Глава 19

– Но живет-то не парясь, – не понял Глеб.

ЧАС ТРИУМФА

– В том-то и дело, что полгода назад в СМИ озвучили доход от этой создаваемой секунды солнечной поверхности. Видимо, мозгов хватило посчитать, что, поделись я с ним, ему на триста лет вперед хватило бы на обновления и улучшения организма. Вот и приперся. Видимо, сорок лет балдеть не хватило, хочется еще, – злобно проговорила я.

Поклонившись, Банколен встал. Когда он обернулся, я заметил пот у него на лбу. Конец сражения давал о себе знать, хотя детектив и не подавал виду. Он исчез за кругом света, и я услышал, как скрипнула рама, когда он опустил ее. С улицы ворвался свежий ветер. Снизу доносились приглушенные звуки оркестра, исполняющего вальс.

– Не вскипай, не вскипай. На вот. – Глеб достал из холодильника охлажденного тоника. Разлил на две кружки.

— Советую вам все рассказать. Это облегчит ваше состояние.

– Ну, скажи, разве я виновата, что мне интересно работать, создавать, творить, – как астматик задыхаясь, произнесла я. – В чем я виновата?

Она посмотрела на него и заплакала.

– Да ни в чем, – сказал он, придвинулся ко мне и обнял за плечи.

– Да разве я не пыталась их спасти? Своих детей. Внуков. Ведь я же отдавала им все деньги. Обновляла их. Лечила. – Слезы у меня сами потекли, а голос задрожал. – Только их становилось все больше и больше. А я не резиновая, сколько бы ни работала.

— Вы уведете меня?

– Ну, ну, – начал он успокаивать меня, гладя по голове, как обездоленного котенка.

– Их становилось все больше и больше. И каждый стал винить меня в смерти своих родных, матерей и отцов. Что это я им не помогла, не спасла.

— Боюсь, это неизбежно.

– Но они сами виноваты. Первое улучшение очень дешевое, омолаживает до двадцатилетнего, сколько бы тебе ни было. А там просто надо опять подзаработать.

— Тогда я не стану признаваться! Господи, да я с ума сошла! Я не соображала, что говорю! Можете убить меня, но я не хочу оказаться в тюрьме!

– А я не объясняла??!!! – оттолкнула я его. – Кричала, ругалась, доказывала! Да только что толку? – Я встала и начала ходить по кухне, размахивая руками. – Зачем что-то делать, когда есть я?

— Мне придется арестовать вас, мадам, независимо от того, признаетесь вы или нет. Но если вы чистосердечно поведаете всю правду, суд может оказать вам снисхождение. Разумеется, я не могу утверждать наверняка.

Глеб сидел молча, уставившись в тарелку, у него таких проблем пока не возникало.

— Как вы не понимаете? Я боюсь не смерти. Я не хочу попасть в тюрьму! Оказаться в камере с крысами!

– Это сейчас я знаю, что не побегу спасать этого толстяка, одного из моих потомков, – почти с вызовом прокричала я. – В нем уже моей крови, за которую они цепляются, не больше чайной ложки. А его замечательные родители, которые и должны были о нем заботиться, уже в могиле! Их это не волновало. Они жили в свое удовольствие. Так что, я теперь всем и всегда буду должна?

— Уверяю вас, мадам, это чистый вымысел… насчет крыс.

Глеб еще больше опустил голову, ковыряясь в тарелке с салатом, будто там где-то был закопан нужный ответ.

Она задумалась, сохраняя вызывающий вид, с трудом немного успокоилась. Но бессознательно проводила пальцами по горлу и смотрела вдаль остановившимся взглядом, как будто прозревала свое будущее.

– Да ни хрена я им не должна, – грозно прокричала я. – Свой долг я отдала своим детям и даже внукам. Их вместе было тридцать человек, и каждый прожил до двухсот лет. На большее и сразу на всех у меня просто уже не было ни денег, ни сил. Мне самой приходилось, и не раз, начинать все с нуля. У меня сейчас тысячи учеников, что ждут моего совета, как лучше создать виртуальную модель любого явления. И каждый… Каждый лишь скажет спасибо, если хоть немного помогу. Но не ждет сам, пока приду и спасу. Они учатся у меня, а я у них. А родственники. Я что, дойная корова? Они будут плодиться и увеличиваться, а я, значит, всех тяни за собой? Да пошли они все, недотрупы.

— Хорошо. Я расскажу вам все. Все равно вы не знаете, как это произошло. Поймите, я говорю по собственной воле, и мне все равно… Все равно… я собиралась покончить с собой.

Глеб молча встал и обнял меня сзади. Знает, что словами тут ничем не помочь. Это тяжкое решение когда-то придется принимать и ему.

Думаете, я испытываю угрызения совести за то, что убила Лорана? Вы так думаете? Когда я узнала, кем он был, — женщина коснулась пальцами горла, и голос ее стал напряженным, — я готова была растерзать его!

Николай Трой

Как вы сказали, мы пришли сюда в тот вечер. Эдуар уже рассказал мне свой план. Меня беспокоило только одно — я боялась, что Лоран коснется меня и я вздрогну или как-нибудь иначе выдам себя. Весь тот день я вынуждена была терпеть на себе его взгляды. Мне пришлось стоять рядом с ним перед алтарем и второй раз выйти за него замуж, еще раз поклясться любить его — и видеть, как он все время следит за мной. И я вспомнила, как я впервые выходила за него замуж… я любила его, но я была такой неопытной и глупой! Но… Я вспомнила и подумала — что ж, смогу выдержать все это еще раз. И еще вспомнила, как сильно он меня оскорбил. И пока я смотрела на Лорана, я представляла, что снова вижу на его лице каштановую бороду и очки — он смеялся так же, как Рауль. Я все думала… думала — боже мой, который из них передо мной? Они были так похожи; они менялись, один превращался в другого, как жуткие видения во сне.

«Творец v0.01»

Так вот. В тот вечер мы приехали сюда. Я еще больше ненавидела Лорана, но мне нужно было что-нибудь возбуждающее, чтобы хватило духу совершить задуманное. Я боялась не выдержать. Кругом было много народу, громко играл оркестр, шумели люди у рулетки, ко мне подходили знакомые, поздравляли… Незадолго до одиннадцати я поднялась наверх купить сигареты с гашишем. Я чувствовала себя как на огне, когда достала сигареты. Выкурив одну, почувствовала страшное возбуждение. Я все время видела перед собой лицо Лорана — я имею в виду Лорана, который выглядел как Рауль. Я чувствовала себя холодной и очень сильной. Все зло, причиненное мне им, представало передо мной, я слышала голоса, которые разговаривали со мной. Голоса снова сказали мне делать все дальше, как мне велел Эдуар. Эдуар все очень тщательно продумал.

«Я уведу его в курительную, — сказал Эдуар, — а ты жди на лестнице. Когда он выйдет, подойди к нему, но убедись, что в холле никого нет».

Save 0.1

Лоран вышел из курительной в одиннадцать… Я и сейчас как будто наяву все это вижу. Красный ковер на полу, в холле ни души, внизу играет оркестр, и часы бьют одиннадцать часов. И в этот момент из курительной выходит Лоран. Я сказала себе: «Держись, он ничего не должен заметить». И пока он шел мне навстречу и смеялся, я видела на его лице бороду Лорана.

Сквозь зыбкий утренний сон я ощутил прикосновение Арины. Ее пальцы взлохматили мне волосы, поскребли за ухом. Полудрема растаяла, я даже с закрытыми глазами «увидел» квартиру: монотонное бубнилово теленовостей, шелест кондиционеров; вкусно пахнет горячими бутербродами, несмотря на воздушные фильтры, что веют ароматом тайги под дождем…

«В карточной комнате, Луиза», — сказал мне Эдуар, и я все там приготовила. Когда в начале вечера Эдуар увел его в курительную, я пошла в карточную комнату, сняла со стены большую шпагу и спрятала ее под подушки на диване. Как мне нравилось ощущать ее тяжелую рукоятку в своей ладони и проводить ладонью по ее лезвию! «В карточной комнате, — слышала я голос Эдуара, — сегодня вечером никого не будет. И ты должна воспользоваться тяжелой шпагой — запомни, Луиза, — именно большой шпагой, и должна нанести удар по голове, чтобы рассечь ее, потому что… помни это, Луиза… если ты не обезобразишь ему голову, если не раскроишь ему череп, его могут тщательно изучить и установить, что это был не Салиньи».

Только в этот момент я понял значение того, почему убийство было совершено этим страшным оружием. Она готовилась изуродовать его лицо, чтобы обман не был раскрыт!

– Ласка и мужчине приятна? – засмеялась Арина, поглаживая мне волосы. – Вставай, Игнат, сегодня у тебя ответственный день. Ты изменишь мир!

Теперь монотонность ее повествования сменилась поспешностью.

— Я сказала, что услышала, как часы пробили одиннадцать, когда увидела его выходящим в холл… Я курила сигарету. Я терзалась и закурила еще одну. В голове у меня слегка гудело, но это не важно. Я была спокойной и сильной.

Я всхрапнул раздраженно, – будильник еще не звонил, можно спать. Но в мозгу уже вспыхнул флешбэк о работе, которую так долго отвергали, о бесконечных письмах и визитах в Кремль на «беседы» с отказами… и вот сегодня – момент истины…

Я повела его в карточную комнату. Я все время соблазнительно улыбалась, потому что думала: «Я делаю это ради Эдуара и отомщу за Рауля». Мы вошли в карточную комнату. Там еще горела лампа под красным абажуром. Он… Он медленно погладил меня по руке, и я взглянула ему прямо в глаза. И я почувствовала, что этот мужчина дрожит… дрожит от страсти… ко мне! Так мы с ним стояли, и меня почти завораживал его взгляд. Я ненавидела его и вместе с тем видела их обоих — своих двух мужей, одинаковых по внешности. У него не было каштановой бороды, но были карие, ужасно знакомые мне глаза. Потом он меня поцеловал. Это было ужасно. Я чуть не потеряла сознание. Но вовремя вспомнила, что пришла убить, и это дало мне силы выдержать поцелуй и даже ответить на него. Я бросила сигарету на пол, а потом вдруг вспомнила о ней. «Подожди, Рауль, — сказала я и улыбнулась. — Я уронила сигарету». Я подняла ее и тут вспомнила, что здесь не должно оставаться никаких улик. Поэтому я сказала: «Рауль, ты не откроешь окно, чтобы я выбросила сигарету? Здесь нет пепельницы». Он открыл окно…

– Кому говорю? Вставай, проспишь первую лекцию! – возмутилась Арина шутливо. – А не то натравлю страшного и ужасного волкодава!.. Игна-ат, ну вставай же… и нечего возмущаться… Ах, ты так?! Ирис, – взять его!

Она помолчала, видно представляя себе эту сцену вновь.

Радостно хрюкнуло, по паркету застучали когти, с грохотом отлетел задетый стул. На кровать обрушилось рыжее, в лицо ударил мокрый холодный нос, пахнуло собачьим кормом.

— Мы подошли к дивану, и он потянул меня вниз, туда, где, я-то знала, за подушками лежала шпага. Он протянул ко мне руки. Я слышала, как оркестр закончил играть вальс и перешел к какой-то песне, я слышала, как за дверью восклицает крупье и разговаривают люди… Я была растеряна, но в душе у меня царило такое ледяное спокойствие и поднималась такая ужасная сила, что я могла бы задушить его голыми руками… Я была страшно спокойна и видела его лицо словно сквозь туман. «Рауль, — сказала я, — у меня на туфле расстегнулась пуговка» — и улыбнулась ему. Я склонилась так, что почти касалась правой рукой дивана, и вытянула ногу вперед. Когда он наклонился так, что я оказалась рядом с ним, я отпрянула в сторону. Он еще стоял на коленях… я словно ослепла, но вытащила шпагу и обрушила ее на Рауля, как топор… Я чуть не упала в обморок. От удара я потеряла равновесие и едва не упала. Я слышала, что оркестр доигрывал последние такты «Аллилуйи». И когда я открыла глаза, его голова покачивалась на полу, и капли его крови испачкали мне чулки…

Я завопил, пытаясь столкнуть радостно хрюкающую псицу и накрыться одеялом. Золотистый ретривер по-слонячьи топчется по мне, с обожанием пытается угодить языком в лицо, обслюнявить любимого хозяина. На вислоухой морде уморительная улыбка, глаза сощурены, как у китайца.

О господи! Я думала ударить шпагой прямо ему по лицу, когда он посмотрит на меня, и рассечь его надвое, а вместо этого отсекла ему голову как палач…

Увидев, что я сопротивляюсь, Ирис сорвала с меня одеяло, с хрюканьем ткнулась носом в ухо, чихнула в лицо.

Бледное лицо и медленно шевелящиеся губы, темные волосы и остановившийся взгляд… Как ни странно, она никогда не была такой привлекательной, как в этот момент признания. Я подумал о женщинах эпохи Ренессанса, в красоте которых таится жестокость, а за спиной прячется смертельный кинжал. «Я думала ударом шпаги рассечь его лицо пополам», — как загипнотизированная поясняла Луиза, без дрожи в голосе, поочередно взглядывая на нас. И у Килара вырвался стон. Он отвернулся к стене. Доктор Графенштайн смертельно побледнел. Мадам с удивлением посмотрела на них:

Я взревел и, изображая Самсона, разрывающего пасть льву, навалился на псицу. Ирис тут же с восторгом упала на спину, принимая игру и подставляя брюхо для «почуханов».

– Пусти собачку, тиран! – возмутилась Арина.

— Да… Но когда все было окончено, я стала очень спокойной. Я должна была помнить слова Эдуара… должна была помнить, как довести план до конца. Я убила его. Я казнила его. Он заслуживал! Как если бы он был казнен на гильотине… Но теперь мне оставалось действовать по плану. Потому что, понимаете, господа, он должен был обеспечить алиби и мне, и Эдуару! Нужно было сделать все так, чтобы ни его, ни меня не смогли обвинить в смерти Лорана. Эдуар сказал, что, после того как я убью Рауля, об остальном позаботится он сам.

– Сдаешься? – прорычал я, пеленая псицу в одеяло.

Ирис заколотила хвостом, в глазах счастье, улыбка до ушей.

– То-то же, – сказал я сурово. – А теперь – чеши отсюда, это место человеческого детеныша.

Было чуть больше четверти двенадцатого. Я выглянула из карточной комнаты в холл. Никого не было видно. Я вышла. Никого. Только Эдуар ждал меня. Он страшно волновался и спросил: «Ты сделала это?» И я сказала: «Не надо так волноваться, cheri,[15] ты слишком бледный. Я это сделала». — Она истерично захохотала. — «Кажется, кто-то идет по лестнице?» сказал он, и я ответила: «Нет, это всего лишь оркестр. Не будь простофилей». О, в холле было так пустынно. «Его голова валяется на полу». Мне показалось, что Эдуар упадет в обморок от этих слов. «Послушай, — сказал он. — Я говорил, что, когда мы сюда придем, я найду тебе кого-нибудь, чтобы поупражняться в обмане. Это может быть кто угодно. Но я придумал, кто это будет, — это будет детектив, сам Банколен! Он в салоне, сидит там со своими друзьями. А теперь ты должна сделать то, что я говорил, — и сделай это ровно в половине двенадцатого. Видишь часы на лестничной площадке? Скоро будет половина двенадцатого. Следи за своими часами и помни, что ты должна сказать ровно в половине двенадцатого. А теперь иди к Банколену. И расслабься, постарайся выглядеть обычной». И это он говорил мне, когда сам едва не потерял сознание! «Ты оставила какие-нибудь отпечатки пальцев?» — спросил он. «Не знаю».

Ирис притворилась, что не поняла, ткнула носом в локоть, требуя продолжать игру. Но я уже повернулся к Арине, готовый жестоко отомстить за травлю собакой. Повернулся и… почувствовал, что желание воевать улетучивается.

Арина после душа, с Пизанской башней полотенца на голове, зеленого, под цвет глаз. Из-под полотенца выбилась тяжелая прядь рыжих волос, красиво оттеняет румянец на щечках. Я скользнул взглядом в вырез полупрозрачного халата. Там, на упругой груди, блестят бисеринки воды, видны затвердевшие ниппели сосков. Арине уже тридцать пять, но фигура, несмотря на роды, прекрасная. Ее подружки по универу, что замужем, расслабились, больше стремиться некуда, разжирели, всегда с завистью шутят: ты, Аринка, навсегда застряла на восемнадцати годах. На что Арина, устав доказывать, что за собой нужно ухаживать и следить, отшучивается: трудно быть подростком после тридцати.

И вот я направилась в салон и подошла, джентльмены, к вам, когда вы сидели за столом. Понимаете, джентльмены, мы не знали, кого выберем в свидетели. Это должны были быть посетители, которые сидели бы в алькове, расположенном достаточно далеко от двери салона, что выходит в карточную комнату. Вы помните, как я подошла к вам. В половине двенадцатого в салоне появился Вотрель, и, повернувшись к вам спиной, на расстоянии шестидесяти футов от вас, он вошел в карточную комнату. Вот где вас провели! — воскликнула она. — Это сам Лоран подсказал Вотрелю идею обмана. Он сказал: «Какая возможность убить Лорана! Мы убьем Лорана, и нас никто не заподозрит, так же как Лорана, когда он убил Салиньи!»

Я притянул Арину за руку, усаживая на кровать, попытался уложить. Она засмеялась, весело чмокнула в ответ, сказала с нежностью:

Вот как он все это задумал — как настоящее возмездие. Не забудьте, у Эдуара тоже светлые волосы, и он тоже высокого роста. Да ему и не нужно было быть похожим на Рауля, понимаете? Вам только нужно было заметить, что в ту дверь входит какой-то высокий мужчина, потому что вы сидели слишком далеко, чтобы видеть, кто это. Я сказала: «Вон идет Лоран, заходит в карточную комнату». Да, вы достаточно умны, но поверили мне… На самом деле вошедший в карточную комнату человек был Эдуар.

– Не могу, Игнат, времени уже нет, нужно собираться… и не вздыхай так… – Ее пальцы взлохматили мне волосы, я уложил голову к ней на колени. Арина заметила: – Постричься тебе нужно, лекция ведь в Кремле. И побриться заодно, а то на цыгана похож…

Я машинально пригладил волосы, пальцы прошлись по щетине на подбородке. Сказал с обидой:

Ну разве Эдуар не умница? Войдя туда, он сразу дернул за шнур звонка, вышел в холл и тут же скрылся за распахнутой дверью курительной комнаты, которая закрывала карточную комнату, так что ее дверь нельзя было увидеть из холла. Вы знаете, как все расположено внизу? Эта открытая дверь — вот что было важно! И он опять оказался в курительной. Он сказал мне, что его появление в карточной комнате займет всего двенадцать секунд. Двенадцать секунд! Так что, когда он вошел в курительную комнату через распахнутую дверь, детектив занял свой пост только пять минут назад. Ровно в одиннадцать часов тридцать минут и двенадцать секунд Эдуар вышел к детективу и спросил его, сколько времени, — тот ответил, что сейчас половина двенадцатого.

– Почему сразу на цыгана? Не только у цыган черные волосы…

Она гордо склонила голову, словно ожидая аплодисментов Банколена.

Арина засмеялась. Склонив голову набок, отчего ее улыбка стала лукавой, сказала:

Наступило молчание. Казалось, она забыла обо всем, восхищаясь этим проявлением хитрости и ловкости, и объяснила, чтобы, не дай бог, ее не поняли:

– Но ты похож на цыгана… или на пирата…

Я нахмурился.

– Ты смотри мне, а то подумаю, что демократия и христианство, где мир для всех народов на земле, тебе не по душе…

– Ты же сам не веришь ни в демократию, ни в организованную религию, – уличила Арина. – Писатель…

— Так что у нас с ним оказалось надежное алиби. Именно этого и добивался Эдуар. Он мог доказать, что мы оба находились там, где не могли совершить преступление. Я — вместе с вами. Он уточнял время, выбрал для этого вашего собственного полицейского, месье! Он сам позвонил в бар, сочинил историю, будто Рауль назначил встречу, и велел бармену принести в карточную комнату поднос с коктейлями, когда тот услышит звонок. Отлично! Он сам и дернул за шнур. Затем бармен мог прийти и обнаружить преступление, а Эдуар мог доказать, что, когда Рауль вошел в ту комнату, сам он был в холле, спрашивая у кого-то, сколько сейчас времени. Он знал, что вы спросите у бармена насчет времени и тот подтвердит, что звонок раздался в 10.30. Мы с ним не знали, что вы, господа, сами поможете нам тем, что заметите время, когда Рауль вошел в ту комнату, — потому что в комнату заходил не Рауль и не Лоран. Ну разве не смешно? Именно это так нравилось Эдуару в его плане.

– Потому и не верю, что писатель, мы выше вкусов народа, – запротестовал я, пытаясь снова уложить голову ей на колени. – Писатель, вопреки демократам и психологам, обязан развешивать ярлыки и быть с кулаками. Иначе откуда еще вы, смертные, узнаете о Справедливости?.. А чем это пахнет? Дымом?

Арина ойкнула, столкнула мою голову на кровать, поспешно вскочила и метнулась на кухню. Слышно, как она вскрикнула, поругала тостер, что, балда, время неправильно рассчитал. Там что-то запикало, приятный женский голос затребовал пароль. Я сообразил, что Арина полезла в настройки домашнего компьютера, щас наворотит! Нужно вставать, иначе неделю буду расхлебывать ее сэтты…

— Вы считаете, мадам, что мы помогли вам? — тихо спросил Банколен. — Вы допустили ошибку, заставив нас заметить время, когда в карточную комнату зашел мужчина. Это создало ситуацию, которая была невозможной.

Почесываясь и зевая, я голышом прошлепал на кухню, где Арина уже начала воевать с компом, угрожая и уговаривая. Ох, женщины…

— Зато у нас было алиби! — с гордостью воскликнула женщина. — У нас с ним было алиби!

– Кисточка, я все сделаю, – сказал я, ненавязчиво подталкивая супругу к выходу. В прошлый раз мы неделю пили чай с кофе в одной кружке, пока я смог найти ошибку в задачах компа. Оказалось, Арина, заядлая поклонница чая, пыталась смешивать вкусы зеленых и черных сортов да исключить напрочь кофе.

— Кто из вас выкрал из кармана убитого ключи?

Арина фыркнула, тоже вспомнила тот случай. Раздраженно, а кто любит вспоминать о своих ошибках, сказала:

— Ах, я забыла сказать об этом! Это сделала я. Они лежали у меня в сумочке, когда я разговаривала с вами… Эдуар велел мне взять их. — Помолчав, она неуверенно спросила: — Вы и об этом знали?

— Да. Думаю, Вотрель взял ключи и в ту же ночь пошел в дом Салиньи. Он хотел быть абсолютно уверенным в том, чтобы никто никогда не узнал, что убитый был лже-Салиньи. Наверху он обшарил письменный стол Салиньи и уничтожил все документы, зная, конечно, что самозванец, скорее всего, забыл уничтожить свидетельства своего самозванства. Письма, дневник, написанный почерком Лорана, или какие-нибудь другие подозрительные материалы, которые могли обнаружить во время обыска.

– Я и сама справлюсь! А ты – марш в душ, у тебя сегодня особый день.

Она безразлично кивнула:

— Да. Он сказал, что нашел несколько банкнотов, но ему пришлось оставить их на месте. Только представить, что Эдуар не берет эти… — На ее лице промелькнуло горькое выражение.

Я пожал плечами.

— О, но он действительно не взял их, мадам. Ему было необходимо, чтобы все думали, будто Салиньи сам уничтожил свои документы. Вот почему Вотрель оставил в дверях ключи. Чтобы мы подумали, что их оставил Салиньи. Естественно, он не мог украсть деньги убитого. И он их не тронул. Он допустил ошибку, когда снял ключ от винного погреба. Он не хотел, чтобы кто-нибудь туда забрался, но вместо этого отсутствие ключа привлекло наше внимание к погребу… Но не важно! Мы говорили о том, как он входил в карточную комнату. Следовательно, весь план строился на том, чтобы подобрать надежного свидетеля, который подтвердил бы алиби для каждого из вас. Вы избрали нас. Вотрель, со свойственным ему юмором, выбрал детектива, который дежурил в конце холла. В противном случае он спросил бы время у стюарда в курительной. Думаю, он спросил бы время у стюарда как раз в тот момент, когда тот собирался отнести поднос в карточную комнату. — Банколен помолчал. — Двенадцать секунд! Он говорил вам, мадам, что еще он там делал?

– День как день…

— Что вы имеете в виду?

— Он наклонился над мертвым, мадам. Вот каким образом он испачкал кровью свою ладонь.

– Что? – Арина насторожилась. – Ты в своем уме, дорогой? Ты наконец вырвался, добился признания! Тебя пригласили читать лекции в Кремле! Лекции для тех, кто завтра станет решать судьбы мира, а ты…

— Ну и что?

Банколен жестко ответил:

– Сегодня они пригласили прочитать курс лекций, обратили внимание на мои работы, которые я веду уже, кстати, десять лет. А завтра? – Я нахмурился, чувствуя, как в голосе сквозит раздражение. – Парламент еще даже не заседал, все вопросы открыты! Журналисты дежурят во дворе день и ночь, перемалывают как хотят кости… ты знаешь, как мой проект называют в газетах?

— Может, вам интересно будет узнать, какую ревность вызывал у него тот факт, что лже-Салиньи ухаживал за мисс Грей, которая в тот момент находилась наверху. Вотрель поднялся туда и напугал ее, запачкав кровью ее руку и произнеся типичную для него мелодраматичную речь. Глупец!

Арина опустила глаза. Я вдруг заметил, что задорный огонек сменился слюдяным блеском. У меня появился ком в горле, ну что я за чурбан такой?! Ведь супруга переживает не меньше меня. Сколько она бегала по издательствам, пристраивая мои работы, терпела все неприятности, поддерживала, пока недалекие люди из кабинетов поняли значимость моих работ…

Герцогиня непонимающе смотрела на него. Когда до нее дошел смысл сказанного, она спросила странным голосом, готовая вот-вот вновь разразиться истерическим хохотом:

В век сверхскоростного распространения информации все включились в гонку. Одни, чтобы сообщить правду миру, другие захотели поведать о себе, а третьи копали ямы для всех остальных. И мало кто задумывался о лавине знания, зачастую вредного и порочного, что обрушилась на детей и подростков. Ведь невозможно вырастить здорового ребенка в обществе алкоголиков или наркоманов с гомосексуалистами! Так же невозможно вырастить Человека в среде крупнорогатого, вечно жрущего и совокупляющегося скота… Единицы, что имеют стержень, конечно, делают сами себя, их называют гениями, но, бог мой, сколько жизненной энергии они тратят на борьбу с окружением… и это мне приходилось втолковывать упрямым чиновникам и закостенелым экспертам сотни раз, выслушивая «мы подумаем», что равно отказу. И в том, что сейчас я собираюсь в Кремль, на первую свою лекцию, половина заслуги принадлежит Арине!

— Вы имеете в виду… что даже… что даже мой первый муж интересовался этой…

– Прости, кисточка, – я шагнул к Арине, обнял с нежностью. Сказал шепотом: – Прости… что-то уставать я стал… да и волнуюсь, как девственница перед свиданием. Ты же знаешь, сколько труда вложено…

Арина шмыгнула носом, но сдержалась, умница, даже сказала бодро:

— Да. Целуя вас в карточной комнате, он уже знал, что скоро поднимется наверх и увидится с ней. Вотрель предвосхитил его визит. Наверное, Вотрель слышал, как он назначил ей свидание в день свадьбы.

– Игнат, все будет хорошо. Такие вещи без внимания не оставляют!.. Семь тридцать?! Боже мой! Я опаздываю! – И крикнула уже из спальни: – Завтракай сам, я все приготовила!

До нее постепенно доходило, что означало ее положение. Но она только нерешительно выдавила:

Мой взгляд скользнул по столу, где на блюдечке горка бутербродов с сыром и парующий заварник с чаем.

– А кофе где?

Из спальни донеслось фырканье. Арина вышла в прихожую, выгнулась перед зеркалом, пытаясь рассмотреть себя со спины. Достала из сумочки губную помаду и только тогда снизошла до ответа:

— Даже… Даже Лоран! — Женщина беспомощно взмахнула рукой, покачала головой и вдруг нервно рассмеялась. — Да! И сегодня вечером я бы убила этого омерзительного толстяка, которому принадлежит этот дом! Вы меня стыдите? Смотрите же! — Она резко распахнула ворот платья. На белоснежной груди краснели глубокие кровоточащие царапины, виднелось порванное белье. В ее глазах сверкнули слезы. Она обернулась к Банколену: — Вам об этом известно. Думаю, вчера, когда я была здесь, вы меня узнали. Не думаете ли вы, что я перенесла достаточно, чтобы не стыдиться своих намерений? Я вынуждена была пресмыкаться перед ним, вынуждена была стоять на коленях, потому что мне нужно было получить эти сигареты! На коленях! Сегодня, когда он отпер свой сейф, я хотела забрать все, что у него там было… Вы меня стыдите? Господи, неужели во всем мире не найдется человека, который бы понял, что мне пришлось перенести?!

– Ты кофе ведрами хлещешь, по двадцать чашек в день. Пора заканчивать, вон уже круги под глазами, как у зомби.

Это была не мольба о пощаде. Это был крик отчаявшейся женщины, которая не выносит одиночества и вместе с тем узнает, что любой мужчина, которому бы она ни доверилась, приносит ей несчастье. Она была гордой. Она смотрела на нас с высокомерием, от которого разрывалось сердце.

Я шагнул к ней. В зеркале из-за плеча Арины выглянул рослый мужчина: черные волосы, интеллигентное лицо, по случаю выхода новой баймы заросшее щетиной, что выглядит дико на фоне очков.

— Банколен, отпустите ее… — встрял в разговор Килар. — Пусть она уйдет! Мы единственные, кто знает… Неужели вы не можете…

— Прошу вас, успокойтесь, все успокойтесь! — резко отозвался детектив. — Вы думаете, мне это нравится?

— Мне не нужно вашего сочувствия, — мадам с трудом подавляла рыдания, — я не нуждаюсь в ваших проклятых проповедях! Вы слышите? Я не принимаю вашего сочувствия. Я знаю, это будет только еще одна ловушка.

В напряженной тишине, когда она переводила гордый взгляд с одного на другого, прозвучал неумолимый голос Банколена:

— Расскажите нам про Вотреля.

Она тупо посмотрела на него и провела рукой по лбу.

— А… Эдуар! Да. Мне трудно вспомнить, в каком я тогда была настроении. Нет, теперь мне все безразлично… Но тогда было иначе. Эта Шэрон Грей явилась ко мне на следующее утро после убийства Лорана. Я сделала все это… для Эдуара, понимаете, потому что Эдуар сказал, что любит меня… Но в то время, когда у меня сидела Шэрон, появился этот толстый американец и сказал, что та была любовницей Эдуара.

Внезапно в ее голосе вновь зазвучали металлические нотки.

— А, собственно, почему я не должна была убить его? Я отдала Эдуару все свои деньги. Я все сделала ради него. О, он вел такие чарующие любовные речи — как он любит меня, и как я вдохновляю его на написание пьесы, и как мне поможет, если я буду принимать наркотики! Когда американец сказал это мне… насчет того, что Шэрон была его любовницей, она еще не ушла. Мне не нужно было смотреть на нее. Я знала, что это правда. Американец все болтал, а Шэрон побледнела и стала нервничать — такая самодовольная дура! Это я отдавала… а ей стало стыдно! Я отдавала ему всю свою душу! Я давала Эдуару деньги, а Эдуар содержал на эти деньги ее! И по приказу Эдуара я убила человека. Не знаю, можно ли сделать больше…

Но любил ли он меня? Он был влюблен в эту миленькую, жеманную дурочку, которой нравилось изображать себя такой добродетельной! О да, ей это нравилось! Что она знает о том, как могут любить мужчина и женщина? Такая женщина, как я? Посмотрите на меня! Вы сказали бы, спокойная, сдержанная и достойная… О господи, я загоралась огнем, как только Эдуар приближался ко мне!

Герцогиня протянула руки к сумрачному небу — к свету лампы. Она была нездешней, пугающей, с глазами полными слез.

— И вы меня стыдите? Вы? Теперь я все вижу. Я знаю, что он делал. Но когда… когда я впервые услышала про это… я была потрясена до глубины души. Я не могла этого вынести… В тот день, когда вы пришли ко мне и стали задавать вопросы, я была близка к тому, чтобы выдать себя, потому что кипела злобой на Эдуара. Вы об этом знали?

Глядя на абажур лампы, Банколен тихо сказал:

— Меня предупредили об этом, мадам. Но я допустил ошибку. Я думал, что вы… что ваша ярость направлена на мисс Грей.

— Как могла, я ввела вас в заблуждение, — бессвязно бормотала она, — но мне было все равно. Мне было безразлично, что вы знали. Я думала только об Эдуаре, который целовал эту хорошенькую бледную англичанку…

Я позвонила ему. Хотела услышать, как он будет это отрицать. Если бы он стал отрекаться от этой связи, возможно, я бы поверила ему. Но он не смог ко мне прийти. Называл меня любимой, своим сердцем… Меня просто тошнило, когда я слышала эти его нежности. У него на тот вечер назначена важная деловая встреча, сказал он. Деловая встреча! Я знала, куда он пойдет.

Луиза подалась вперед, почти приподнялась на кушетке, с остановившимся взглядом, который возвращал ее в ту ночь, и стала говорить медленно, едва не напевая. За ней сидел, сгорбившись и подперев подбородок рукой, Банколен и смотрел на нее сверкающими глазами…

— У меня дома был нож… Очень большой нож. Рауль подарил его мне как сувенир после охоты. Мне было безразлично, увидят ли меня. Я думала только о том, чтобы отплатить Эдуару за все, что он сделал. Я курила… Видите, одну из таких сигарет… а когда я их курю, не знаю почему, но я способна на все. Я взяла такси… Прошла через задние ворота виллы. А он как раз там стоял. — Луиза взмахнула рукой. — Я ударила его ножом, потом еще раз… я купалась в его крови, и мне это доставляло наслаждение!

Я пожал плечами:

Она встала в экстатическом триумфе, откинув голову, в то время как в окно вплывали звуки оркестра, а Банколен неподвижно сидел на диване, глядя на лампу. Она имела свидание с тремя мужчинами, и она всех их убила бы.

– Никаких кругов под глазами. Разве ж это круги? Так, кружочки…

Но взгляд Арины остался твердым.

* * *

Арина убежала первой, не дождавшись меня, у подъезда уже ждала машина. Совсем недавно ее повысили на работе, теперь разъезжает с личным шофером.

Я все-таки побрился, внутренне злясь на себя. И сам не люблю щетину, выгляжу как шахид, но еще больше не люблю, когда напрягают. А в Кремль нужно идти собранным, с иголочки, чтобы перышко к перышку. Ладно бы к Президенту, тогда можно и в джинсах, но ведь преподавать еду…

В последний раз потерзав перед зеркалом галстук, я подхватил портфель и шагнул к выходу. Ирис состроила страдальческую морду, ненавидит оставаться одна. Попыталась хитро рвануть в дверь первей меня, но я сказал строго:

– Дома! Будешь охранять, если кто залезет – зализывай до смерти!

Двери лифта распахнулись приветливо, кабина понесла меня вниз. На выходе из подъезда я кивнул вахтерше, та почему-то проводила меня сочувственным взглядом.

Я толкнул дверь подъезда. Пахнуло разогретым асфальтом и сухим жаром, летнее солнце ударило в глаза, заставило пригнуть голову.

Сбоку налетело что-то массивное, женский голос заорал прямо в ухо:

– Игнат Афанасьевич, как вы прокомментируете утверждение социологов, что Институт дескриптологии[1] – первый шаг к узаконенному фашизму? На самом ли деле так ужасны функции нового государственного аппарата? Когда вступит в силу закон о назначении дескриптологов?

От неожиданности я рванулся в сторону, попытался увернуться от микрофона. Но едва не налетел на парня с видеокамерой, а девица уже фамильярно подхватила меня под локоть, не прекращая тараторить:

– Теория дескриптологии – ваша научная работа, господин Тюрин! Не думали ли вы о том, что ее принципы нарушают права человека?! К вам уже обращались представители Общества Защиты Лиц С Ограниченным Интеллектом? Они возмущены тем фактом, что дескриптология отвергает свободу и право граждан не работать…

С парковки бибикнуло, отвечая на сигнал с брелока, дверь моей машины распахнулась. Едва не бегом я бросился туда, бормоча какие-то отговорки. Сзади прокричали вдогонку:

– Какую роль вы играете в создании госаппарата дескриптологов? Люди будут доживать свой век в резервациях, как второй сорт?..

Салон автомобиля рванулся навстречу, хлопок закрывшейся двери оборвал экзальтированные вопли журналистки. Приборная панель на торпедо ожила, компьютер произнес услужливо:

– Доброе утро, Игнат Афанасьевич! Бортовой компьютер…