Послышался шорох, и в противоположной стороне комнаты по полу пробежала тонкая полоска света. О Боже, они пришли!

У меня оставался единственный выход. Китайская ширма стояла не более чем в двух футах от окна. Задыхаясь от волнения, я нырнул за нее и замер, прислушиваясь к стуку своего сердца. Тишина.

— Моя дорогая Джина, — послышался голос Галана, — я уже начал было беспокоиться — уж не случилось ли что-нибудь с тобой. Подожди, я зажгу свет.

Приглушенные шаги по ковру. Щелчок выключателя. На потолке появилось неяркое световое пятно. Оно едва-едва разогнало темноту. Ширма полностью осталась в тени. Итак, Галан пока ничего не подозревает. Он говорил спокойно, ровно и, пожалуй, даже с некоторой ленцой. Стоп! Опять шаги, теперь по направлению ко мне. Его локоть слегка задел ширму.

— Пожалуй, стоит закрыть окно, — сказал он и добавил ласково: — Иди ко мне, Мариетта. Ко мне, девочка! Располагайся здесь.

До меня донеслось сопение; затем заскрипели створки окна и со стуком захлопнулись. Было слышно, как тяжелый шпингалет встал на место. Только сейчас я заметил там, где смыкаются две панели ширмы, узкую вертикальную щель. Через нее пробивалась тонкая полоска света. Я прильнул к щели глазом, и мне открылась небольшая часть комнаты.

Джина Прево сидела спиной ко мне на пухлом диванчике, откинувшись назад, как будто от сильной усталости. Свет лампы падал на ее золотистые волосы и черный меховой воротник вечернего платья. Два бокала-тюльпана стояли на подставке для лампы, рядом с которой находился треножник с ведерком со льдом, над которым поблескивала золотая фольга бутылки. (До сих пор не могу понять, каким чудом я не сшиб все это, пересекая комнату в темноте.) В моем поле зрения возник Галан, на его лице, подобно маслянистой пленке, лежало уже знакомое мне выражение благодушия. Галан теребил пальцами кончик носа — видимо, привычка. Взгляд его был преисполнен заботы, однако линия рта выдавала самодовольное удовлетворение. Некоторое время он молча изучал девушку.

— Ты выглядишь нездоровой, моя дорогая, — проговорил Галан.

— Разве это удивительно? — Голос Джины звучал холодно и монотонно. Казалось, что она заставляет себя изо всех сил сдерживаться. Девушка подняла руку с сигаретой, и в полосе света появилось густое облако табачного дыма.

— Сегодня здесь появился твой друг, моя дорогая.

— О?!

— Я думаю, тебе будет приятно узнать, что это молодой Робике. — Все это было произнесено довольно пренебрежительным тоном.

Она промолчала. Галан опять внимательно посмотрел на нее. Его веки подрагивали чуть удивленно, как будто он взирал на дверцу сейфа, не пожелавшую открыться после набора нужной комбинации цифр.

— Мы сказали, — продолжал он, — что окно в его комнате разбила уборщица. Пятна крови, естественно, давно замыты.

Пауза. Джина Прево медленно раздавила в пепельнице окурок.

— Этьен, — произнесла она с повелительной ноткой в голосе, — налей мне шампанского. И сядь, пожалуйста, рядом.

Галан открыл бутылку и наполнил бокалы. Он не сводил с Джины взгляда, в котором таилась угроза. Когда Галан уселся рядом с девушкой, та слегка повернулась, и я увидел миловидное личико, розовые губы и контрастирующий со всем ее обликом пустой взгляд.

— Этьен, я иду в полицию.

— Ах вот как! И зачем же?

— Рассказать о смерти Одетты Дюшен… Я решилась сделать это сегодня днем. За всю свою жизнь я никогда не питала к кому-либо искренних чувств. Подожди, не перебивай. Разве я когда-нибудь говорила, что люблю тебя? Сейчас я смотрю на тебя, — последовал короткий, словно удар плети, взгляд, — и вижу перед собой весьма привлекательного мужчину с красным носом.

Она вдруг рассмеялась.

— Ты спросишь, какие чувства меня всегда обуревали? Я отвечу — лишь одна страсть: петь. Я растранжирила ради этого все свои эмоции, я была все время в таком напряжении, что превратилась в неврастеничку. И вот… — Она повела рукой, расплескивая шампанское.

— Это все весьма любопытно. Послушаем…

— И вот вчерашний вечер. Только тогда я наконец по-настоящему рассмотрела своего бесстрашного рыцаря. Я отправилась в клуб на встречу с Клодин и вошла в переход, когда убийца наносил удар. И затем…

— Так что же затем?.. — В его охрипшем голосе звучала угроза.

— От страха я потеряла голову. Я помчалась прочь по бульвару и наткнулась на тебя, выходящего из машины. Моя защита и опора. Я бросилась к тебе, едва держась на ногах… И что же делает мой титан, когда слышит об убийстве? — Она наклонилась вперед с застывшей на губах улыбкой. — Мой рыцарь вталкивает меня в автомобиль и приказывает ждать. Он намерен встать на мою защиту? Как бы не так! Мой Ланселот заскакивает в первую подвернувшуюся под руку ночную забегаловку, где его все видят. Он создает себе алиби на тот случай, если ему вдруг начнут задавать вопросы. И он торчит там, пока я, практически обезумев, корчусь на заднем сиденье его автомобиля.

Галан не нравился мне и раньше. Но раньше я не испытывал к нему такой яростной, ослепляющей ненависти, которая овладела мной после рассказа Джины Прево. Теперь я не боялся разоблачения. Размазать по его роже кровавой кашей красный нос… какое бы это было счастье. Можно уважать зло, обладающее мужеством, но не такую мразь. Его лицо, повернутое к девушке, исказила злобная гримаса.

— Что ты еще можешь сказать? — с трудом выдавил он.

— Ничего.

Она вздохнула, но тут же замерла. Ее взгляд остановился, когда она почувствовала движение огромной лапы, лежащей на спинке дивана.

— Не надо, Этьен! Не делай этого! Я тебе еще кое-что скажу. Сегодня, перед уходом из театра, я послала письмо человеку по имени Бенколен…

Гигантский кулак сжался, и узлы мышц вздулись на запястье. Я не видел лица, но было заметно, как играли желваки на скулах. Еще мгновение, и он взорвется с неистовой силой.

— Письмо, Этьен, содержит некую информацию. Какого рода и как много, я тебе не скажу. Но если со мной что-то произойдет, уверяю тебя, ты отправишься на гильотину.

Воцарилась тишина. Потом Джина сказала сипло:

— И вот теперь я узнала цену тому, что считала настоящей жизнью. Сегодня, увидев Одетту в гробу, я припомнила все: и как я издевалась над ней за ее «домашность», как обзывала ее идиоткой, получающей удовольствие от повседневности, как ненавидела ее за это и как думала, что она нуждается в хорошей встряске… и я вспомнила ее выражение лица в тот момент…

Галан сочувственно кивал, руки его вновь расслабились.

— Итак, моя дорогая, ты собираешься исповедоваться перед полицией. И что же ты им скажешь?

— Правду. Это был несчастный случай.

— Понятно. Мадемуазель Одетта погибла в результате несчастного случая. И твоя другая подруга, Клодин, несомненно, скончалась по той же причине?

— Ты же знаешь, что это не так. Было умышленное убийство.

— Ну что же, это уже прогресс. По крайней мере мы согласны хотя бы по этому пункту.

Что-то в его голосе вывело Джину Прево из ступора. Девушка повернула голову, и я увидел, как трепещут крылья ее носа. Она знала его мягкую манеру произносить угрозы. Галан как бы поигрывал плетью, прежде чем нанести удар.

— Дорогая, — вкрадчиво продолжал он, — не хочешь ли ты поделиться со мной, как произошел этот несчастный случай?

— Будто бы… будто бы ты сам не знаешь! Будь ты проклят! Что у тебя на уме?

— В тот момент меня не было в комнате. Ты, полагаю, с этим согласишься? Не поступаясь совестью, с полной уверенностью я могу заявить лишь следующее: ты и твоя добрая подруга мадемуазель Мартель заманили прекрасную, благовоспитанную Одетту… Умоляю, дорогая, не надо изливать на меня твое уничтожающее презрение, столь эффектное на сценических подмостках. Здесь оно уж чересчур мелодраматично. Ни ты, ни Клодин не были способны уразуметь, почему она хотела иметь мужа и детей и унылый коттедж в Нейли или, хуже того, в армейском гарнизоне в колониях. И вы поэтому решили устроить ей маленькую встряску.

— Но это не преступление! Повторяю, я намерена отправиться в полицию.

Он не торопясь допил свой бокал, наклонился к девушке и легонько потрепал ее по руке. Она отодвинулась дрожа.

— Подлинной вдохновительницей предприятия, должен признаться, — последовал полный величественного великодушия жест, — была мадемуазель Мартель. Вы не могли заманить сюда вашу подругу Одетту ни под каким предлогом, кроме единственного — донести до нее и повторять, доводя подругу до истерики, ложь. А именно, моя милая, то, что капитан Шомон является частым гостем этого заведения. Ах, она не верит?.. Подруги пожимают плечами. Пусть сама убедится. Какая великолепная шутка получается! Наконец-то прекраснодушная Одетта познает вкус полнокровной жизни. Притащим ее сюда, накачаем шампанским и позже познакомим с настоящим мужчиной… Она не захочет прийти вечером? Что ж, дневное время еще лучше — до вечера можно выпить больше шампанского.

Джина Прево закрыла глаза руками.

— Я не был полностью посвящен в ваши планы, дорогая, — возобновил свое повествование Галан, — и могу лишь строить догадки. Твое поведение доказывает, что я не слишком ошибаюсь. Однако, — он пожал плечами, — я одобрил общую идею и позволил провести ее без ключа мимо охраны. Но когда вы вошли в комнату… Между прочим, вы использовали помещение мсье Робике, потому что знали — он в Лондоне и не сможет своим несвоевременным появлением помешать вашим планам. Итак, после того так вы вошли в комнату, я не имел ни малейшего представления о том, что там происходит.

— Но я же тебе все рассказала!

— Умоляю, Джина, успокойся. Разве ты мне что-то рассказывала?

— Я не понимаю твоей игры и боюсь тебя. Произошла чистая случайность, и ты знаешь это. Если кто и виноват, так только Клодин. Одетта впала в истерику, когда мы заявили, что никогда не видели здесь Робера Шомона.

— Ну а затем?

— Клодин стала пить и, изрядно надравшись, принялась издеваться. Она сказала, что мы подыщем для нее мужчину гораздо лучше Шомона. Это было ужасно. Я лишь намеревалась подшутить, но Клодин всегда ненавидела Одетту и впала в ярость. Я поняла, что события выходят из-под контроля, и испугалась. «Я вколочу в тебя разум, маленькая лицемерка!» — закричала Клодин и бросилась на Одетту. — Джина сглотнула, глядя на Галана расширившимися глазами. — Одетта через постель кинулась прочь, споткнулась и… О Боже! Когда я увидела разлетающееся стекло и лицо Одетты! Мы слышали удар ее тела там, внизу.

Наступила ужасающая тишина. Я не мог смотреть, к горлу подступала тошнота.

— Я не хотела! Я не хотела! — прошептала Джина. — Но ты же все знал. Поднявшись наверх, ты пообещал, что ее уберут. Ты сказал, что она мертва, но ты постараешься все утрясти, иначе мы можем отправиться на гильотину. Разве не так?

— Значит, — задумчиво протянул Галан, — она умерла случайно. По-твоему, она погибла от повреждений черепа в результате падения из окна? Дорогая моя… да читаешь ли ты газеты?

— Что ты хочешь этим сказать?

Он поднялся и теперь смотрел на нее сверху вниз.

— Рано или поздно она, бесспорно, скончалась бы в результате падения. Но ведь произошло еще кое-что. Если бы ты читала газеты, то узнала бы, что непосредственной причиной смерти явилась колотая рана в область сердца.

Он продолжал помахивать воображаемой плетью. Губы его были поджаты, во взгляде играло самодовольство.

— Нож, которым ее зарезали, не был найден. И неудивительно. Думаю, что это был твой нож. Если полиция хорошенько постарается, она обнаружит его в твоей гримерной в «Мулен Руж». Теперь, моя дорогая, остается лишь надеяться, что ты не сообщила мсье Бенколену слишком много.

Глава 14

НОЖИ!

Мой мозг отказывался воспринимать это безумное словоизлияние. Галан рассмеялся. Вдруг его смех перешел в издевательское хихиканье.

— Не надо доверять моим словам, дорогая. Но прошу, читай газеты.

Вновь наступила тишина. Я еще раньше отвел глаза от щели и теперь, зажатый у окна, боялся, что если опять попытаюсь приблизить лицо к ширме, то потеряю равновесие и уроню ее.

Послышался тихий голос, в котором звучала нотка недоверия:

— Так, значит, это сделал ты…

— Слушай меня! С того самого времени, когда твоя Одетта вывалилась из окна, я опасался, что возникнет сегодняшняя ситуация. Я подозревал, что у тебя сдадут нервы или что тебя одолеет приступ совестливости, и ты решишь отправиться в полицию поведать о «несчастном случае». Мадемуазель Мартель, как я и предполагал, психологически более устойчива. Поэтому именно ты была способна погубить нас всех. Но если заставить тебя молчать…

— Ты сам, своими руками убил Одетту.

— Я всего-навсего несколько приблизил ее кончину. Так или иначе, ей оставалось жить несколько часов.

Он явно любовался собой. Было слышно, как звякнуло горлышко бутылки, коснувшись бокала.

— Неужели ты могла вообразить, что я помчусь с ней в больницу и тем самым выдам вас всех? Увольте. Полиция спит и видит, как повесить на меня какое-нибудь дело. Проще всего было прикончить ее там, во дворе. Что, строго между нами, я и сделал. Ты же, кажется, не видела ее после падения?

Я наконец осмелился взглянуть на них. Джина сидела прямо, словно окаменев. Ее лица не было видно. Галан в раздумье рассматривал свой бокал, слегка побалтывая его содержимое. Но все же за его внешним спокойствием можно было заметить ярость. Я понимал, что он никогда не простит ей одного — удара по его тщеславию. Галан поднял глаза. Теперь они стали желтыми, как у кошки.

— Нож, который я употребил, очень заметен. Его лезвие оставляет весьма специфический след. А теперь он в твоей гримерной. Ты вряд ли можешь его найти, но полицейские профессионалы… Ты дурочка, — продолжал он, подавляя гнев, — они же обвинят тебя в обоих убийствах, особенно если получат кое-какие намеки. Твоя шейка легла под нож гильотины прошлой ночью, когда была зарезана Клодин Мартель. Неужели ты это сама не поняла? И у тебя хватает бесстыдства и наглости, чтобы…

Казалось, что Галан готов запустить в нее бокалом. Но огромным усилием воли он овладел собой, искаженное гримасой ненависти лицо обрело благодушное выражение. У меня сложилось впечатление, что он сам был немного испуган своим приступом столь необузданной ярости.

— Прошу тебя, дорогая… постарайся не огорчаться. Лучше послушай, что было потом. Когда стемнело, я вывез тело на своей машине и сбросил его в реку. Нет и намека на связь всего происшедшего со мной. Но с тобой, увы…

— А Клодин?

— Джина, я не знаю, кто убил Клодин. Но ты мне скажешь.

На этот раз Галан не стал усаживаться на диван. Он придвинул кресло под лампу и устроился в нем напротив Джины. Гротескные тени заиграли на его носу. Галан похлопал себя по бедру, из темноты возникла белая кошка и угнездилась на коленях хозяина. Некоторое время Галан молчал, поглаживая нежную шерсть и отрешенно улыбаясь своему бокалу.

— Теперь, моя дорогая, если твои эмоции несколько поостыли, позволь мне продолжить. Я скажу, что мне от тебя требуется. Спрятав улику против тебя, я преследовал только одну цель — застраховаться на тот случай, если вдруг против меня возникнут подозрения. Я не имею права вообще возбуждать их. Сейчас, в конце своей долгой и плодотворной карьеры, я намерен оставить Париж.

— Оставить Париж?

— Или, если сказать другими словами, я отхожу от дел. — Он хихикнул. — Почему бы и нет? Я достаточно обеспеченный человек, да, по совести говоря, никогда и не испытывал особой страсти к деньгам. Я не ушел в отставку, потому что пока не решил некоторые вопросы с твоим другом Бенколеном, который наградил меня вот этим. — Он прикоснулся к носу. — Я ничего не делал с его подарком, напротив, я берег его, так как он служил мне дополнительным стимулом. Кстати, успехом у дам (о да, дорогая, и ты тому пример) я во многом обязан, хотя это и звучит неправдоподобно, своему уродству. Не знаю почему, но большое родимое пятно на красивом лице всегда манит их. — Он пожал плечами. — Что же касается моего лучшего друга Бенколена, то моя осмотрительность, которая вам так не нравится (а она не однажды уже спасала мою шкуру), моя осмотрительность, — повторил он, хихикнув с отвратительной издевкой, — подсказывает, что следует воздержаться от прямых столкновений с ним.

Галан испытывал удовольствие, строя длинные, изощренные фразы. Каждый раз, повторяя слово «осмотрительность», он улыбался и искоса поглядывал на девушку.

— Итак, я уезжаю. Думаю, что в Англию. Я всегда мечтал о жизни сельского джентльмена. Я стану сочинять прекрасные книги в своем полном лавровых кустов саду у берега реки. Хирург изменит форму моего носа, я вновь стану красивым, и ни одна женщина, увы, не взглянет на меня.

— Ради всего святого! Что ты несешь?

— Как тебе известно, — продолжал он спокойно, — я владею значительной, очень значительной долей этого заведения. У меня есть партнер, ты даже не подозреваешь, кто это. Думаю, ты заметила, что я не поддерживаю контакта с так называемыми административными помещениями. Вновь предусмотрительность. Все дела ведет партнер. Итак, моя дорогая, я продаю свою долю.

— Но каким образом это может касаться меня?

— Терпение. — Тон его голоса изменился — в нем зазвучала ненависть. — Я хочу, чтобы ты все знала, потому что это задевает все твое глупое, гнилое, разложившееся племя. Ты, конечно, понимаешь, что я имею в виду. Я владею клубом много лет. Я знаю каждого члена, его или ее тайные делишки, мне известны все скандалы, все жульничества. И разве я использовал всю эту информацию в целях «шантажа»? Вы, кажется, так говорите? Если использовал, то в крошечных размерах. Передо мной более высокая цель, Джина. Я все опубликую, преследуя исключительно альтруистские цели. Надо показать, — его голос гремел, — как клубок вороватых, извивающихся червей притворяется человеческими существами.

Этот человек — безумец. Видя через щель его лицо, я не сомневался в этом. Мысли, одиночество, унижение? Непонятый идеалист, тонко чувствующая блестящая личность, бьющаяся в тесной клетке собственного разума? Его желтые глаза, казалось, вперились прямо в мои зрачки. На секунду мне почудилось, что он увидел меня. Кошка завизжала и спрыгнула с колен, когда Галан ущипнул ее загривок. Это, видимо, вернуло его к действительности, и он перевел взгляд на девушку, которая вся сжалась в углу дивана.

— Я развлекаю тебя, — сказал Галан, растягивая слова, — уже год. Стоит мне захотеть, и ты вернешься ко мне. Ты попала в мои руки, потому что я немало путешествовал, много читал и умею говорить красивыми фразами. Ты узнала о таких славных делах, о существовании которых твоя бедная безмозглая головка даже не подозревала. Я сделал Катулла твоим учителем. Я открыл тебе Петрарку, де Мюссе, Кольриджа и многих других. Я выбирал для тебя песни и показывал, как их следует исполнять. Огромные чувства, великая любовь, верность. Теперь мы оба знаем, какая все это чушь, не так ли? Тебе известно, что я думаю о людях.

Он глубоко вздохнул, и к нему вернулся его сардонический тон.

— В моем сейфе спрятано несколько рукописей. Они запечатаны в конверты и готовы к отправке в парижские газеты. Там рассказы о людях, вполне правдивые истории, которые увидят свет вскоре после моего отъезда. — Галан ухмыльнулся. — Мне за них заплатят. Это будет сенсация десятилетия, если газеты осмелятся на публикацию. А они осмелятся…

— Ты сумасшедший, — произнесла Джина. — Я даже не знаю, что сказать. Я, конечно, не обольщаюсь насчет тебя, но все же не думала…

— Жалко, — перебил он ее, — что это взорвет клуб. Никто не решится даже приблизиться к нему. Однако это уже забота моего партнера, так как у меня здесь не осталось финансовых интересов. Но, моя дорогая, давай вернемся к земным делам. В одном из пакетов, кажется, есть масса интереснейших сведений и о тебе. Но с другой стороны, нет никакой необходимости, чтобы твое имя вообще фигурировало. Пусть будет «Джина безупречная», если…

Джина повернулась к нему лицом. Она вполне овладела собой, в ее голосе появилась прежняя холодность.

— Я предполагала, Этьен, что рано или поздно нечто подобное должно было случиться.

— …если ты скажешь, кто убил Клодин Мартель.

— Ты произнес великолепный монолог. — В ее хрипловатом голосе появились издевательские нотки. — Неужели ты думаешь, что я скажу тебе? И, Этьен, дорогой, зачем тебе это знать, если ты собираешься превратиться в респектабельного сельского джентльмена?

— Да потому что я уже знаю…

— Ну что ж, послушаем.

— Ты запомнила это очаровательное словечко «предусмотрительность»? Я всегда проявлял ее, моя милая. Когда-нибудь в будущем у меня может возникнуть потребность в деньгах. Родители лица, которое, как я полагаю, совершило убийство, не только чрезвычайно гордые, но и бесконечно богатые люди. Итак, скажи мне…

Она хладнокровно достала из сумочки сигарету, и я представил, как удивленно поднялись ее брови. В поле зрения мелькнула его большая рука.

— Подтверди мою догадку, Джина, дорогая: убийца — капитан Робер Шомон.

Я почувствовал слабость в коленях. Галан показался мне искаженным, как отражение в кривом зеркале. Шомон. Кажется, она изумилась не так сильно, как я. Но было слышно, как она схватила ртом воздух. Возникла длинная пауза. Оркестр внизу возобновил игру. Через закрытые окна доносилась приглушенная музыка.

— Этьен, — выдавила она, задыхаясь от смеха, — теперь я полностью убеждена, что ты сошел с ума. Почему ты так решил? С какой стати Шомон?

— Джина, полагаю, тебе известно, — назидательно произнес Галан, — что отмщение иногда является мотивом преступления. И здесь место мести за Одетту Дюшен. Убита та, по вине которой мадемуазель Дюшен выпала из окна и погибла. Кто наиболее вероятный мститель? Разве я не прав?

В помещении стало ужасно жарко. Я мучился за ширмой, припоминая события последних дней и странное поведение Шомона. Я опасался, что Джина ответит шепотом, и я не смогу расслышать: оркестр играл новое танго, ритм которого гулко бухал в окно. Галан стоял, глядя на девушку сверху вниз.

Вдруг у своих ног я услышал ворчание, что-то мягкое и пушистое терлось о мои брюки. Ворчание сменилось противным визгом, и тут я увидел внизу горящие желтым светом глаза.

Кошка!

Сердце замерло, мышцы вначале напряглись, но тут же превратились в желе. Я был не в силах отвести глаза от щели. Галан поднял голову и посмотрел в сторону ширмы. Мариетта принялась с визгом носиться в разные стороны.

— За ширмой кто-то есть, — сказал Галан. Голос его звучал неестественно громко.

Пауза. Полная угрозы тишина затопила комнату. Джина Прево не двигалась. Она прижала трясущиеся руки к лицу, губы со свисающей из них сигаретой дрожали. Глаза Галана как будто стали больше. Их взгляд был наполнен холодной угрозой. Губы напряглись, обнажив оскал зубов.

Его рука метнулась за борт пиджака.

— Там — грязная полицейская ищейка!

— Не двигаться! — приказал я, не узнавая собственного голоса. Инстинктивно я заговорил повелительным, не терпящим возражений тоном. — Не двигаться! Вы у меня на мушке!

Секунды стучали у меня в висках. Блеф! Только блеф, или мне крышка. Он пялился в окружающую меня тень, понимая, что из нее на него может смотреть пистолет. Его огромное тело напряглось, как бы пытаясь разорвать опутывающие его невидимые оковы, глаза округлились, на лбу вздулись жилы. Верхняя губа поднялась еще выше, обнажив два крупных передних зуба. Невозможность решиться на что-то приводила его в ярость.

— Руки за голову! — ревел я. — Выше! Выше!

Кажется, Галан был готов что-то сказать, но вмешалась его знаменитая предусмотрительность. Какое-то мгновение одна рука трепетала в нерешительности, но потом обе медленно поднялись вверх.

— Повернуться!

— Знайте, вам все равно не выбраться отсюда.

Я впал в такое состояние, что вся ситуация казалась мне безумно смешной. Мне хотелось хохотать, хотя, вполне возможно, до конца моего жизненного пути оставалось несколько минут. Я выступил из-за ширмы. Серая комната с золочеными панелями, мебель с голубой обивкой, казалось, обрели яркость. Даже тени стали четкими. Мне навсегда запомнились рисунки на панелях — Афродита, предающаяся любви в различных позах.

Галан стал ко мне спиной, высоко подняв руки. Джина Прево сидела на диване, наклонившись вперед. Она стрельнула глазами в мою сторону, и меня осенило, что маска моя сдвинута на лоб. Джина взмахнула рукой, и длинный столбик пепла свалился с сигареты. В ее взгляде я увидел триумф и поддержку себе. Девушка засмеялась, увидев, что я безоружен.

Надо брать его со спины и поторопиться, пока он не позвал на помощь или не решился извлечь пистолет. Я поднял тяжелое кресло. Неожиданно Галан заговорил по-английски:

— Не беспокойся, Джина. Они появятся через секунду. Я успел нажать кнопку под столом. Славные ребята.

Дверь распахнулась. Я замер так же, как и мое сердце. В коридоре возникли белые маски, на желтом фоне дверного проема четко вырисовывался силуэт Галана с высоко поднятыми руками. Я видел головы над шейными платками, головы, похожие на змеиные, с остекленелыми глазами, поблескивающими в свете ламп. Я насчитал пять таких голов.

— Отлично, ребята, — радостным голосом негромко сказал Галан. — Осторожнее, у него револьвер. Постарайтесь поменьше шуметь.

Он прыжком повернулся лицом ко мне. Нос его был похож на мерзкую шевелящуюся красную гусеницу. Плечи Галана были высоко подняты, руки свободно висели, готовые к захвату, рот расплылся в ухмылке.

Головы начали двигаться вперед, застилая свет из коридора и отбрасывая длинные тени. Их шаги шелестели по поверхности ковра. Джина Прево еще смеялась, крепко сжав кулаки. Не отпуская кресла, я начал отступать к окну.

Тот же шорох, как будто белые маски скользили по-змеиному на брюхе. Ухмылка Галана стала шире. Фигуры, заслоняющие свет, нависали гигантскими тенями. Джина Прево истерически, с подвизгиванием хихикая, выдавила:

— Он выиграл у тебя, Этьен, и показал, что ты…

— Легавый безоружен. Вперед!

Фигуры бросились, чтобы ужалить. Я поднял тяжелое кресло и ударил по окну. Звон разбитого стекла, треск ломающейся деревянной рамы. Шпингалет вылетел из гнезда. Не отпуская свое оружие, я развернулся и с поворота запустил кресло в первую фигуру. Блеснула молния, и нож вонзился в переплет окна над моей головой. Он еще дрожал, когда я оперся одной рукой о подоконник, другую поднял к лицу, защищаясь от осколков, и вывалился в пустоту.

Ледяной воздух, бледный размазанный свет окна, пронесшийся мимо, и страшный, костедробильный удар по голеням. Я упал, поднялся и добрел до кирпичной стены. Там ноги отказали мне, колени подогнулись, к горлу подступила отвратительная тошнота. Подняться во что бы то ни стало! Но я не мог — со мной были боль, отказавшиеся служить ноги и слепота. Я попал в ловушку. Отсюда невозможно выбраться. Рано или поздно кольцо безжалостных масок сомкнется вокруг меня. Что ж, попробуем устроить игру в прятки. Развлечемся немного. Головокружение не проходило. Видимо, я все же слегка ударился головой.

Прихрамывая и приволакивая ногу, я двинулся вдоль двора. Где-то поблизости должна быть дверь в главный зал. Если я сумею туда попасть, не так-то просто будет найти меня среди гостей. Где же эта проклятая дверь? Что-то застилает глаза — наверное, кровь. Вот она, белая маска. Прямо передо мной. Страж бежал, низко пригнувшись, каблуки стучали по кирпичам. Вся моя боль излилась холодной яростью. Во мне вспыхнула ненависть к белым маскам, с их саркастической усмешкой. В полумраке я успел рассмотреть, что на нем был пиджак в крупную клетку. Я резко вздохнул, легкие разорвала боль. Плевать! Он прыгнул, бледная костлявая челюсть вперед, рука метнулась к шейному платку.

Мелькнул нож, большой палец руки вдоль лезвия. Мой левый кулак пришелся бандиту точно в солнечное сплетение, правый — чуть выше, в подбородок. Я сумел вложить в удар весь свой вес. Он выдохнул со свистом, который превратился в хрип. Было слышно, как тело расслабленно шлепнулось на кирпичи. Можно бежать дальше. Позади раздавались чьи-то шаги. Густая, вязкая жидкость залепляла глаза. Вот она, освещенная стеклянная дверь. Видимо, тот, которого я уложил, охранял ее. Я нащупал ручку. Теплая клейкая жидкость текла по лбу, глазам и носу. Я попытался смахнуть ее, но она стала только гуще. В голове гудели колокола. Повернув ручку, я скользнул внутрь и захлопнул за собой дверь.

Откуда-то доносилась музыка. Я был в относительной безопасности в коридоре, рядом с главным залом. Идти дальше я не мог, кровь заливала глаза. Дрожа, я привалился к стене. Пол ходил под ногами, которые, казалось, были сделаны из резины. Я нащупал карман, вытянул платок и принялся яростно протирать глаза.

Увидев проблески света, я выпрямился. Кровотечение продолжалось. Боже! Человеческое тело не может вмещать в себя столько крови. Манишка сорочки являла собой ужасающее зрелище. Меня вдруг осенило: я понял, где нахожусь. За мной лежал переход, не украшенный цветами, где-то вдалеке играл оркестр. Передо мной была ярко освещенная большая комната. Некто (я видел как сквозь туман) стоял на моем пути. Прямо мне в лицо был направлен поблескивающий ствол пистолета. Выходит, я вбежал в помещение администрации и угодил в ловушку. Топот бегущих ног, хотя все еще приглушенный, становился все слышнее. Я отчаянно тер платком глаза и лоб, одновременно пытаясь устоять на ногах. Может быть, попробовать выбить пистолет? Или лучше броситься вниз, сбить с ног?

Передо мной маячила не совсем обычная для стражника фигура. Оружие было в руках женщины. Женщина, в платье цвета пламени. Она стояла в центре увешанной коврами комнаты. Взгляд широко открытых глаз был холоден и тверд. До меня смутно доносились отзвуки переполоха там, позади. Кто-то молотил в дверь, которую я, видимо, инстинктивно запер. Меня осенило, что эта женщина, несомненно, партнер Галана. В полутемном сознании мелькнул проблеск надежды, возможность выхода.

Зрение прояснилось. Я мог уже почти нормально дышать. Я сделал шаг вперед.

— Не двигаться! — приказала женщина. Голос был знаком.

— Полагаю, — твердо сказал я, — полагаю, вы не выдадите меня, мадемуазель Огюстен?

Глава 15

НАША СИБАРИТСТВУЮЩАЯ ПОЛОМОЙКА

Даже в этот момент я не мог не восхититься произошедшей в ней переменой. Если бы я не стоял рядом, то ни за что не узнал бы Мари Огюстен. Девица в старомодном, неряшливом черном одеянии, с лоснящимся лицом и тусклыми волосами — и эта яркая, полная жизни женщина. Я видел лишь ее платье цвета пламени и нежные шелковистые плечи над низким вырезом. Поэтому я говорил, обращаясь к наряду, и говорил весьма поспешно. Было такое чувство, что я стою перед кассой в музее восковых фигур и умоляю мадемуазель Огюстен пропустить меня без билета.

— У нас нет времени спорить, — выпалил я. — Через секунду они появятся здесь. Вы должны укрыть меня. — Мне чудились белые маски, проталкивающиеся среди танцующих, и белые маски, которые вот-вот начнут колотить в дверь, через которую я проскользнул. К моему изумлению, Мари Огюстен быстро подошла к застекленной двери, опустила задвижку и задернула черные бархатные шторы.

Она ничего не спросила. Предупреждая возможный вопрос, я пробормотал:

— Есть важная информация. Хочу рассказать вам о Галане. Он предает вас, стремится уничтожить клуб и…

Наконец мне удалось нащупать рану на лбу. Очевидно, падая, я сильно оцарапал голову, задев кирпичную стену. Прижав платок к ране, я увидел наконец Мари Огюстен как следует. Она стояла рядом со мной, пристально глядя мне в лицо. Хотя я и смог ее рассмотреть, но дар речи вернулся ко мне не полностью, особенно если учесть, что ствол пистолета по-прежнему смотрел мне в живот. Послышался резкий стук по стеклу — кто-то пытался повернуть снаружи ручку двери. Мари Огюстен наконец заговорила.

— Сюда, — коротко бросила она, взяла меня за руку и повела за собой. Когда я позже попытался воссоздать в памяти всю сцену, у меня ничего не получилось. Перед глазами вставали лишь отдельные обрывки событий, как это бывает при сильном опьянении. Мягчайшие ковры и яркий свет. Передо мной распахиваются огромные двери, и я погружаюсь во тьму. Мне помогают опуститься на какое-то ложе.

Открыв глаза, я понял, что некоторое время провел без сознания. (На самом деле это было менее десяти минут.) Мое лицо купалось в блаженной прохладе, оно было чуть влажно и свободно от липкой пленки. Глаза ломило от яркого света, а на лбу, казалось, лежала огромная птица. Подняв с трудом руку, я нащупал давящую повязку.

Оказывается, я полулежал в шезлонге. У моих ног, глядя на меня и поигрывая пистолетом, сидела Мари Огюстен. Благодаря какой-то совершенно фантастической удаче преследователи (по крайней мере временно) сбились со следа. Я лежал неподвижно, ожидая, когда глаза адаптируются к свету, и изучал Мари из-под полуприкрытых век. Тот же удлиненный овал лица, те же темно-каштановые волосы, но теперь ее даже можно было назвать красивой. Я вспомнил свои вчерашние мысли о том, что если ее вынуть из будки и вытащить из плохо обставленной комнаты, то девушка окажется грациозной и стройной. Сейчас ее волосы были разделены прямым пробором, зачесаны назад и поблескивали в ярком свете. У нее были плечи цвета старой слоновой кости, и на меня смотрели совсем другие глаза: живые, блестящие, совершенно утратившие выражение мрачной раздраженности.

— Почему вы решили помочь мне? — спросил я.

Она чуть пошевелилась, и вновь между нами протянулась нить тайного взаимопонимания. Правда, ответ ее звучал достаточно холодно, а палец лег на спусковой крючок.

— Я сказала, что вас здесь нет, и, поскольку это мой офис, они поверили. Но позвольте вам напомнить — поиски продолжаются, и вы в моих руках. Я ведь уже говорила, что вы мне симпатичны, но если выяснится, что вы проникли сюда с целью навредить клубу или уничтожить его…

Обладая, по-видимому, даром бесконечного терпения, она выдержала длинную паузу.

— Итак, мсье, если вы сумеете каким-то образом доказать мне ваши добрые намерения, я с удовлетворением приму объяснения. Если же я увижу, что вы принесли зло, я тотчас нажимаю кнопку и вызываю служителей.

Я попытался присесть, но в голове запульсировала боль, и мне пришлось опять принять горизонтальное положение. Прежде чем начать говорить, я осмотрел большую комнату. Помещение было декорировано черным с золотом японским лаком, который играл бликами под приглушенным светом бронзовых светильников. Окна были прикрыты черными бархатными занавесями. Антикварные курильницы наполняли воздух ароматом глициний. Проследив за направлением моего взгляда, она сказала:

— Мы сейчас в моей приватной комнате рядом с офисом. Сюда они не войдут, пока я не позову. Итак, слушаю вас, мсье.

— Ваш старый стиль речи не соответствует новой роли, в которой вы просто восхитительны.

В ответ она резко бросила:

— Не надейтесь, что лесть…

— Позвольте вас заверить в том, что у меня нет намерения льстить. Если бы я пожелал заслужить ваше расположение, то принялся бы оскорблять вас. Этим я вам больше бы понравился, не так ли? Кстати, не вы меня, а я вас держу в руках.

Я смотрел на нее безразличным взглядом, стараясь казаться незаинтересованным. Заметив, что я пытаюсь нащупать в кармане сигарету, она коротким кивком указала на лаковую шкатулку на тумбочке рядом со мной.

— Поясните, мсье, что вы имеете в виду.

— Я могу спасти вас от банкротства. Ведь это будет для вас самый ценный подарок, не так ли?

В ее глазах блеснул огонек.

— Поосторожнее, мсье.

— Разве я не прав? — спросил я, прикидываясь изумленным.

— Почему вы считаете, что меня заботят лишь… — Она овладела собой и продолжала спокойно: — Вы проникли в мою тайну, мсье. Вы видите меня сейчас такой, какой я всегда мечтала быть. Однако не пытайтесь ускользнуть от ответа. Поясните ваши слова.

Я не торопясь раскурил сигарету.

— Прежде всего, мадемуазель, нам следует согласовать некоторые исходные посылки. Итак, прежде вы были совладелицей, а теперь стали единственной хозяйкой «Клуба масок».

— Вы так считаете?

— Мадемуазель, умоляю… Это совершенно законно, вы же знаете.

Меня посетило вдохновение, вызванное ударом по голове, но первоначально порожденное некоторыми услышанными мной словами мсье Галана. Кроме того, банковский счет на миллион франков вряд ли был заработком… ну, скажем так, привратницы.

Последняя мысль возникла только что, но я понял, что она соответствует истине, и надо было быть слепцом, чтобы не сообразить раньше. Ясно, что столь огромную сумму невозможно накопить, лишь предоставляя дополнительный вход.

— И вот я имею возможность представить доказательства того, что Галан намерен вас предать.

— Но вы таким образом признаете, что зависите от меня!

Я согласно кивнул. Она посмотрела на пистолет, опустила, бросила его на пол у стула, подошла ко мне и уселась рядом. Мой взгляд, видимо, подсказал ей, что я почувствовал ее близость, потому что в ее глазах появилось выражение, весьма далекое от страха обанкротиться. Очевидно, она уловила некоторые мои мысли, и они не были ей неприятны. Мадемуазель Огюстен полностью утратила свою придирчивую, несколько раздраженную строгость. Дыхание ее стало чуть тяжелее, глаза заблестели ярче. Я продолжал лениво курить.

— Почему вы оказались здесь? — спросила наконец она.

— Чтобы добиться доказательства по делу об убийстве.

— Добились?

— Да.

— Надеюсь, вы поняли, что я никоим образом в нем не замешана.

— Я совершенно не намерен вмешивать вас, мадемуазель Огюстен. Нет также никакой необходимости бросать тень на клуб.

Она стиснула ладони.

— Что вы заладили? Клуб, клуб! Неужели вам больше нечего сказать? Почему вы считаете, что моя сущность — это только бизнес? Хотите знать, почему это место стало воплощением мечты моей жизни?

Жесткий ротик чуть-чуть приоткрылся. Она ударила рукой по подушкам и, уставившись поверх моего плеча, произнесла напряженным голосом:

— Полного счастья можно достичь только одним путем. Надо одновременно жить двумя жизнями — жизнью нищенки и жизнью принцессы. Испытывать обе ежедневно и ежедневно сопоставлять их. Я сумела добиться этого. Каждый день становится новым воплощением мечты. Днем я сижу в своей стеклянной будке, на мне грубые хлопчатобумажные чулки. Я веду битвы с булочником и мясником, экономя каждое су. Я выкрикиваю ругательства в адрес уличных мальчишек и сую билеты в грязные лапы, варю капусту на дровяной плите и штопаю рубашки отца. Все это я выполняю добросовестно. Особую радость мне доставляет мытье полов. — Мадемуазель Огюстен пожала плечами. — …И только потому, что ночью я в тысячу раз острее могу почувствовать наслаждение от всего этого. — Она обвела рукой комнату. — День заканчивается. Я закрываю музей, укладываю отца в постель и прихожу сюда. Каждый раз я вступаю в сказку тысячи и одной ночи.

Голос ее постепенно замирал, казалось, она была под наркозом, уплыла в забытье.

Я погасил сигарету и приподнялся. Почувствовав мое движение, она мгновенно возвратилась из мечты. Странная улыбка коснулась ее губ.

— Я долго играю своими чувствами, прежде чем покориться им. Ложитесь. Положите голову поудобнее.

Я беззвучно зааплодировал. Вновь мы говорили друг с другом без слов. Но все же я не смог удержаться от замечания:

— Это будет весьма колоритная сцена, особенно если принять во внимание телохранителей с ножами, рыщущих в поисках меня.

— Теперь, когда мы, кажется, начинаем понимать друг друга, расскажите, от каких бед вы меня избавили.

— Я буду счастлив сотворить неприятность одному дьявольски предусмотрительному деятелю. Короче говоря, я собираюсь рассказать вам все, что сегодня услышал.

— Вы полагаете, что это разумно?

— Нет. Но только в том случае, если вас терзают угрызения совести по поводу любого из двух убийств.

Она легонько коснулась моего плеча:

— Клянусь, все, что я знаю о них, я вычитала в газетах. И если бы вчера вечером не было сказано, что между преступлениями есть связь, я бы сама никогда не догадалась об этом.

— И все же, детка, вы лгали, когда заявили, что видели Одетту Дюшен выходящей из музея.

— Только ради спокойствия отца. Уверяю вас, я предполагала, что она ушла через дверь на бульвар. А ваш друг Бенколен действительно много знает.

Я лениво выдувал в потолок колечки дыма. Итак, кажется, мне удалось загнать эту юную даму в угол и заставить оправдываться. Теперь надо постараться, чтобы она не выбралась оттуда. Поэтому я сказал:

— Но, являясь совладельцем заведения, вы не могли не знать, что она не была членом клуба. Как вы в таком случае могли допустить, что она ушла «через другую дверь»?

— Когда-нибудь, — как бы размышляя вслух, протянула она, — вы, может быть, сумеете вести допрос почти также мастерски, как и мсье Бенколен. Правда, боюсь, что это будет не очень скоро… Неужели вы не можете допустить, что всякие правила подразумевают исключения? Когда мсье Галан дает распоряжения, нужных лиц пропускают без всяких формальностей. Тем не менее я могу бесспорно доказать, что весь день провела в билетной кассе и мне ничего не известно.

Я решил пойти ва-банк и рассказать ей все, что услышал. Если она поверит в то, что Галан намерен погубить клуб, я приобрету в ее лице союзника, и притом весьма могущественного.

— …итак, — закончили, — если в конторе есть сейф и вам известна комбинация замка, откройте его и лично убедитесь, есть ли там названные конверты или нет.

Пока я вел свой рассказ, она ничем не выдавала своих чувств. Но теперь ее лицо обрело суровое, угрожающее выражение.

— Ждите здесь! — бросила она и вышла из комнаты, не забыв тщательно запереть за собой дверь. Я прилег на мягкие подушки шезлонга. Подведем итоги. Все складывается весьма парадоксально. Меня отчаянно разыскивают, в то время как я нашел убежище в самом центре заведения. Возлежу здесь на мягком ложе с первосортными сигаретами под рукой.

Все складывалось великолепно. Галан, умри, не мог помочь мне больше, чем тогда, когда рассказал Джине о предстоящей шутке над членами клуба. Если Мари Огюстен отыщет в сейфе нужные доказательства, то, вне всякого сомнения, она поделится со мной всем, что ей известно об убийстве.

Мари вернулась через пять минут. В ее руках были какие-то бумаги. Надо заметить, что, войдя, она громко хлопнула дверью, при этом выражение ее лица не сулило ничего хорошего. Как будто решившись, она подошла к одной из высоких жаровен кованого золота, над которыми кружился дымок, бросила в нее бумаги и чиркнула спичкой.

Пламя заплясало над золотым краем жаровни. На золоченом фоне с орнаментом из иероглифов и изображением аистов девушка казалась жрицей древнего культа. Когда пламя умерло, она отвела глаза от огненного сосуда.

— Я готова отправиться к мсье Бенколену и поклясться, что видела, как Галан нанес смертельный удар девице Дюшен, — сказала Мари.

— И это будет правдой? Вы видели?

— Нет, — последовал односложный ответ мрачным тоном. Передо мной вновь появилось суровое лицо жрицы. — Но, — добавила она, — я гарантирую правдоподобную историю.

— Не думаю, что в этом возникнет необходимость. И зачем столь поспешная неосторожность. Ведь вы боитесь, что если отец узнает…

— Уже не боюсь: он знает.

Я спустил ноги на пол, с трудом сел и посмотрел на Мари. Комната при этом слегка поплыла, маленькие молоточки начали стучать где-то в глубине глазных яблок, а голова стала возноситься к потолку, описывая широкие спирали.

— Он знает, — повторила девушка, — тайне пришел конец. Теперь мое имя, как всякое другое, может фигурировать в газетах. Мне это даже может понравиться.

— Кто ему сказал?

— Думаю, что папа уже некоторое время что-то подозревал. Но я держала его вот так. — Она с презрительным выражением плотно соединила кончики большого и указательного пальцев. — Кроме того, я просто жажду увидеть Галана в камере смертников. За это удовольствие я готова пожертвовать всем.

Мари вдруг подавила ярость и стала ужасно милой, заставив меня спросить самого себя, имеются ли в ее арсенале промежуточные состояния духа. Однако я счел за благо не высказывать своего недоумения вслух.

Между тем она мечтательно продолжала:

— Я полностью покончу с жизнью служанки. Начну путешествовать. У меня будет много драгоценностей и комната в отеле с видом на море. Джентльмены, немного похожие на вас, станут расточать мне комплименты. И среди них появится один, очень похожий на вас, — и им я не смогу командовать. Но прежде, — угрожающая улыбка, — надо навести порядок в делах.

— Иными словами, — уточнил я, — вы готовы сообщить полиции все, что вам известно?

— Да. И я под присягой сообщу, что видела, как Галан…

— Повторяю: в лжесвидетельствах нет никакой необходимости. Показаний мадемуазель Прево и моих будет более чем достаточно, чтобы он не избежал правосудия. Вы сможете помочь гораздо больше, если скажете правду.

— Правду? О чем?

— О том, что знаете наверняка. Бенколен убежден, что вы видели убийцу Клодин Мартель.

Ее глаза округлились.

— Так вы мне по-прежнему не верите?! Я настаиваю…

— Совсем не обязательно, чтобы вы указали убийцу. Но Бенколен полагает, что убийца прошел в музей до закрытия и там спрятался. Он считает, что преступник — член клуба и вы его знаете. Вы сможете нам помочь, перечислив имена завсегдатаев клуба, которые вчера воспользовались входом через музей.

Вначале она уставилась на меня непонимающим взглядом, высоко подняв брови, потом расхохоталась, села рядом и дотронулась до моего плеча.

— Это означает, — сказала Мари, давясь от смеха, — что великого Бенколена, непогрешимого Бенколена, неподражаемого мастера дедукции, обвели вокруг пальца. До чего же здорово!

— Прекратите смеяться! Что значит — обвели?..

— Лишь то, что я сказала, ничего больше. Если убийца — член клуба, то он не проходил через музей в тот вечер. Я не отлучалась и видела всех посетителей, и среди них, мой милый юноша, не было членов клуба. Какое сейчас у вас забавное выражение лица. Неужели вы верите, что Бенколен всегда прав? Если бы вы спросили, то я сообщила бы вам это давным-давно.

Ее смех едва ли достигал моих ушей. Все здания стройной теории, его фундамент и башни, стены и шпили зиждились на этом предположении. И сейчас это сооружение, очевидно, рушилось со страшным грохотом. В мгновение ока, если она сказала правду, прекрасный замок превратился в груду обломков.

— Знаете, — сказала она, поведя плечами, — мне кажется, что из меня получится детектив получше вас обоих. Я могу сказать…

— Но подождите! Убийца мог пройти только через музей. У него просто не было иного пути…

И вновь она рассмеялась.

— Молодой человек, я же вовсе не утверждаю, что убийца не воспользовался музейной дверью. Но вы не правы, ограничивая свой поиск членами клуба. А теперь я хочу сказать еще две вещи.

— Слушаю.

Она прижала ладонь к губам, тяжело дыша, ее личико раскраснелось от триумфа, веки прикрыли глаза.

— Все полицейские силы не смогли ничего обнаружить, а я знаю, где скрыто орудие убийства, — это во-первых.

— Что?..

— А во-вторых, — продолжала она, не обращая внимания на мое волнение, — я почти убеждена, что преступление совершила женщина.

Глава 16

МЕРТВЕЦ РАСПАХИВАЕТ ОКНО

Ну, это уж слишком! Я чувствовал себя как знаменитая путешественница в Страну чудес, когда суд в полном составе исчез и вдруг выпал дождем игральных карт. Бессмыслица обретала смысл, а разумное оборачивалось чепухой.

— Ах вот как, — сказал я покорно и повторил: — Ах вот как.

С изысканной вежливостью она задала вопрос:

— Неужели это вас может удивить?

— Убирайтесь к дьяволу со своими шутками.

— Никаких шуток, — заверила Мари, приглаживая волосы. — После тех дешевых трюков, которые прошлой ночью позволил себе ваш друг сыщик, я не стала делиться своими соображениями, сохранив удовольствие на будущее.

— Хорошо-хорошо, — нетерпеливо вмешался я, — давайте прежде поговорим об орудии убийства.

— Я знаю, где оно, и не прикасалась ни к чему. Кстати, как вас зовут?

— Моя фамилия Марл. Итак, вы начали…

— Разве не правда, что полиция в поисках орудия убийства вылизала каждый дюйм музея, перехода — все, что только можно, — и ничего не нашла?

— Сущая правда. Но продолжайте. Ваше детское торжество просто очаровательно, однако…

— Они потерпели фиаско, мсье Марл, потому что забыли старое правило: труднее всего найти то, что лежит на виду. Нож с самого начала был у них под носом. Вы спускались в галерею ужасов?

— Да, как раз перед тем, как обнаружил тело.

— Вы обратили внимание на мастерски выполненную группу рядом с лестницей? Я имею в виду убийство Марата. Марат с ножом в груди наполовину вывалился из ванны. Из раны льется кровь. Так вот, милый юноша, часть этой крови той ночью была настоящей.

— Вы так считаете?

— Я считаю, — сказала она ровным голосом, — что убийца спустился вниз и извлек нож из восковой груди Марата. Когда папа лепил эту фигуру, то использовал самый длинный и острый, какой только мог отыскать. Нож не затупился, лезвие было защищено от грязи и влаги, его легко было вытащить из восковых ножен. Завершив свое дело, убийца вернула нож на место — в грудь Марата. Полиция смотрела на него вчера, десятки людей видели нож сегодня. Но никому не пришло в голову связать концы с концами.

Перед моим взором возникла группа восковых фигур точно так же, как я видел ее прошлой ночью, отметив про себя отвратительный натурализм изображения. Я припомнил еще кое-что, и это воспоминание заставило меня искренне обругать самого себя. Ведь именно там, стоя перед Маратом, я услышал звук падающих капель. Позже я решил, что звук шел от фигуры Сатира, где находилось тело. Но если бы у меня была хоть капля здравого смысла, то я мог бы сообразить — с такого расстояния невозможно расслышать стук страшной капли. Его источником все время была фигура Марата.

— Как вы ухитрились заметить?

— Я не могла не увидеть этого, мсье Марл. (Вас не затруднит передать мне сигарету?) Я провела в музее всю жизнь, и если даже самая маленькая пуговица на любой из фигур окажется не на месте, я увижу это.

— Итак, что же было не на месте?