Над судном со свистом пролетел снаряд, и Мартинес машинально прислонился спиной к защитному ограждению орудийной установки.

Он чувствовал себя нагим.

Механизм шлюпбалок был сложным, часть его находилась над водой. Когда солдат готовится к высадке с полной выкладкой, когда на нем рюкзак, каска, патронные ленты, винтовка со штыком, два нагрудных патронташа, несколько гранат, он чувствует себя так, как будто на его плечи и грудь постоянно давят тяжелейшие камни; дышать становится трудно, конечности не слушаются, клонит ко сну.

Пройти по шлюпочному выстрелу, чтобы спуститься в катер или другое высадочное средство, когда на тебя давит все это тяжелое снаряжение, не менее трудно и опасно, чем пройти по натянутому канату.

Когда разведвзводу Крофта дали приказ начать посадку в катер, сержант Браун нервно облизал губы.

— Не могли уж изобрести что-нибудь попроще, — сказал он осторожно передвигавшемуся вместе с ним по выстрелу Стэнли. Весь фокус состоял в том, чтобы заставить себя не смотреть в это время вниз, на воду.

— Ты знаешь, — доверительно сказал Стэнли, — Галлахер неплохой парень, но он нытик.

— Ага, — рассеянно ответил Браун. Он думал в этот момент о том, что будет очень глупо, если он, сержант, вдруг сорвется от выстрела и упадет в воду. «Боже мой, я ведь наверняка утону», — подумал он про себя, а вслух сказал: — Для меня это самая трудная часть высадки.

Но вот Браун достиг наконец носа катера и спрыгнул в него.

Тяжелый рюкзак так придавил бедного парня, что он едва поднялся на ноги. Все находившиеся в небольшом катере неожиданно повеселели.

— Смотрите, смотрите, как ползет Ред! — весело крикнул Уилсон, и все засмеялись, наблюдая, как Ред со сморщенным, словно сухой чернослив, лицом осторожно переступает по выстрелу. Подойдя к катеру, он посмотрел на сидевших в нем и презрительно крикнул:

— Черт возьми, кажется, я попал не туда! Слишком идиотские морды для моего взвода!

— Давай, давай, старый козел, прыгай! — весело крикнул ему Уилсон. — Вода приятная, прохладная!

— Сам лезь прохладись! А то у тебя, наверное, очень горячо в штанах! — ответил Ред улыбаясь.

Браун громко рассмеялся. «До чего же хорошие ребята во взводе!» — подумал он. Казалось, что самое трудное и опасное осталось позади.

— А как же спускаются в катера генералы? — громко спросил Хеннесси. — В их возрасте это трудно.

— А их переносят на руках два специальных солдата, — ответил Браун, и снова раздался взрыв общего смеха.

— А-а, чтоб ей ни дна, ни покрышки, этой чертовой армии! — разразился Галлахер, спрыгнув в катер. — Я уверен, что больше всего ранений солдаты получают, когда вот так прыгают в катера.

Браун расхохотался во все горло. «Галлахер, наверное, такой же сердитый и в постели, когда обнимает свою жену», — подумал он.

Сержант уже хотел было сказать об этом вслух, по неожиданно представил себе свою жену, которая, может быть, как раз в этот момент с кем-нибудь другим. Смех его резко оборвался.

— Эй, Галлахер! — крикнул он раздраженно. — Спорим, что ты не улыбаешься, даже когда возишься со своей женой.

Галлахер мрачно посмотрел на него, а потом вдруг тоже рассмеялся.

— А пошел ты к… — смачно выругался он, и все расхохотались.

Тупоносые, пыхтящие моторами маленькие десантные катера походили на гиппопотамов. И еще они напоминали коробки из-под обуви без крышек; длина их составляла около сорока футов, ширина около десяти, мотор подвешивался к задней вертикальной стенке, а передняя стенка была слегка наклонной. Ударявшиеся об нее волны издавали громкий звук, а просачивавшаяся через многочисленные щели вода собиралась на дне. В катере разведвзвода Крофта слой воды на дне составлял уже около одного-двух дюймов. Ред, пытавшийся сохранить свои ноги сухими, вскоре плюнул на все и отказался от этой мысли. Их катер крутил возле судна уже целый час, и у Реда закружилась голова. Время от времени на них обрушивался веер холодных, больно хлеставших в лицо водяных брызг.

Первая волна солдат высадилась минут пятнадцать назад, и на берегу уже шел бой. Звук винтовочных выстрелов доносился сюда, как потрескивание сухих веток в костре. Бой казался отдаленным и не имеющим особого значения. Чтобы хоть как-то отвлечься, Ред, навалившись грудью на борт катера, стал осматривать побережье.

С расстояния трех миль оно по-прежнему казалось необитаемым, по зато на нем появился характерный признак боя: колыхавшаяся у самого среза воды тонкая струйка синеватого дыма. Иногда высоко в небе раздавался приглушенный расстоянием гул моторов: к острову направлялось звено из трех бомбардировщиков. Когда самолеты пикировали на какую-нибудь цель на берегу, уследить за ними становилось трудно: освещаемые яркими лучами солнца, они почти исчезали из видимости. Взрывы от сброшенных бомб казались беззвучными и безобидными, а когда звуки взрывов через некоторое время все-таки долетали до катера, самолеты уже успевали скрыться за горизонтом.

Ред попытался уменьшить вес давившего на плечи рюкзака, оперевшись им на перемычку. Непрерывное кружение катера действовало на нервы. Посмотрев на сидевших вместе с ним солдат, он заметил, какой неестественно зеленой казалась их форма на фоне серо-голубой окраски бортов катера. Глубоко вздохнув несколько раз, он уселся и присмирел, чувствуя, как по спине покатились струйки пота.

— Когда же кончится это топтание на месте? — поинтересовался Галлахер. — Проклятие! Только и знают требовать: бегом, стой, бегом, стой…

— А что же ты хочешь? — спросил Ред, прикуривая сигарету, уже пятую с тех пор, как их катер спустили на воду. Во рту было противно, сигарета казалась отвратительной.

— Вот увидите, мы будем болтаться здесь часов до десяти, — предположил Галлахер, — а сейчас и восьми еще нет.

— По-моему, если бы они действительно знали, как нужно проводить высадку, — продолжал Ред, — мы сейчас должны были бы только еще завтракать, а посадку в эти гробы начинать через два часа после этого. — Он сдунул пепел с сигареты. — Какой-то зараза лейтенант, который наверняка спит, просто захотел, чтобы мы ушли с этого проклятого судна как можно скорее, чтобы ему не беспокоиться больше о нас. — Ред нарочно говорил громко, чтобы лейтенант из взвода связи слышал его. Когда офицер повернулся к нему спиной, Ред состроил гримасу в его сторону.

— Зато здесь нам намного безопаснее, — подал голос капрал Толио. — По сравнению с судном катер очень маленькая цель; к тому же мы все время двигаемся, так что попасть в нас намного труднее, чем ты думаешь, — закончил он свои объяснения.

— Чепуха! — проворчал Ред.

— А по-моему, на судне куда безопаснее, — вмешался Браун. — Я предпочел бы оставаться на нем как можно дольше.

— Я интересовался этим вопросом, — возразил Толио. — Статистика показывает, что во время высадки самый безопасный период — нахождение на десантном катере.

— Не хочу я слушать никаких твоих выводов, — проворчал Ред, ненавидевший статистику. — Если прислушиваться к статистике, надо прекращать мыться в ванной, потому что всегда можно поскользнуться.

— Нет, я серьезно, — настаивал Толио. Это был среднего роста и крепкого телосложения итальянец с грушевидной головой, более широкой к подбородку, чем у затылка. И хотя он брился накануне, лицо его успело обрасти щетиной и поэтому казалось каким-то сумрачным, если бы не широко улыбающийся рот. — Я серьезно, — настаивал он, — я же знаю статистику.

— Можешь засунуть свою статистику… — сказал Ред.

Толио улыбнулся, хотя и почувствовал себя озадаченным. Ред, по его мнению, был совсем неплохим парнем, но слишком уж заносчивым. Что же будет, если все начнут вести себя так, как он? Не будет никакого порядка. Во всем нужна согласованность и взаимодействие. Ведь вот эта высадка на остров, она проводится по плану, все расписано по часам и минутам. Этак и поезда не пойдут, если машинисты будут водить их тогда, когда им захочется.

Толио уже собрался было высказать эту мысль Реду и даже ткнул его пальцем, но его неожиданно остановил взорвавшийся в нескольких сотнях ярдов от них первый японский снаряд. Вверх взметнулся огромный столб воды. Звук взрыва был оглушительным, все до одного испуганно вздрогнули. В наступившей затем мертвой тишине раздался громкий голос Реда:

— Вот видишь, Толио, как полагаться на твою статистику?

Раздался взрыв смеха, Толио смутился, но заставил себя улыбнуться.

— Да, Толио, подо все можно подвести теорию, а на практике все получается наоборот. И нечего спорить по пустякам, — сказал своим мягким голосом Уилсон.

Толио никак не мог согласиться с утверждениями товарищей. Он любил во всем порядок и старался все делать правильно, а эти ребята просто не понимают его. Такие вот, как Ред, всегда поднимают всех на смех и превращают серьезные вещи в шутку.

Двигатель неожиданно заработал громче: совершив еще один круг, катер устремился к берегу. В наклонную носовую стенку начали с шумом ударяться волны, на солдат обрушились каскады водяных брызг. После нескольких секунд удивленных восклицаний и общего шума в катере воцарилась напряженная тишина. Крофт снял с плеча винтовку и закрыл пальцем дульный срез, чтобы в него не попадала вода. На какой-то момент ему показалось, что он скачет галопом на лошади.

— Проклятие! Кажется, начинается, — тихо проговорил кто-то.

— Надеюсь, что артиллерия и самолеты поработали достаточно и путь для нас расчищен, — предположил Браун.

Крофт отчетливо понимал свое превосходство над окружающими и был зол. Еще несколько недель назад он узнал, что первые пять-семь дней после высадки его разведвзвод будет участвовать в разгрузочных работах на берегу. Нескрываемая радость солдат в связи с этим приказом вызвала в нем молчаливое чувство презрения к ним.

«Трусливые зайцы», — подумал он сейчас. Человек, который боится поднять голову в бою, по его мнению, не солдат. Крофту страстно хотелось вести людей в бой; в такие моменты он чувствовал себя уверенным и сильным. Он очень сожалел, что не участвует сейчас в завязавшемся на берегу бою, и искренне негодовал по поводу решения назначить разведвзвод на разгрузку. Он провел рукой по своему исхудавшему лицу и молча стал осматривать окружающих ребят.

В кормовой части катера стоял Хеннесси. Наблюдая за его бледным лицом, Крофт решил, что Хеннесси определенно трусит. Крофту казалось это смешным. Хеннесси не мог стоять спокойно, он вертелся на своем месте, словно заведенный. Несколько раз, когда раздавался какой-нибудь неожиданный звук, Хеннесси нервно вздрагивал. У него то и дело чесалась нога, и он энергично тер ее рукой.

Вот он вытащил из краги левую штанину, закатал ее выше колена, помочил слюной палец и озабоченно потер едва заметное красное пятнышко чуть повыше колена. Крофт обратил внимание на белую кожу и светлые волосы на ноге Хеннесси и старательность, с которой тот спустил обратно штанину и заправил ее в крагу; он проделал это так, как будто выполнял задание чрезвычайной важности. «Очень уж этот парень аккуратен и старателен», — подумал о нем Крофт.

Затем Крофту пришла в голову мысль, что Хеннесси наверняка убьют сегодня. Крофт попробовал засмеяться, чтобы хоть как-то избавиться от нее. Однако чувство абсолютной уверенности в этом не проходило.

Крофт вспомнил вчерашнюю игру в покер, когда он так и не набрал фулхауз, хотя вот так же был уверен в том, что ему обязательно повезет. Его охватило острое чувство недовольства собой.

«Не слишком ли много я беру на себя?» — подумал он. Крофт был сердит на себя за то, что слишком полагался на всякие предчувствия.

Энергично тряхнув головой, он уселся на свое место. Катер продолжал стремительно приближаться к берегу. В ожидании дальнейших событий думать больше ни о чем не хотелось.

Для Мартинеса минуты перед высадкой были самыми тяжелыми.

Все переживания предшествующей ночи, все страхи и опасения, испытанные им сегодня утром, все это достигло теперь кульминации.

Он с ужасом думал о том моменте, когда придется выходить из катера. Ему казалось, что их всех обязательно накроет взрывом снаряда или перед самым носом катера окажется пулемет противника, который откроет уничтожающий огонь, как только они начнут выходить на берег. На катере молчали, и, когда Мартинес закрыл глаза, ему показалось, что катер под ударами волн не выдержит и все они пойдут на дно. Он открыл глаза и в отчаянии так сильно сжал пальцы, что почувствовал резкую боль. «Господи помилуй», — пробормотал он едва слышно. Со лба на глаза стекали капельки пота. Мартинес незаметно смахнул их. «Почему не слышно ничего, кроме рокота воды?» — спросил он себя. И действительно — тишина стояла не только на катере, но и на берегу. Лишь где-то далеко в глубине джунглей глухо строчил одинокий пулемет, но из-за расстояния этот звук казался безобидным стрекотанием.

Неожиданно откуда-то вынырнул и пролетел над ними самолет.

Неистово ревя моторами и стреляя из пушек, он устремился к джунглям. Мартинес едва не закричал от страха. У него снова задергались ноги. Почему же они не высаживаются на берег? Теперь он был готов ко всему самому худшему на берегу, лишь бы скорее сойти на землю.

— А как вы думаете, скоро мы получим почту? — вдруг спросил Хеннесси фальцетом.

В ответ раздался взрыв смеха. Мартинес тоже засмеялся. Его смех переходил то в громкий хохот, то в слабое хихиканье.

— Ну и отмочил этот Хеннесси! — сказал сквозь смех Галлахер.

Неожиданно Мартинес почувствовал, что катер уперся в грунт и остановился. Звук работающего двигателя изменился, он стал более громким и менее ритмичным, лопасти винта больше не шлепали по воде. Через несколько секунд Мартинес понял, что катер подошел к берегу.

Некоторое время все оставались неподвижными. Потом аппарель с шумом отвалилась вниз, и Мартинес ринулся в пенящиеся волны прибоя. Он споткнулся и чуть не упал, когда сзади по ногам ударила волна высотой около двух футов. Мартинес шел, наклонив голову вперед и не отрывая взгляда от воды. Только выйдя на берег, он понял, что с ним не произошло ничего страшного. Он оглянулся вокруг. Вместе с ними к берегу подошли еще пять таких же катеров, и из них высаживались солдаты. Мартинес видел, как к ним подошел какой-то офицер и спросил Крофта, какой это взвод.

— Разведывательный, сэр. Нас назначили на разгрузочные работы.

Затем последовали указания ждать у расположенной недалеко от берега кокосовой рощи. Мартинес встал в строй позади Реда, и все они направились к указанному месту, тяжело передвигая ноги по мягкому прибрежному песку. Мартинес ничего не чувствовал, ни о чем не думал — разве только о том, что раз с ним еще ничего не случилось, то непременно скоро случится.

Пройдя около двухсот ярдов от берега, взвод остановился около кокосовых деревьев. Стало уже жарко, поэтому большинство солдат сбросили с себя рюкзаки и растянулись на песке. Было заметно, что кто-то здесь раньше останавливался. По-видимому, здесь собирались подразделения первой волны — ровная, слегка затвердевшая песчаная поверхность во многих местах была истоптана, а кое-где валялись пустые сигаретные пачки, окурки, несколько коробок от суточных продовольственных пайков. Эти люди ушли вглубь острова и теперь где-нибудь продирались сквозь джунгли; в пределах видимости во всяком случае никого не было. Совершенно безмолвный и почти пустынный берег было видно на двести ярдов в ту и другую сторону; дальше он, поворачивая, скрывался из виду. За каждым из этих поворотов, возможно, шли жаркие бои, но с уверенностью сказать об этом было нельзя.

Части первой волны десанта, обеспеченные минимальными запасами продуктов, быстро рассредоточились в различных направлениях. Время доставки им боеприпасов и продовольствия еще не настало.

На расстоянии сотни ярдов вправо от места высадки разведвзвода Крофта расположился импровизированный военно-морской командный пункт. Всего один офицер сидел за складным столиком.

Под деревьями, в том месте, где джунгли подступали почти к самому морю, стоял джип. На расстоянии около двухсот ярдов с левой стороны, там, где изгиб берега исчезал из виду, разворачивался штаб оперативной группы. Несколько ординарцев рыли окопчики для генеральской свиты, а два связиста, с трудом пробираясь вглубь острова, прокладывали телефонные провода, разматывая их с переносной восьмифунтовой катушки. По затвердевшему песчаному грунту у самого среза воды проехал джип и вскоре скрылся где-то за военно-морским командным пунктом. Десантные катера, подошедшие к берегу по другую сторону от штаба оперативной группы — туда, где торчали разноцветные флажки частей, отошли теперь назад, развернулись на сто восемьдесят градусов и направились в море. Вода, освещенная ярким утренним солнцем, приняла лазурный оттенок, а маячившие вдалеке корабли и суда, казалось, слегка дрожали. Изредка тот или иной эсминец давал из своих орудий один-два залпа, и полминуты спустя солдаты слышали мягкий шелест летевших над головой снарядов. Иногда из джунглей доносилось стрекотание пулемета, и в ответ на него тотчас же раздавался резкий хлопающий звук легких японских автоматов.

Браун обратил внимание на кокосовые деревья с верхушками, срезанными снарядами. Несколько далее вглубь острова виднелась еще одна кокосовая роща, но верхушки на деревьях были целыми.

Браун с сожалением покачал головой. «При таком обстреле противник, наверное, понес незначительные потери и большая часть его солдат уцелела», — подумал он.

— По сравнению с тем, что было у Моутэми, сегодняшний артиллерийский обстрел слабоват, — сказал он вслух.

— Да, — согласился Ред. — От берега уже несет вонью, — продолжал он, поворачиваясь на песке со спины на живот и прикуривая сигарету.

— Как же сейчас может вонять? — спросил Стэнли. — Слишком рано еще, чтобы воняло.

— А я говорю, воняет, — резко ответил Ред.

Он недолюбливал Стэнли и хотя явно преувеличивал чуть заметный неприятный запах из джунглей, тем не менее был готов спорить и стоять на своем. Ред чувствовал, что опять попадает во власть угнетенного состояния духа, и был очень раздражен: есть еще рано, а во рту после множества выкуренных сигарет было отвратительное ощущение.

— Все это вовсе не похоже на вторжение, — сказал он, сплюнув с досадой на песок. — Это просто учение, учение по высадке десанта.

Крофт пристегнул патронную ленту и взял винтовку.

— Пойду поищу офицера по снабжению, — сказал он Брауну. — Никого отсюда не отпускай, пока я не вернусь.

— Они, наверное, забыли о нас, — сказал Ред. — Мы запросто можем поспать.

— Вот поэтому-то я и хочу найти офицера, — возразил ему Крофт.

— А тебе больше всех надо, — недовольно сказал Ред. — Почему бы нам не посидеть спокойно и не подождать?

— Слушай-ка, Волсен, прекрати эти разговоры. Чтобы ничего подобного я больше не слышал, ясно?

— В чем дело? — гневно спросил Ред. — Ты что, один хочешь выиграть всю войну?

В течение нескольких секунд они не сводили друг с друга напряженного взгляда, пока Крофт не повернулся и не пошел крупными шагами прочь.

— Не на такого напал, чтобы затевать с ним ссору, — сказал Реду сержант Браун.

— Я никому никогда зад не лизал и не собираюсь, — ответил ему Ред, сплюнув на песок. Он почувствовал, как сильно начало биться его сердце.

Приблизительно в ста ярдах от них на отмели лежало несколько раскачиваемых волнами трупов. Когда Ред посмотрел туда, он увидел, как солдат из штаба оперативной группы начал вытаскивать их из воды. В небе барражировал самолет.

— Что-то уж слишком тихо кругом, — заметил Галлахер.

— Я, пожалуй, выкопаю себе на всякий случай окопчик, — сказал Толио и начал отстегивать шанцевый инструмент.

— Лучше побереги свои силенки, парень, — посоветовал ему Уилсон.

Не обращая внимания на слова Уилсона, Толио начал старательно копать.

— Пожалуй, и я выкопаю окопчик, — пропищал Хеннесси и начал копать приблизительно в двадцати ярдах от Толио.

В течение нескольких секунд все молчали, и тишину нарушало только шарканье лопат о песок.

— Ха! — неожиданно воскликнул Оскар Риджес. — А почему бы и мне не выкопать окопчик? — сказал он со смехом, нагибаясь к своему рюкзаку. Смех его был нарочито громким и походил на крик осла.

— Ха-ха-ха! — насмешливо передразнил его Стэнли.

Риджес посмотрел на него снизу вверх и тихо спросил:

— Что ты меня передразниваешь? Я не могу смеяться по-другому… И потом, чем тебе не нравится мой смех? — Он снова нарочито расхохотался, но на этот раз на смех никто не реагировал, и Риджес начал молча копать.

Низкорослый, крепкого сложения, он чем-то напоминал короткий толстый столб, потому что тело его было одинаково широким снизу доверху. У него было круглое и пухлое лицо с длинной отвисшей челюстью, которая делала его рот похожим на щель. Большие безмятежные глаза усиливали производимое всем его обликом впечатление глуповатого, туго соображающего, но неунывающего человека.

Все его движения были ужасно медленными. Зачерпнув песок лопатой, он бросал его каждый раз в одно и то же место, затем останавливался, оглядывался вокруг и только после этого снова нагибался, чтобы зачерпнуть песок. В нем чувствовалась постоянная настороженность, как будто он все время ждал, что кто-нибудь обязательно поднимет его на смех или сыграет с ним злую шутку.

— Эй. Риджес! — крикнул нетерпеливо наблюдавший за ним Стэнли. — Если бы ты сидел на горящих углях, то, наверное, но очень спешил бы встать и помочиться на них, чтобы загасить, а? — Он посмотрел в сторону Брауна, очевидно, желая получить его поддержку.

На лице Риджеса появилась растерянная улыбка.

— Может быть, — тихо согласился он, наблюдая, как Стэнли подошел к нему и остановился у окопчика, чтобы посмотреть, много ли Риджес вырыл.

Стэнли был высокого роста, среднего телосложения, с длинным лицом, которое обычно выражало тщеславие и насмешку, но иногда и некоторую неуверенность. Оно было бы красивым, если бы не длинный нос и жиденькие черные усы. Ему исполнилось всего девятнадцать лет.

— Пресвятая богородица! Да ты так за целый день ничего не выроешь! — сказал Стэнли с презрением. Голос у него был нарочито грубым, как у артиста, который нашел, как ему казалось, нужный тон для роли солдата.

Риджес ничего не ответил. Он продолжал терпеливо копать. Стэнли понаблюдал за ним еще минуту-другую, пытаясь придумать, что бы еще сказать, но в голову ничего не приходило. Он понимал, что его положение становится смешным, и, чтобы хоть как-то выйти из него, толкнул ногой песок в отрытую Риджесом ямку. Не нарушая размеренного ритма, Риджес зачерпнул этот песок и отбросил его в сторону. Стэнли чувствовал, что за его действиями наблюдают все товарищи по взводу. Он несколько сожалел, что затеял все это, так как полной уверенности в общей поддержке у него не было. Но отступать было поздно, он зашел слишком далеко. Он опять толкнул песок в ямку Риджеса, на этот раз уже значительно больше, чем первый раз.

Риджес положил лопату и повернулся к Стэнли. На его спокойном лице появилась некоторая тревога.

— Чего ты добиваешься? — спросил он.

— А тебе это не нравится? — ответил вопросом на вопрос Стэнли.

— Нет, сэр, не нравится.

Лицо Стэнли расплылось в улыбке.

— Почему?..

Ред наблюдал за ними, нахмурив брови. Риджес ему нравился.

— Слушай, Стэнли! — крикнул он. — Вытри сопли. Пора тебе быть взрослым мужчиной!

Стэнли повернулся кругом и пристально посмотрел на Реда. Все пошло не так, как он ожидал. Стэнли боялся Реда, но отступать было поздно.

— Можешь вытереть мне сопли, если они тебя беспокоят, — насмешливо предложил он.

— Прежде чем говорить о соплях, — медленно, выделяя каждое слово, отпарировал Ред, — не объяснишь ли ты мне, для каких надобностей ты выращиваешь под носом этот жиденький сорняк? Разве тебе мало того, который растет у тебя на заднице?

Ред говорил с особым провинциальным акцентом, придававшим его речи еще больший сарказм и вызывавшим смех окружающих еще до того, как он заканчивал фразу.

— Отлично, Ред! Один — ноль в твою пользу, — подал свой голос Уилсон.

Густо покраснев, Стэнли приблизился к Реду.

— Я не позволю тебе разговаривать со мной в таком тоне, — произнес он как можно более грозно.

Слова и тон, которым они были сказаны, привели Реда в негодование. Его охватило непреодолимое желание ударить Стэнли. Ред знал, что мог бы сбить Стэнли с ног одним взмахом руки, но благоразумие взяло вверх, и он решил сдержать свой гнев.

— Слушай, парень, мне ведь ничего не стоит перешибить тебя на две части, — угрожающе предостерег он.

Настороженно наблюдавший за ссорой Браун решил, что настал момент сказать свое слово.

— Слушай, Ред, — вмешался он, поднимаясь на ноги, — с Крофтом ты не был таким храбрым.

Какое-то время Ред стоял в нерешительности, испытывая от этого недовольство самим собой.

— Ну и что же, — нехотя согласился он. — Однако это вовсе не значит, что я кого-нибудь боюсь, — добавил он, одновременно задавая себе вопрос, действительно ли он не боится Крофта. — А пошли вы все к чертям собачьим! — решительно закончил он и отвернулся, оставив Стэнли в покое.

Но Стэнли, поняв, что Ред драться не будет, решительно шагнул к нему.

— Я не считаю вопрос исчерпанным, — сказал он, храбрясь.

— Проваливай, пока цел, понятно?

Неожиданно для самого себя Стэнли вызывающим тоном спросил:

— В чем дело? Может, ты трусишь?

Но, еще не закончив вопроса, Стэнли понял, что зашел слишком далеко.

— Слушай, Стэнли… я мог бы запросто выбить дурь из твоей башки, но драться сегодня не буду. — Ред чувствовал, как его снова охватывает гнев, но постарался сдержаться. — Давай поставим на этом точку.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Стэнли демонстративно сплюнул на песок. Ему хотелось сказать что-нибудь еще, но приятное сознание того, что победителем в конце концов вышел он, остановило его, и он сел на песок около Брауна.

— Я никогда не думал, что Ред может так легко сдаться, — пробормотал Уилсон, обращаясь к Галлахеру, и покачал головой.

Риджес, поняв, что его оставили в покое, продолжал рыть окопчик. Весь этот инцидент вызвал у него грустные размышления, но, как это часто бывало и раньше, он успокоился, занятый делом. «Конечно, это жалкий инструментишко. Отец наверняка рассмеялся бы, увидев такую лопату», — подумал он. Поглощенный работой, Риджес испытывал от этого привычное удовлетворение. «Ничто так не успокаивает человека, как работа», — решил он. Окопчик был почти готов, и Риджес начал не спеша утрамбовывать дно, с силой топая по песку своими тяжелыми ботинками.

Неожиданно раздался непривычный шлепающий звук, как будто кто-то стукнул по столу огромной хлопушкой для мух. Все с тревогой посмотрели туда, откуда донесся хлопок.

— Это японский миномет, — пробормотал Браун.

— А ведь он совсем близко, — заметил взволнованно Мартинес, заговорив впервые с тех пор, как они высадились на берег.

Все солдаты, находившиеся около штаба оперативной группы, как по команде, залегли. Браун насторожился и, услышав нарастающий вой, бросился на землю, буквально зарывшись лицом в песок.

Мина взорвалась в каких-нибудь полутораста ярдах. Оставаясь в прежнем положении, Браун прислушивался к ужасающему звуку рассекающей воздух шрапнели; он ясно слышал, как она целым потоком хлестнула по листве в джунглях. Браун с трудом подавил вырвавшийся было стон. Мина разорвалась на приличном расстоянии от них, но его охватила беспричинная паника. Каждый раз, когда начинался какой-нибудь бой, он переживал минуты абсолютной неспособности к каким бы то ни было разумным действиям. Он говорил и делал первое, что приходило на ум. Вот и теперь, как только заглохло эхо взрыва, он лихорадочно вскочил на ноги и закричал не своим голосом:

— Скорее, скорее, нам нужно убираться отсюда к чертовой матери!

— А как же Крофт? — спросил Толио.

Браун задумался всего на несколько секунд. Его охватило безрассудное желание как можно скорее убежать с этого участка берега, и он ухватился за первую пришедшую в голову мысль.

— Слушай-ка, у тебя есть окопчик, вот ты и оставайся здесь, а мы отойдем на полмили. Когда Крофт вернется, ты вместе с ним присоединишься к нам. — Он начал было собирать свое снаряжение, но тут же бросил его снова на песок и пробормотал: — А ну его к черту, возьмем потом. — И побежал вдоль берега.

Солдаты проводили его изумленными взглядами, пожимая плечами, а потом Галлахер, Уилсон, Ред, Стэнли и Мартинес нерешительно последовали за ним, растянувшись в длинную цепочку. Хеннесси посмотрел им вслед, а затем перевел взгляд на Толио и Риджеса. Он вырыл свой окопчик всего в нескольких ярдах от кокосовой рощи и пытался теперь увидеть, нет ли там кого-нибудь, но заросли были слишком густые, и рассмотреть что-нибудь дальше, чем на пятьдесят футов, было невозможно. Окопчик Толио находился всего в двадцати ярдах слева от Хеннесси, но казалось, что он значительно дальше. А Риджес, расположившийся с другой стороны от Толио, казался совсем далеко.

— Что же мне делать? — тихо спросил Хеннесси у Толио.

Хеннесси, конечно, предпочел бы отойти вместе с другими, но боялся, что его назовут трусом и будут смеяться над ним. Посмотрев вокруг и ничего опасного не заметив, Толио пригнулся к земле и быстро перебежал к окопчику Хеннесси. Его широкое темное лицо было покрыто капельками пота.

— Я считаю, что положение очень серьезное, — сказал он тревожным голосом, всматриваясь в джунгли.

— Что же происходит? — взволнованно спросил Хеннесси. В горле у него застрял какой-то непонятный комок.

— По-моему, японцы подтащили сюда миномет и, возможно, собираются нас атаковать, — сказал Толио, вытирая с лица пот. — Нам надо было бы всем вырыть здесь окопы. — добавил он с сожалением.

— Это, конечно, никуда не годится, что они убежали, — заметил Хеннесси, удивляясь тому, что его голос звучит почти спокойно.

— Не знаю, — медленно сказал Толио. — Браун намного опытнее меня в этом деле. Мы должны верить своим сержантам. — Он набрал горсть песка и пропустил его сквозь пальцы. — Ну ладно, я пойду назад, в свой окопчик, а ты сиди здесь и жди. Если появятся япошки, мы должны остановить их.

Голос у Толио был важный, тон наставнический, поэтому Хеннесси с готовностью закивал головой в знак согласия. «Как в кино», — подумал он. В его воображении появлялась одна картина за другой.

Он представил себя храбро стоящим во весь рост и отражающим атаку противника.

— О\'кей, парень, — еще раз сказал Толио и похлопал Хеннесси по плечу. После этого он снова пригнулся, и, минуя свой окопчик, побежал к Риджесу.

Хеннесси припомнил слова Реда о том, что Толио назначили в их взвод уже после того, как они пережили самое страшное при высадке на Моутэми. «Интересно, можно ли положиться на Толио?» — подумал он. Расположившись в своем окопчике, он стал наблюдать за джунглями. Во рту у него пересохло, он то и дело облизывал губы языком. Всякий раз, когда казалось, что в кустах что-то шевелится, его охватывал страх и сердце начинало часто биться: На берегу, однако, стояла полная тишина. Прошла минута, и Хеннесси стало скучно. Вот он услышал, как позади него будто затарахтел двигатель грузовой машины, а когда он рискнул оглянуться назад, то увидел, что в море на расстоянии около мили к берегу спешат катера с еще одной волной десанта. «Это подкрепление для нас», — подумал он и тут же понял, насколько это глупо.

Из джунглей донесся резкий хлопающий звук, за ним раздался второй, третий, четвертый… «Это минометы», — подумал Хеннесси и решил, что быстро научился различать этот звук. Затем совершенно неожиданно почти над самой головой послышался пронзительный визг, очень похожий на холодящий душу звук резко тормозящей машины, когда водитель внезапно нажимает на тормоз, чтобы избежать столкновения. Хеннесси инстинктивно сжался в комок. Что и как произошло в следующие секунды, он помнил плохо. Хеннесси услышал только страшный взрыв, который, казалось, проник во все клетки его мозга; земля под ним содрогнулась и завибрировала.

Совершенно ошеломленный, он почувствовал, как над ним пролетели куски грунта и песок, а потом ударила взрывная волна. За первым взрывом последовал второй, затем еще и еще, и каждый раз у Хеннесси было такое ощущение, как будто его кто-то подбрасывал в воздух. Придя в себя, он заметил, что всхлипывает, как напуганный и обиженный ребенок. Когда разорвалась еще одна мина, он не сдержался и закричал:

— Не надо, не надо!

Обстрел уже прекратился, и мины больше не взрывались, а он еще целую минуту лежал в своем окопчике и дрожал как осиновый лист. Он почувствовал на бедрах что-то теплое и мокрое и сначала подумал: «Я ранен». В какой-то степени это даже обрадовало его, потому что ему сразу же представилась госпитальная койка и покой.

Однако ощупав себя, он со смешанным чувством радости и отвращения понял, что просто-напросто наложил в штаны.

Хеннесси застыл в одном положении. «Если я не буду шевелиться, то по крайней мере это не разойдется по всем штанам», — подумал он и вспомнил разговор между Редом и Уилсоном о том, как нужно сжимать ягодицы, чтобы не произошло такой беды. Только теперь он понял, о чем, собственно, они тогда говорили. Хеннесси невольно рассмеялся. Края его окопчика начали осыпаться и обваливаться, и он испуганно подумал, что от следующего взрыва от этого укрытия ничего не останется. Только теперь он почувствовал исходившее от него зловоние. Его затошнило. «Как же мне сменить штаны?» — подумал он. В рюкзаке была одна запасная пара, и ее придется носить, может быть, целый месяц. А если эти, испорченные, бросить, ведь с него за них, наверное, вычтут.

Впрочем, нет, этого не может быть, сказал себе Хеннесси, за потерянное на службе за границей не вычитают. Его снова разобрал смех. Уж и посмеялся бы отец, узнав эту историю! Ему представилось на какой-то момент лицо отца… Хеннесси попытался заставить себя выглянуть из окопчика. Он приподнимался очень осторожно не только из-за страха увидеть противника, но и потому еще, что опасался окончательно измазать все штаны.

Толио и Риджес все еще не вылезали из своих окопов. Хеннесси начал было уже подозревать, что его оставили одного.

— Толио! Капрал Толио! — позвал он, но в этот же момент почувствовал, что его зов прозвучал каким-то хриплым каркающим шепотом. Ответа не последовало. Он даже не задумался над тем, услышали они его или нет. «Я один, совершенно один», — с отчаянием подумал он. Сознание полного одиночества подействовало на него ошеломляюще. «Куда же все пропали?» — с ужасом спрашивал себя Хеннесси. Он еще не участвовал ни в одном бою, и бросать его вот так, одного, просто нечестно. Его охватило чувство горькой обиды на товарищей. Джунгли выглядели зловеще темными, как небо, покрытое грозовыми тучами. Неожиданно для самого себя Хеннесси решил, что оставаться в окопе дольше нельзя. Осторожно выкарабкавшись из окопчика, он схватил винтовку и, не вставая, пополз в сторону берега.

— Эй, Хеннесси, ты куда? — вдруг раздался громкий голос. Обернувшись назад, Хеннесси увидел над окопом темную голову Толио.

— Я пойду туда, где все, — залепетал растерявшийся Хеннесси. — Мне нужно туда, потому что… потому что я… замарал штаны, — закончил он неуверенно и рассмеялся.

— Ну-ка давай быстро назад! — крикнул Толио повелительно.

Хеннесси посмотрел на свой окоп и решил, что он в него не вернется. Берег казался ему таким спокойным и привлекательным.

— Нет, мне надо туда, — ответил он решительно и пустился к берегу бегом. Он услышал, как Толио крикнул вдогонку еще что-то, но потом, кроме своего тяжелого дыхания, не слышал ничего. Неожиданно Хеннесси почувствовал, как что-то липкое переместилось в то место штанин, где они заправлены в краги. Резко остановившись, он торопливо расстегнул пояс, вытряхнул все на песок и, застегнувшись на ходу, побежал еще быстрее.

Задыхавшийся Хеннесси бежал мимо торчащих из песка флажков, обозначавших места высадки для последующих волн десанта, мимо небольшой впадины на опушке джунглей, в которой, неестественно раскинувшись, лежал морской офицер. Почти в тот же момент со стороны джунглей донеслись новые выстрелы из минометов, за ними последовала длинная пулеметная очередь, потом где-то недалеко разорвались две гранаты, как будто кто-то надул и хлопнул огромные бумажные пакеты. В голове Хеннесси промелькнула мысль, что за японцами с минометами, видимо, наступают другие части противника. Затем он услышал ужасающий вой. Мина, как казалось, летела прямо на него. Какие-то доли секунды Хеннесси растерянно кружился на одном месте, потом бросился на землю лицом вниз.

Наверное, он услышал взрыв мины прежде, чем ее осколок, пробив каску, размозжил ему голову…

На тело Хеннесси Ред наткнулся случайно — на обратном пути к Толио. Он и сбежавшие с ним солдаты укрывались во время обстрела в длинной зигзагообразной траншее, вырытой на соседнем участке берега резервной ротой. После того как в траншее стало известно, что минометное подразделение противника уничтожено, Браун решил возвратиться на прежнее место, туда, где остались Толио, Риджес и Хеннесси. Ред не имел никакого желания говорить с кем бы то ни было. Во главе возвращавшейся цепочки солдат он оказался скорее подсознательно, чем намеренно. Идя по извилистому берегу, он первым увидел лежавшего вниз лицом Хеннесси. В его искореженной каске зияла дыра, а около головы виднелось небольшое круглое пятно впитавшейся в песок крови. Одна рука была неестественно повернута ладонью вверх, а пальцы согнуты, как будто он пытался схватить что-то. У Реда закружилась голова, к горлу подступила тошнота. Хеннесси нравился ему, хотя, пожалуй, не больше других ребят взвода, жизнь которых — он знал это — могла закончиться вот так же. Реду вспомнилась ночь во время воздушного налета, когда он и Хеннесси сидели на палубе и тот решил надуть свой спасательный пояс. И вдруг Ред почувствовал какой-то необъяснимый ужас — ему представилось, что кто-то или что-то в ту ночь тайно наблюдало за ними, подслушивало их разговор и смеялось.

Позади Реда остановился шедший следом за ним Браун. Окинув тело убитого беспокойным взглядом, он спросил:

— Что же, оставить его здесь, что ли?

О том, что, возможно, именно он несет ответственность за происшедшее, Браун старался не думать.

— А кто занимается убитыми? — спросил Ред.

— Похоронная служба.

— Тогда я пойду найду их и скажу, чтобы его забрали отсюда, — предложил Ред.

— Нам следует держаться всем вместе, — возразил Браун, нахмурившись. — Черт возьми, Ред, ты ведешь себя сегодня, как трусливый мальчишка, — сердито добавил он после короткой паузы. — Нарываешься на драку, потом отказываешься драться, устраиваешь истерику… — Переведя взгляд на Хеннесси, Браун не докончил фразу.

Ред уже шел дальше. Он решил держаться подальше от этого места в течение всего дня. Он сплюнул на песок, стараясь изгнать из памяти вид изуродованной каски Хеннесси и крови, все еще вытекавшей через пробоину в ней.

Остальные солдаты следовали за Редом. Когда возвратились на то место, где находились Толио и Риджес, все начали рыть в песке окопы. Толио, нервничая, переходил от одного к другому и, словно оправдываясь в чем-то, неустанно рассказывал, как он кричал Хеннесси, чтобы тот вернулся. Мартинес попытался успокоить его.

— Ну что же, ведь больше сделать ты ничего не мог, — повторил он несколько раз. Он рыл свой окоп быстро и легко, впервые за весь день чувствуя себя спокойно. Страх покинул его вместе со смертью Хеннесси. Теперь с ним ничего не случится.

Вскоре вернулся Крофт. Выслушав рассказ Брауна о происшедшем, он не сделал ни одного замечания. Браун облегченно вздохнул и решил, что винить ему себя не за что, а через некоторое время вообще перестал думать об этом.

Однако Крофт размышлял об этом событии весь день. Позднее, когда взвод выгружал на берег вооружение и снаряжение, Крофт ловил себя на том, что снова и снова думает о Хеннесси. Он чувствовал себя так же, как в тот момент, когда узнал, что жена изменяет ему.

Тогда, прежде чем дать волю своему страданию и гневу, он чувствовал только немое оцепенение и думал о том, что вся его жизнь теперь изменилась и что все будет по-другому, не так, как раньше…

Сейчас Крофт думал о том же.

Часть 2. Глина и формовщик

1

На предварительных инструктажах сотрудников своего штаба командующий войсками на острове генерал-майор Эдуард Каммингс говорил об Анопопее, что по своей форме он похож на окраину[1].

Сравнение было очень метким. Остров, около полутораста миль длиной и приблизительно пятьдесят шириной, если смотреть на него сверху, представлял собой вытянутый с запада на восток клочок земли с горными хребтами, протянувшимися вдоль его осей.

К северу, по линии, почти перпендикулярной к главной оси острова, отходил мундштук окраины — полуостров протяженностью около двадцати миль.

Оперативная группа генерала Каммингса высадилась на северную оконечность этого полуострова и в течение нескольких дней с боями продвинулась в южном направлении почти на пять миль. Высадившись на берег, первая волна десанта сразу же достигла границы джунглей и окопалась там. Последующие волны миновали эти позиции, вошли в джунгли и рассредоточились вдоль ранее проложенных японцами троп. В течение первых одного-двух дней сопротивление противника было незначительным, так как основные части японских войск отступили вглубь полуострова еще тогда, когда начался обстрел берега с кораблей. Продвижение войск на этом этапе было почти безостановочным: задерживаться приходилось лишь там, где противник оставил небольшие засады или наспех создал временные оборонительные позиции в ущельях и некоторых местах на прорезавших джунгли тропах.

Осторожно продвинувшись на несколько сот ярдов, каждая рота останавливалась и высылала на разведку местности несколько патрулей. Если противник отсутствовал, рота продвигалась еще на несколько сот ярдов, останавливалась и снова высылала патрули. Линии фронта, по крайней мере в течение первых нескольких дней, не было. Небольшие группы солдат пробирались сквозь джунгли, завязывали перестрелку с еще меньшими группами противника, уничтожали их и снова продвигались вперед. В целом войска продвигались вглубь полуострова, хотя в какой-то отдельный момент каждое подразделение шло в неопределенном направлении, как кучка муравьев, с трудом растаскивающих на покрытом травой поле брошенную кем-то горсть хлебных крошек.

На третий день десантные войска захватили японский аэродром.

В действительности это была всего-навсего очищенная от кустов и деревьев взлетно-посадочная полоса длиной четверть мили с небольшим сооруженным в кустах ангаром и несколькими домами, уже разрушенными японцами. Тем не менее в официальном коммюнике о военных действиях на Тихоокеанском театре захват аэродрома рассматривался как значительная победа. Аэродром был захвачен двумя взводами солдат, которые, подойдя к нему с различных направлений, обратили в бегство оборонявшее взлетную полосу единственное пулеметное отделение противника и сообщили об этом в штаб батальона.

Ночные оборонительные позиции десантных войск впервые после высадки образовали какую-то определенную линию фронта. Генерал установил линию обороны в нескольких сотнях ярдов южнее взлетной полосы и слышал этой ночью, как японская артиллерия обстреливала оставленный аэродром. К полудню следующего дня десантные войска продвинулись еще на полмили вглубь полуострова, линия фронта снова нарушилась, и то одно, то другое подразделение опять вырывалось вперед, как шарики инертной ртути.

Установить какой-то порядок, казалось, было невозможно. Две роты начинали утром продвигаться, соприкасаясь флангами и имея отличную связь, а к вечеру они останавливались на ночлег уже на расстоянии мили друг от друга. Непроходимые заросли мешали продвижению значительно больше, чем противодействие японских солдат. Поэтому, где можно, американские подразделения избегали джунглей, пробирались по берегам ручейков, через более или менее проходимые кокосовые рощицы и, что было совсем легко, по изредка встречавшимся полянам, покрытым высокой травой. Понимая это, японцы подвергали открытые места неожиданным обстрелам, в связи с чем американцам очень скоро пришлось избегать и их и пробираться почти ощупью по запутанным тропам, проложенным через наименее заросшие участки джунглей.

В течение первой недели джунгли являлись для генерала самым страшным противником. Оперативную группу предупредили, что леса на Анопопее непроходимы, однако легче от такого предупреждения не стало. В наиболее густых зарослях продвижение вперед на несколько сот ярдов отнимало у солдат целые часы. В глубине джунглей, как правило, росли гигантские деревья высотой почти в сотню ярдов; их самые нижние ветви находились на высоте двухсот футов от земли. Занимая почти все пространство под ними, росли другие деревья, полностью загораживавшие своей листвой стволы гигантов.

Небольшое пространство под средним ярусом деревьев занимали цеплявшиеся друг за друга, тянувшие свои отяжелевшие листья к едва пробивающемуся свету, всасывавшие воздух и впитывавшие влагу, словно змеи на дне ямы, растения, ползучие и стелющиеся кустарники и цветы, папоротник, дикие банановые деревца, низкорослые пальмы. Воздух в глубине джунглей недвижный, стоячий, здесь вечно темно, как будто небо навсегда заволокли свинцовые грозовые тучи. Кругом все пропитано влагой, все густое, вязкое, теплое, похожее на слои слежавшейся промасленной и гниющей ветоши, сложенной в темных затхлых подвалах гигантского хранилища. Жара и влага проникают во все поры растений, и листья вырастают до чудовищных размеров. Это тропическое царство никогда не молчит.

Каркают и щебечут птицы, пронзительно визжат и шуршат маленькие зверьки и змеи. А вот в самом низу почти осязаемая безмолвная тишина, в которой, кажется, можно услышать даже скрытый звук, с каким тянется к солнцу тропическая растительность.

Ни одна армия в мире не приспособлена к действиям в джунглях или даже просто продвижению через них. Солдаты обычно обходят густые заросли стороной, продвигаются вперед через менее заросшие участки, через сравнительно проходимые кокосовые рощи. Но даже в них видимость никогда не превышает пятидесяти — ста футов. Продвижение на первых этапах операции осуществлялось очень медленно и только небольшими группами солдат. Ширина полуострова в этом месте не превышала нескольких миль, и по нему было разбросано две тысячи солдат, но связь между ними поддерживалась лишь от случая к случаю. Через разрыв между двумя ротами по сто восемьдесят человек в каждой могло проскользнуть сколько угодно японских солдат. Даже на сравнительно ровной и открытой местности роты, как правило, и не пытались четко определить стыки. После целой недели трудного продвижения через джунгли военная Концепция о преимуществах непрерывной линии фронта представлялась всем не более чем концепцией. Передовые американские части оставляли у себя в тылу многочисленные группы японских солдат. На территории, которую генерал Каммингс считал занятой своими войсками, то и дело обнаруживались засады и солдаты противника. Весь полуостров, казалось, ощетинился. Путаница и неразбериха не прекращались.

Генерал Каммингс предвидел это и даже учел такую ситуацию в своих планах. Две трети его сил общей численностью шесть тысяч человек находились в тылу, выполняя работы по материально-техническому обеспечению операции и прочесывая джунгли с целью уничтожения уцелевших очагов сопротивления противника. Согласно данным разведки, еще до начала операции было известно, что японцы располагают на острове по крайней мере пятью тысячами человек. А подразделения генерала Каммингса пока встретили на своем пути не более нескольких сот человек. Японский командующий, генерал Тойяку, очевидно, придерживал основные силы для долговременной обороны. При помощи предоставленных Каммингсу штабом армии средств аэрофоторазведки было установлено, что Тойяку создал мощную линию обороны, простирающуюся от главного горного хребта на Анопопее до моря. Силы Каммингса, дойдя до основания полуострова, должны были развернуться на девяносто градусов влево и преодолеть построенную генералом Тойяку оборонительную линию.

Поэтому генерал Каммингс не торопился с продвижением своих сил. Когда американские войска дойдут до линии Тойяку, вопросы материально-технического обеспечения приобретут особое значение; бесперебойная доставка боеприпасов, продовольствия и снаряжения будут возможны только при наличии хорошей дороги, и строительство таковой нельзя было откладывать. Уже на второй день после высадки генерал Каммингс совершенно правильно предположил, что главные бои с японскими силами произойдут в глубине острова. Поэтому он немедленно бросил тысячу солдат на строительство дороги.

Ее начали строить вдоль проложенной японцами расширенной тропы, которую они использовали для автотранспорта, курсировавшего между аэродромом и побережьем. Дивизионные инженеры еще больше расширили тропу и покрыли ее гравием, подвозимым с побережья. Но и южнее аэродрома тоже надо было расширять тропы, и поэтому через неделю на строительство дороги пришлось бросить еще тысячу человек.

На строительство одной мили дороги уходило три дня, а передовые части непрерывно двигались вперед. К концу третьей недели оперативная группа дивизии продвинулась вдоль полуострова на пятнадцать миль, а дорога была проложена лишь на половину этого расстояния. Остальную часть пути снабжение приходилось переправлять при помощи вьючного обоза, и этим была занята еще тысяча человек.

Шли дни. Операция развивалась без особых событий, и о ней даже перестали упоминать в передаваемых по радио сводках последних известий. Дивизия несла лишь незначительные потери. Линия фронта приняла наконец определенную форму. Генерал Каммингс наблюдал за не прекращавшейся ни на минуту работой в прилегающих к берегу джунглях, за движением подразделений и машин. Пока он довольствовался тем, что джунгли очищаются от оставшихся в них японцев, дорога строится, а передовые части медленно и осторожно продвигаются вглубь острова. Он знал, что настоящие бои начнутся через пару недель, самое большее через месяц.

2

Для новичков из пополнения все здесь было странным, дотоле невиданным, а сами они выглядели какими-то жалкими, несчастными. Большинство из них все время ходило промокшими. Как бы они ни старались укрепить свою двухместную палатку, ночью она обязательно заваливалась, потому что колышки оказывались вбитыми в песок неправильно, а растяжки заведены не в ту сторону. Когда начинался дождь, они не могли придумать ничего другого, как поджать ноги и сидеть так, надеясь, что их одеяла не намокнут, как это уже случалось. Среди ночи их будили заступать в караул, и они шли к мокрым окопчикам в песке, спотыкаясь и испуганно вздрагивая от каждого неожиданного шороха.

Их было триста человек, и все до одного вызывали своим видом чувство сострадания. Все им казалось странным, непривычным, незнакомым. Они совершенно не ожидали, что в боевой зоне им придется быть простыми чернорабочими. Их поражал резкий контраст между шумом и бурной деятельностью днем, когда с моря одно за другим подходили все новые и новые высадочные средства, а по берегу сновало множество грузовых машин, и наступавшей вечером тишиной, когда все казалось таким мирным и спокойным. Вечером обычно становилось намного прохладнее. Можно было любоваться необыкновенно красивым закатом багряного солнца. В такое время солдаты выкуривали по последней сигарете, или писали письма родным и знакомым, или, пользуясь выброшенными на берег деревянными обломками, пытались укрепить попрочнее свои палатки. Долетавшие сюда днем звуки отдаленных боев вечером стихали. Едва слышимый треск ручного оружия и глухие раскаты артиллерийских залпов, казалось, откатывались куда-то вглубь острова. Для новичков вся эта обстановка была совершенно непонятной, они чувствовали себя неуверенно, и поэтому, когда их приписывали к определенной роте или другим подразделениям, они, как правило, оставались этим довольны.

Довольными оставались новички, Крофт же доволен не был. Он все еще надеялся, что в его разведвзвод пришлют по крайней мере восемь человек, которые, по его мнению, были совершенно необходимы. К огорчению Крофта, в разведвзвод назначили только четверых.

Для него это было окончательным крушением надежд, связанных с этой высадкой.

Больше всего Крофта раздражало то обстоятельство, что его подразделение все еще не участвовало в боях. Половину своей дивизии генерал Каммингс вынужден был оставить на острове Моутэми, поэтому на Анопопей высадилась лишь небольшая часть офицеров и солдат штаба дивизии, которую объединили со штабной ротой 460-го полка. Этот объединенный штаб разместили в кокосовой роще на песчаном обрыве, обращенном в сторону моря.

Сначала разведвзвод Крофта участвовал в установке палаток и других сооружений для штаба. После двухдневной работы в кокосовой роще на обрыве его подразделение отправили в штабной бивак, и остальную часть недели солдаты Крофта занимались расчисткой территории бивака от кустов, установкой вокруг него проволочного заграждения и выравниванием грунта под палатки-столовые. Затем разведвзвод назначали на другие работы. Каждое утро Крофт строил своих людей, и их направляли на разгрузку доставленных материалов или посылали на строительство дороги. В боевое патрулирование разведвзвод ни разу не назначали.

Крофт раздражался все больше и больше — грязная и тяжелая работа надоела ему. И хотя, как и всегда, он строго требовал от подчиненных безукоризненного выполнения любых заданий, нудное однообразие работ угнетало его все заметнее, и с каждым днем он становился все мрачнее и раздражительнее. Он искал, на ком бы сорвать зло, на кого бы вылить переполнившие его чувства разочарования и обиды. Подходящими жертвами оказались присланные ему новички. Крофт видел их на берегу еще до назначения в свой взвод, наблюдал, как они свертывали свои палатки и отправлялись на какую-нибудь работу. Подобно взвешивающему свои возможности антрепренеру, Крофт подолгу размышлял над тем, как он пойдет в разведку со своими семнадцатью подчиненными.

Узнав, что ему дают только четырех новых солдат, Крофт окончательно вышел из равновесия. Теперь в его разведвзводе стало тринадцать человек, но, коль скоро штатным расписанием предусматривалось двадцать, назначение новых четырех не принесло ему никакого удовлетворения. Во время высадки на Моутэми штабное отделение из семи человек надолго приписали к разведывательному отделению штаба полка, и рассчитывать на возвращение этих людей во взвод было бессмысленно. Солдаты этого отделения никогда не ходили в разведку, не участвовали ни в каких работах и не несли караульной службы. Ими командовали другие сержанты, и теперь Крофт даже забыл их имена. В боях на Моутэми солдатам взвода Крофта иногда приходилось ходить в разведку в группах по три-четыре человека, хотя такие задания должны выполняться вдвое большим числом людей. И все это время во взводе числились те семь человек, которыми он, Крофт, не имел права распоряжаться.

В довершение ко всему Крофт узнал, что во взвод было назначено всего пять новичков, но пятого уже успели перевести в штабное отделение. После ужина Крофт влетел в штабную палатку и набросился на командира штабной роты капитана Мантелли:

— Слушайте, капитан, возвратите-ка мне этого пятого солдата, которого забрали в штабное отделение.

Мантелли, светловолосый мужчина в очках, разразился звучным смехом. Вытянув руки вперед, словно для защиты от нападения Крофта, он ответил сквозь смех:

— Тише, тише, Крофт, не нападай, я ведь тебе не японец. Что это ты взорвался? Кричишь так, что палатка вот-вот взлетит на воздух!

— Капитан, мой взвод остается неукомплектованным слишком долго, и я больше этого не потерплю. Мне уже надоело выполнять задания с половиной положенных солдат и рисковать каждым из них, в то время как семь человек, целых семь человек, сидят в штабе и ничего не делают. Офицеры используют их на побегушках и черт знает еще для каких своих надобностей.

Мантелли снова захихикал. Он курил сигару, которая совсем не шла к его узкому лицу.

— Предположим, Крофт, я отдам тебе этих семерых солдат, — насмешливо ответил он. — Кто же тогда, черт возьми, подаст мне утром туалетную бумагу?

Крофт, оперевшись руками на стол капитана и угрожающе посмотрев на него сверху вниз, сказал:

— Шутки шутками, капитан, а я знаю свои права и добьюсь того, что взвод получит этого пятого человека. Единственное, для чего он нужен штабным офицерам, — это точить карандаши.

Мантелли опять захихикал.

— Точить карандаши! Черт возьми, Крофт, я не думал, что ты такого хорошего мнения обо мне.

С моря, шурша клапаном у входа в палатку, дул вечерний ветерок. Сейчас в ней, кроме Мантелли и Крофта, никого не было.

— Послушай, Крофт, — продолжал Мантелли, — я знаю, что при некомплекте во взводе воевать чертовски трудно, но что я могу сделать?

— Вы можете направить ко мне этого пятого солдата. Он назначен в мой взвод, а я сержант этого взвода, и этот солдат мне нужен.

Мантелли шаркнул ногами по грязному полу палатки.

— А ты знаешь, как у нас здесь бывает? — спросил он. — Входит полковник Ньютон, и не дай бог, если он заметит какой-нибудь непорядок. Он укоризненно смотрит на тебя, глубоко вздыхает и говорит: «А работать здесь, кажется, не очень любят». Честное слово, обязательно так скажет и отругает. Ты и твой взвод, Крофт, не имеют никакого значения. Важно, чтобы в штабе было достаточно разных клерков и чтобы они поддерживали необходимый порядок, ясно? — Мантелли пожевал сигару, как бы пробуя ее на вкус. — А теперь, когда к нам прибывает сам генерал со своим штабом, — продолжал он, — запросто загремишь под трибунал, если что не так. Не пришлось бы взять из твоего взвода еще несколько человек, а ты говоришь — отдать тебе пятого. Если ты не прекратишь эти разговорчики, я назначу тебя самого на чистку пишущих машинок, — угрожающе закончил Мантелли.

— Меня не запугаешь, капитан. Я должен получить этого пятого солдата во что бы то ни стало. Если мне придется для этого пойти к майору Пфейферу, я пойду; к полковнику Ньютону — тоже пойду. Не побоюсь пойти и к самому генералу Каммингсу, ясно? Таскать всякое барахло и рыть землю здесь, на берегу, взвод будет не вечно, а чтобы пойти в разведку, мне нужно столько солдат, сколько положено.

— Ой, ой, Крофт! — расхохотался Мантелли. — Ты скоро, наверное, сам начнешь выбирать новичков, осматривать и проверять их, словно при покупке лошадей.

— А что ж, капитан, если надо, начну и осматривать.

— Ох, ребята, ребята, не даете вы мне ни минуты покоя, — проворчал Мантелли и, откинувшись на спинку стула, ударил несколько раз ногой по ножке стола.

Через вход в палатку виднелся заросший кокосовыми деревьями берег. Откуда-то издалека донесся гул артиллерийского залпа.

— Так вы дадите или не дадите мне этого пятого солдата? — настойчиво спросил Крофт.

— Да, да, черт возьми, дам! — раздраженно ответил Мантелли, стукнув руками по столу.

На песке, менее чем в ста ярдах от штабной палатки, новички устраивались на ночлег. Сквозь вечернюю дымку вдалеке у самой кромки берега виднелось несколько судов типа «Либерти».

— Да, я отдам его тебе, бедняга, — продолжал Мантелли, перебирая лежавшие перед ним документы. Выбрав из них какой-то список, он провел пальцем по колонке фамилий и подчеркнул одну из них своим длинным ногтем. — Его фамилия Рот, — сообщил он Крофту, — военно-учетная специальность — писарь. Надеюсь, тебе удастся сделать из него хорошего солдата, Крофт.

Новички оставались на берегу не распределенными еще день или два. В тот вечер, когда Крофт разговаривал с Мантелли, Рот одиноко бродил по лагерю. Солдат, его сосед по палатке, здоровенный деревенский парень, все еще сидел со своими друзьями в чьей-то палатке, а Рот идти туда не хотел. В прошлый вечер он был с ними в одной компании и, как всегда, чувствовал себя там лишним. И его сосед по палатке, и все друзья этого соседа были молодыми парнями, — наверное, только что закончившими школу. Они смеялись из-за каждого пустяка, возились друг с другом и неприлично ругались.

Рот никогда не знал, о чем говорить с ними. Ему так хотелось поговорить с кем-нибудь не о пустяках, не о глупостях, а о серьезных вещах. Его разбирала досада оттого, что среди новичков не было ни одного его знакомого. Все солдаты, вместе с которыми он выезжал из США, попали во время последнего распределения в другие места.

Но даже и те ребята, по его мнению, не представляли собой ничего особенного. Рот считал, что все они были очень несерьезными и даже глуповатыми. Единственной темой их разговоров были женщины; больше, казалось, они ни о чем не думали.

Рот уныло рассматривал разбросанные по пляжу палатки. Через день или два его назначат во взвод. Мысль об этом нисколько не радовала Рота. Теперь он станет стрелком. Ничего хорошего в этом Рот для себя не видел. Ему ведь сказали, что он будет писарем в штабе. «Все мы нужны армии только как пушечное мясо», — с горечью подумал он. В стрелки назначают даже таких, как он, отцов семейства, людей со слабым здоровьем. Уж кому-кому, а ему-то быть стрелком вовсе не обязательно, он окончил колледж и знаком с канцелярской работой. Но попробуй-ка объясни все это начальству, никто даже не захочет слушать.

Проходя мимо одной из палаток, Рот увидел солдата, старательно забивавшего в песок колышки. Он узнал его, это был Гольдстейн, один из тех, кого назначили вместе с ним в разведывательный взвод.

— Привет! — поздоровался Рот. — Ты, я вижу, без дела не сидишь.

Не разгибая спины, Гольдстейн вопросительно поднял голову.

Это был молодой человек лет двадцати семи с необычайно белокурыми волосами. Он прищурившись, как это делают близорукие, посмотрел на Рота своими серьезными, слегка навыкате голубыми глазами Его лицо расплылось в радостной улыбке. И эта улыбка, и внимательный взгляд производили впечатление неподдельного дружелюбия и глубокой искренности.

— Закрепляю свою палатку, — сказал он. — Я долго размышлял сегодня, почему она плохо держится, и наконец догадался: в армии совсем не подумали об изготовлении специальных колышков для песка, — продолжал он с явным воодушевлением. — Я взял обыкновенные ветки, очистил их от сучьев и вот делаю из них колышки. Могу поспорить, что такие выдержат любой ветер.

Гольдстейн всегда говорил очень убежденно, но немного торопился, как будто опасался, что его вот-вот перебьют Не будь на его лице морщин у носа и в уголках губ, он выглядел бы совсем мальчишкой.

— Неплохая идея, — сказал Рот.

Не зная, что бы сказать еще, он стоял несколько секунд в нерешительности, потом сел на песок. Гольдстейн продолжал работать, тихо напевая что-то себе под нос.

— Ну, что ты скажешь о нашем назначении? — спросил он.

— Ничего хорошего. Я ожидал этого, — ответил Рот, пожав плечами. Он был невысокого роста, с несколько сутулой спиной и длинными руками. Все в нем казалось каким-то унылым, скучным: и длинный нос, и мешки под глазами, и выдвинутые вперед плечи. Из-за коротко остриженных волос сразу же бросались в глаза большие уши — Нет, мне не нравится наше назначение, — повторил он несколько с вызовом. Всем своим видом Рот напоминал больную угрюмую обезьяну.

— А я считаю, что нам повезло, — мягко возразил Гольдстейн. — В конце концов, нам ведь не придется участвовать в самых жарких боях. Я слышал о штабной роте много хорошего, да и ребята в ней в большинстве с образованием.

Рот захватил горсть песка и начал медленно просеивать его сквозь пальцы.

— Что толку обманывать самого себя? — спросил он. — По-моему, каждый шаг на военной службе — это шаг к худшему… А уж этот шаг будет, наверное, к самому худшему. — Рот говорил таким замогильным голосом и так медленно, что Гольдстейн с нетерпением ждал, когда он кончит.

— Нет, нет, по-моему, ты смотришь на это слишком пессимистично, — сказал Гольдстейн. Он взял каску и начал забивать ею колышек. — Прости меня, но, по-моему, так на вещи смотреть нельзя. — Ударив несколько раз по колышку, Гольдстейн остановился и свистнул от удивления. — А сталь-то на касках не того… слабенькая, — заметил он разочарованно. — Смотри, какие появились вмятины от колышка. — Он показал каску Роту.

Рот презрительно улыбнулся. Гольдстейн со своей воодушевленностью раздражал его.

— Одни только красивые слова… — разочарованно сказал он. — В армии как сядут тебе на шею, так и не слезут никогда. Возьми, к примеру, корабль, на котором мы пришли. Ведь нас напихали в него как сельдей в бочку.

— По-моему, начальство сделало все, что можно было, — заметил Гольдстейн.

— Это по-твоему, а по-моему — нет, — возразил Рот и замолчал, как бы подбирая наиболее убедительные слова. — Ты заметил, в каких условиях находились офицеры? — спросил он. — Они спали в каютах, а мы, как свиньи, в трюмах. А все это для того, чтобы они могли чувствовать свое превосходство, считать себя людьми особого сорта. Это тот же прием, которым пользовался Гитлер, чтобы внушить немцам мысль об их превосходстве. — Произнося эти слова, Рот, вероятно, думал, что изрекает нечто необыкновенно мудрое.

— Но ведь как раз этого-то мы и не можем допустить, — возразил Гольдстейн. — Мы ведь воюем против этого. — Затем, как будто вспомнив о чем-то, он сердито нахмурил брови и добавил: — А-а… не знаю, по-моему, это просто банда антисемитов.

— Кто, немцы?

— Да, — ответил Гольдстейн не сразу.