшим раскрасневшееся веснушчатое лицо.

– Добрый вечер, – проворчал он. – Что случилось? Да не тяните вы кота за хвост.

Повинуясь знаку майора, задачу вести разговор взял на себя Эллиот.

– Добрый вечер, господа. Насколько я знаю, с доктором Феллом все вы немного знакомы. Стивенсона, надо полагать, представлять тоже нет надобности.

– Конечно, мы их знаем, – сказал Чесни, стараясь совладать с охрипшим от коньяка голосом. – А что это притащил сюда Хобарт?

– Кинопроектор, – ответил Эллиот и, обращаясь к профессору Инграму, добавил: – Сегодня вы, сэр, проявили большое желание увидеть пленку, заснятую во время поставленного мистером Чесни спектакля. Я предлагаю, чтобы ее увидели все. Стивенсон оказал нам любезность и принес все необходимое. Я уверен, что вы не станете возражать, если мы установим все это здесь. Я понимаю, что вряд ли вам хочется вновь увидеть ту сцену, и заранее приношу свои извинения. Уверяю вас, однако, что, согласившись просмотреть ее, вы окажете нам большую помощь.

Послышался сухой стук ударившихся друг о друга шашек. Профессор поднял голову, посмотрел на Эллиота и пробормотал:

– Ну и ну...

– Что вы хотите сказать?

– Слушайте, – ответил Инграм, – давайте играть в открытую. Это что – реконструкция в стиле методов французской полиции? Несчастный преступник не выдерживает и с криком признает свою вину? Не говорите глупостей, инспектор. Ни в чем это не поможет, а с психологической точки зрения это слабый ход – по крайней мере, в данном случае.

Инграм говорил небрежным тоном, но в его словах был вполне серьезный смысл. Эллиот улыбнулся и, с облегчением увидев, что профессор тоже улыбнулся ему в ответ, поспешил его успокоить.

– Нет, сэр. Честное слово, об этом нет и речи. Мы не собираемся никого запугивать. Мы хотим лишь, чтобы все вы увидели эту пленку. Увидели для того, чтобы убедиться...

– В чем?

– ...чтобы убедиться, кем был в действительности \"доктор Немо\". Мы тщательно изучили эту пленку и, если вы будете достаточно внимательными наблюдателями, то сами убедитесь, кто убил мистера Чесни.

– Стало быть, пленка разоблачает убийцу?

– Да. Во всяком случае, мы так считаем. Потому и хотим, чтобы все вы увидели эту пленку. Мы хотим проверить – согласитесь ли вы с нами в истолковании происходящего. На экране это видно отлично. Мы обратили на это внимание с первого же раза – даже тогда, когда еще не отдавали себе отчета в том, что же мы видим, – и надеемся, что и вы это заметите. В этом случае все, естественно, будет очень просто. Мы закончим дело сегодня же.

– Господи помилуй! – воскликнул Джо Чесни. – Вы хотите сказать, что собираетесь кого-то арестовать, а потом и повесить?

Он говорил с таким простодушным удивлением, словно услышал о чем-то невообразимом, возможность которого даже не приходила ему в голову. Лицо его побагровело еще больше.

– Это будет решать суд, доктор. Но вы не возражаете? Я имею в виду – просмотреть пленку.

– А? Нет, нет, никоим образом. Правду говоря, мне даже интересно ее увидеть.

– А вы, мистер Хардинг, не возражаете?

Хардинг нервно провел пальцами по бинтам, которыми была обмотана его шея, откашлялся и, взяв стоявшую рядом с ним рюмку коньяка, залпом опорожнил ее.

– Нет. Она... она удачна?

– Пленка?

– Получилась разборчиво, имел я в виду?

– Достаточно разборчиво. Вы не возражаете, мисс Вилс?

– Нет. Разумеется, нет.

– Надо ли, чтобы она видела ее? – спросил доктор Чесни.

– Мисс Вилс, – медленно проговорил Эллиот, – строго говоря, это тот человек, который должен ее увидеть, даже если эту пленку не увидит никто другой.

Профессор Инграм снова застучал шашками.

– Что касается меня, то все это порядком меня раздражает. Сегодня утром я, как вы и сказали, проявил большое желание увидеть эту пленку. И за свое искреннее желание помочь вам получил лишь выговор. Соответственно, я склонен был бы, – капельки пота поблескивали на его лысине, – послать вас ко всем чертям. Но не могу. Эта проклятая стрела от духового ружья всю ночь не давала мне спать. Истинный рост \"доктора Немо\" тоже, впрочем, не давал. – Он стукнул по столу. – Скажите: можно по пленке установить настоящий рост \"доктора Немо\"? Вы сделали это?

– Да, сэр. Приблизительно метр восемьдесят.

Инграм бросил играть шашками и поднял глаза. Заметно было, что и доктор Чесни проявляет все больше любопытства, а настроение его все улучшается.

– Это точно? – резко спросил профессор.

– Вы сами убедитесь. Это не главный пункт, на который мы хотим обратить ваше внимание, но для верности можете проверить и это. Ничего, если мы проведем сеанс в музыкальном салоне?

– Нет, нет, проводите там, где это вам удобнее, – воскликнул Джо Чесни тоном гостеприимного хозяина. – Разрешите, я покажу вам дорогу. И заодно захвачу какую-нибудь выпивку. Надо будет подкрепиться, пока мы досмотрим все до конца.

– Спасибо, я знаю дорогу, – ответил Эллиот и улыбнулся Инграму. – К чему такая мина, профессор? Просмотр пленки в музыкальном салоне это еще не французский \"допрос третьей степени\". Просто мне кажется, что это поможет лучше воспринять некоторые детали. Мы со Стивенсоном пойдем вперед, а вы присоединитесь к нам минут через пять.

До того, как выйти из комнаты, Эллиот не отдавал себе отчета в своем лихорадочном состоянии. Только сейчас он понял, что вовсе не думает об убийце – он знал, кто это, и знал, что шансов спастись у убийцы не больше, чем у попавшей в западню крысы. Думал он о совсем других вещах, от которых ему было не по себе.

В холле и музыкальном салоне было прохладно. Эллиот нашел выключатель, подошел к окну, туман за которым начал уже рассеиваться, а потом включил отопление.

– Экран можно повесить в проеме двери, – сказал он. – Проектор поставьте подальше, чтобы изображение было как можно больше. Можно передвинуть радиолу и использовать ее как подставку для проектора.

Стивенсон кивнул, и оба молча принялись за работу. Повесив простыню, они подключили проектор, но прошло, казалось, невероятно много времени, прежде чем на экране показался светлый прямоугольник. За экраном находился кабинет, из которого доносилось все такое же громкое тиканье часов. Эллиот поправил шторы и сказал:

– Готово.

Не успел он докончить, как в салон вошла странная процессия. Как и предполагал Эллиот, руководство церемонией взял на себя доктор Фелл. Он усадил Марджори и Хардинга в одном конце комнаты, профессора Инграма и доктора Чесни – в другом. Майор Кроу, как и в ту ночь, стоял, опершись о пианино, Боствик и Эллиот расположились по сторонам входной двери, а доктор Фелл стал за Стивенсоном у проектора.

– Должен признаться, – тяжело дыша проговорил Фелл, – что вряд ли все это может быть приятным для вас... и особенно для мисс Вилс. Тем не менее, я попрошу ее сделать мне одолжение и пододвинуть стул еще чуть ближе к экрану.

Марджори удивленно посмотрела на него, но, не сказав ни слова, подчинилась. Ее руки так дрожали, что Эллиот подошел и помог ей передвинуть стул. Теперь она сидела немного сбоку, но в каких-нибудь тридцати сантиметрах от экрана.

– Спасибо, – буркнул доктор, лицо которого было непривычно бледным. Потом он крикнул: – Аминь!

Поехали!

Боствик выключил свет. Вновь Эллиот обратил внимание на кромешную тьму, нарушившуюся только когда Стивенсон включил проектор. Поскольку аппарат был помещен в дальнем конце комнаты, изображение, которое он давал, должно было быть даже больше натуральных размеров.

Раздалось мерное гудение и экран внезапно потемнел. Легко можно было расслышать дыхание присутствующих. Эллиот различал громоздкую фигуру Фелла, но только как фон – все его внимание было сосредоточено на тех картинах, которые он теперь должен был увидеть во второй раз и смысл которых стал теперь таким очевидным.

Посредине черного экрана вспыхнула вертикальная полоска света, дрожащая по краям. Вновь открывались призрачные двери. Но уже через мгновенье за ними показалась четкая картина той самой комнаты, которая и впрямь была за занавешенной дверью. При виде каминной полки, стола, часов с белым циферблатом Эллиота охватило пугающее чувство, что они находятся перед настоящей комнатой, а не перед ее изображением. Как будто они глядят на нее через прозрачную вуаль, превращающую все цвета в серый и черный. Иллюзия еще усиливалась тиканьем настоящих часов. Тиканье это как раз совпадало с движением маятника призрачных часов, словно настоящие часы отмечали теперь время прошлой ночи.

А потом Марк Чесни посмотрел на них из кабинета. Не было ничего удивительного в том, что Марджори вскрикнула, потому что изображение было примерно в натуральную величину, а трупный вид, который придавало Марку освещение, теперь только усиливал ощущение реальности происходящего. В призрачной комнате Чесни с серьезным видом принялся за дело. Он сел, отодвинул в сторону коробку конфет и начал сценку с двумя предметами, лежавшими на столе...

– О, я был слеп, как крот! – прошептал Инграм, наклоняясь вперед так, что его лысина попала в луч проектора. – Все ясно. – Стрела от духового ружья, еще чего! Теперь я вижу! Все ясно...

– Это не играет роли! – воскликнул Фелл. – Не забивайте себе этим голову. Не обращайте внимания. Следите за левой частью экрана. Сейчас появится \"доктор Немо\".

Словно вызванный чародейской палочкой, высокий силуэт в цилиндре появился и, повернувшись, посмотрел на них. Казалось, что слепые черные очки совсем рядом. Изображение было крупным и очень четким. Можно было различить складки на шарфе и потертые места на цилиндре. Подойдя к письменному столу, Немо быстро обменял коробки конфет...

– Кто это? – спросил доктор Фелл. – Смотрите внимательно. Кто это?

– Это Вилбур, – ответила Марджори. – Это Вилбур, – повторила она, привстав со стула. – Разве вы не видите? Не узнаете его походку? Смотрите же! Это Вилбур.

Голос доктора Чесни прозвучал громко, хотя и немного ошеломленно.

– Она права. Господи, это так же верно, как то, что мы сидим здесь! Но ведь это же невозможно...

– Кажется, действительно, Вилбур. – Признал профессор Инграм. Казалось, в темноте все его чувства обострились, он говорил сосредоточенно и нервно. – Погодите! Тут есть что-то странное. Это какой-то трюк. Я готов поклясться...

Доктор Фелл перебил его. Жужжание аппарата глухо отдавалось в ушах всех присутствующих.

– Теперь мы подходим к самой важной части, – сказал Фелл, пока \"Немо\" направился к другой стороне стола. – Мисс Вилс! Через пару секунд ваш дядя что-то скажет. Он смотрит на \"Немо\" и собирается ему что-то сказать. Следите за его губами. Прочтите движение его губ и скажите нам, что было произнесено. Внимание!

Девушка стояла теперь совсем рядом с экраном, чуть не касаясь его. Несмотря на жужжание аппарата, казалось, что наступила полная, почти сверхъестественная тишина. Когда губы Марка Чесни зашевелились, Марджори заговорила одновременно с ним. Голос ее звучал так, будто ее устами говорит кто-то чужой, помимо ее воли. Это был призрачный голос, следовавший какому-то собственному ритму.

Марджори говорила:

\"Вы мне не нравитесь, доктор Фелл;

Не знаю сам почему,

Но...\"

Среди собравшихся поднялся шум.

– Что все это, черт возьми, значит? – воскликнул профессор Инграм. Что она говорит?

– Я говорю то, что говорит или сказал он, – крикнула Марджори. – \"Вы мне не нравитесь, доктор Фелл...\"