– По-моему, да.

Дать людям время… Фредрику передернуло. Кто знает, сколько у нас есть времени?

– Но, Роза, он, знаешь ли, говорил, что собирается во флот.

Естественно, все зависит от того, кто и почему похитил девочку. Фредрика в некотором отчаянии подумала, что она — единственная в группе, кто допускает, что похититель — не обязательно Габриэль Себастиансон.

– Верно.

Прокурор, работающий над этим делом, в целом был согласен с Алексом и Петером и полагал, что, вероятнее всего, из поезда Лилиан забрал отец. Разумеется, Ингрид Странд не видела лица мужчины, который унес малышку, но в остальном ее показания говорили в пользу этой гипотезы. К тому же забрать свою дочь с поезда — это не преступление. Судебных постановлений, ограничивающих общение Габриэля Себастиансона с дочерью, нет — хотя, конечно, ему стоило бы поставить маму ребенка в известность о своих планах. Между тем, по мнению прокурора, насильственное обривание головы легко подпадает под категорию «нанесение телесных повреждений». Однако никакой связи между отцом ребенка и посылкой с волосами и одеждой установить не удалось, поэтому нельзя исключить, что с девочкой случилось что-то пострашнее — правда, прокурор несколько раз подчеркнул, что считает такой вариант маловероятным.

– Он уедет и завербуется во флот, даже не зная, что ты беременна его ребенком.

– И это тоже верно.

После получасовой беседы прокурор пришел к следующему выводу: ребенка кто-то забрал, маму в известность не поставили, ребенку нанесли телесные повреждения, а посылку стоит расценивать как угрозу, адресованную матери. Этого было достаточно, чтобы преступление подпадало под статью «похищение человека», а Габриэль Себастиансон считался главным подозреваемым по данному делу. Его объявили в розыск, причем в общенациональный — Алекс на этом настаивал.

– Хотя ты знаешь об этом уже…

Выйдя из кабинета прокурора, Алекс и Петер вздохнули с облегчением. Фредрика, нахмурившись, шла чуть позади.

– Допустим, неделю.

Она взглянула на список знакомых и родственников Сары Себастиансон, с которыми ей предстояло встретиться на следующий день. Девушка ничуть не удивилась, что Петер обрадовался, когда она не сопротивляясь передала ему всю информацию по Габриэлю Себастиансону, чтобы дальше эту гипотезу продолжил разрабатывать он. Надулся от гордости, как будто в лотерею выиграл!

– Почему ты ему не сказала? На самом деле?

А вот Фредрика позволила себе усомниться в рабочей гипотезе. Теперь она уже согласилась с тем, что похититель в той или иной степени знаком с Сарой, однако отнюдь не была уверена, что это — Габриэль Себастиансон. Она вспомнила о женщине, с которой Эллен разговаривала по телефону — той, что когда-то жила с мужчиной, избивавшим ее, и почему-то решила, что Лилиан похитил именно он. Существовал ничтожный шанс, что мужчина, о котором говорила неизвестная женщина, и есть Габриэль Себастиансон, но и здесь у Фредрики не было полной уверенности. Ведь других заявлений в полицию на Габриэля не поступало — а будь этот мужчина Габриэлем, они бы наверняка нашлись. По крайней мере, если отработать этот анонимный звонок. Но Алекс и Петер отмахнулись от такого предложения, заявив, что надо «сконцентрироваться на конкретных и реалистичных гипотезах и не выдумывать»!

– Я боялась, – ответила Роза. – На самом деле.

Фредрика горько усмехнулась: «выдумывать»! Да как им такое вообще в голову пришло?!

– Чего боялась? А, я знаю, – сказал он. В голосе его пробилась почти горечь. – Что он скажет тебе сделать. И не захочет жениться.

От аналитика Матса она все же узнала, что техотдел отследил звонок: он поступил из телефонной будки в центре Йончёпинга, там ниточка обрывалась. Йончёпинг! Фредрика на всякий случай проверила, есть ли у Габриэля Себастиансона какая-то привязка к этому городу, но ничего не обнаружила.

– Ну вот видишь.

– И теперь ты…

И без того ясно, что этот звонок не имеет никакого отношения к Габриэлю Себастиансону, но неужели коллеги собираются просто взять и забыть об этой анонимной женщине? Конечно, Эллен в чем-то права: когда полиция обращается к общественности за помощью, на горячую линию действительно часто поступают странные звонки.

– Вообще никак, ни за какие блага не могу ему сказать.

Фредрика нахмурилась: возможно, Алекс прав, и эта профессия не для нее? Но все же… Фредрика глубоко вздохнула. Все же, если верить Алексу и Петеру, которые считают, что главное для полицейского — это интуиция, то она занимается тем, чем нужно.

– Потому что он точно ответит…

Потому что Фредрике не оставалось ничего, кроме как обратиться к своей интуиции, а та подсказывала: происшествие во Флемингсберге — не совпадение, а звонок — не случайность! Нутром чую! Почему же мужики этого не понимают?

– Верно. Он хочет их убивать, Сэм. По-моему, что теперь ни скажи, его это не остановит.

– И тебе придется…

Нутро! Да ее от одного этого слова тошнит!

– Я вот и пытаюсь объяснить.

Фредрика осторожно положила левую руку на живот, пытаясь прислушаться к своему нутру, а правой записала: «Съездить завтра в Флемингсберг». Внутри заурчало, это знак!

Сэмми посмотрел на нее, и в глазах его яростно полыхала идея, и Роза постигла ее мгновенно – до самых глубин и мельчайших подробностей, до самых корней, уходивших в безысходность и страх.

Ну вот и поговорили, подумала Фредрика. С кем еще говорить, кроме собственного нутра?

– Я тебя понял, – сказал Сэмми.

* * *

ЧАСТЬ V. Радист

Поздно вечером Петер наконец-то вышел с работы. Настроение у него было просто прекрасное, по той простой причине, что он решил не портить себе вечер и не ехать домой к вечно недовольной жене, а выпить пива с коллегами.

Часть V. Радист

Он ощущал поразительное облегчение: конечно, с самого начала было ясно, что ребенок у Габриэля Себастиансона, но теперь, когда это подтвердилось, можно уже не мучиться над вопросом «кто?», а просто искать ответ на вопрос «где?». «Где находится ребенок?»

1

Петер хохотнул, вспомнив, как Фредрика бросается на каждый новый звонок и косвенную улику. Да, полицейского нюха ей точно не хватает! Она — не ищейка, а скорее уставший маленький мопс, который слишком медленно перебирает короткими лапками и слишком высоко задирает нос! Мопс, точно! Петер улыбнулся, довольный удачным прозвищем. Ну что мопсу делать рядом с настоящими гончими псами вроде Алекса и Петера?!

Ноги сами понесли его в бар. Расправив плечи и приосанившись, Петер вошел и тут же увидел случайно оказавшуюся там Пию Норд. Кое-кто из парней узнал ее и тут же подмигнул Петеру. Он лишь ухмыльнулся в ответ. Без комментариев, парни!

Проигравший в «Лупе Велес» должен был стелить себе в тоннелях, в бардаке Псового города. Восемнадцать собак – эскимосские лайки по большей части, плюс несколько затесавшихся лабрадоров и гренландских собак, плюс один проблематичный прохвост, почти целиком волк. Берешь спальник, одеяло, а еще зачастую пузырь «Старого деда» и ложишься в промерзшем тоннеле, где на удивление занятно, невзирая на снежный пол, и снежные стены, и снежный потолок, и вонь мочи, кожаной упряжи, тюленьем жиром измазанной собачьей пасти. Изначально собак было двадцать семь – хватало на две основные упряжки и одну запасную, – но четырех в клочья разорвали собратья, руководимые некой сложносочиненной собачьей эмоцией, скукой пополам с соперничеством и отвратительной бодростью духа; одна провалилась в бездонную дыру во льду; две погибли от некой болезни, равно загадочной и скоротечной; одну пристрелил сигнальщик Гедман – по причинам, кои по-прежнему бежали понимания, – а Штенгель, подлинный гений среди собак, как-то раз, когда все отвернулись, убрел в туман и больше не возвращался. Человеческий состав – двадцать две головы. Они играли в парчизи, шахматы, криббидж, червы, рыбу, города, виселицу, пинг-понг, двадцать вопросов, хоккей с монетой, хоккей с носками, хоккей с бутылочными пробками, бридж, шашки, кости лжеца, монополию, дядю Уиггили на сигареты (от денег проку было не больше, чем от лопат и снега). Они играли на избавление от кошмарной работенки – пешней сбивать замерзший зиккурат, что неустанно рос в латрине, столп говнососулек и поносных плюмажей, на холоде застывавших фантастическими силуэтами, достойными Гауди. Или играли (особенно в шахматы) на драгоценный приз – сводить друг друга к кучкам пепла и углей. Но победители в «Лупе Велес» выигрывали только право еще ночь поспать в тепле и сухости «Антарктического Уолдорфа» на шконках. Игра дурацкая, жестокая, но в то же время великодушная и простая. В «Лупе Велес» всегда выходил двадцать один победитель и единственный проигравший, которому приходилось ложиться спать с собаками. Говоря теоретически, с учетом сути игры, по природе своей случайной и не требовавшей мастерства, все рисковали равно, но, как правило, после краткого матча на исходе вечера на ночлег в хаосе и вони тоннелей устраивался Джо Кавалер. И там же он лежал, забравшись прямо в ящик к собаке по кличке Устрица, в ту ночь, когда что-то засбоило в печке «Уолдорфа».

Петер был из тех людей, что привыкли полагаться на случай, и чаще всего случай оказывался им на руку. Ильва была не столь спонтанна и вечно хотела спланировать все, что только можно. Решать проблемы по мере их поступления — это не в ее стиле.

Вообще-то Петер считал, что в этом и есть самая соль, самая прелесть их взаимоотношений: жить с человеком, который мыслит и действует совсем не так, как ты, забавно и увлекательно!

Кроме пилота Шенненхауса, среди них не было никого старше тридцати пяти (первый раз столбик термометра опустился ниже –20 °F в тридцать пятый день рождения их капитана Уолтера Флира, он же Ваху, который по случаю праздника пробежал пятьдесят ярдов из Ворвань-кафе до Клуба в одних муклуках), а трое стройбатовцев, По, Митчелл и Мэдден, еще совсем недавно были подростками, что, пожалуй, отчасти объясняет глубинно мальчишеский идиотизм «Лупе Велес». Все набивались в Клуб, засиживались там ночными часами и неделями, убивали время или занимались чем-нибудь таким, что времени якобы не убивало, или трезвыми напряженными рывками погружались в некие неизбежные и неотложные дела – ремонт, аналитику, планирование, военно-морскую дисциплину, и тут кто-нибудь – зачастую Гедман, хотя матч мог начать любой, – выкликал имя звезды «Мексиканской злючки» или «Лу из Гонолулу». Согласно правилам, все в Клубе должны были повторить. Тот, кто, по общему мнению игроков, произносил ключевые слова последним (если только не был его черед дежурить), проводил ночь (то, что здесь называлось ночью; ничего не было, кроме ночи) в Псовом городе. Если по долгу или благодаря удаче тебе повезло оказаться за пределами Клуба, тебя от повинности освобождали. За вычетом случаев крайней скуки, ограничивались одним раундом в день. Таковы были правила. Источник терялся в веках, играли рьяно. Но по неведомой причине освоить эту игру Джо не удавалось.

Но у всего есть оборотная сторона: случай живет по своим законам и жесткой структуры не признает. По иронии судьбы именно случай превратил их жизнь в кошмар. Петер не любил думать об этом, особенно за кружкой пива, но на самом деле ведь так оно и было. Именно случай превратил их жизнь в кошмар. И неспособность Ильвы принять это как данность.

У парней водился ряд теорий, объясняющих это явление – точнее будет, пожалуй, сказать, объясняющих Джо. Джо был всеобщим любимцем, он нравился даже тем, кому никто не нравился, каковых становилось тем больше, чем дольше длилась полярная ночь. На базе Кельвинатор его ловкость рук и фокусы служили бесконечно возобновляемым развлекательным ресурсом – особенно для ребят попроще. Джо был надежен, знающ, смекалист и прилежен, но его речь, с акцентом и странным перекосом, сглаживала углы явного многознайства – у других талантов это последнее качество порой оборачивалось агрессивной враждебной резкостью. Более того, известно было, хотя сам Джо говорил об этом мало, что у него есть некая личная заинтересованность в исходе войны. Для всех он в основном оставался загадкой. Те, кто знал его еще по учебке на гренландской базе, распустили слух, что он никогда не читает писем, что у него в рундуке лежит кипа невскрытых конвертов в три дюйма толщиной. Люди, для которых переписка стала манией, перед Джо весьма благоговели.

На первом ультразвуковом исследовании акушерка совершенно огорошила Петера и Ильву: оказалось, что они ждут близнецов!

— Как же так? — пролепетала Ильва. — У нас в роду ни у кого близнецов не было!

Кое-кто говорил, что бесталанность Джо в «Лупе Велес» объясняется неполным знанием английского, хотя тут имелось бесспорное возражение: у нескольких местных дела с языком обстояли гораздо хуже. Другие списывали неудачи Джо на мечтательную отстраненность, очевидную им, как и всем его нью-йоркским знакомцам, даже здесь, где, будь ее чуть меньше, она бы, надо думать, не выступала над равниной. А третьи утверждали, что он предпочитает общество собак, вот и все. В любом объяснении имелась доля правды, хотя сам Джо согласился бы только с последним.

Акушерка объяснила им, что генетическая предрасположенность влияет на появление разнояйцевых близнецов, а однояйцевые близнецы появляются на свет по воле случая.

Он вообще любил собак, но подлинные чувства питал к Устрице. Устрица был серо-бурым дворнягой с густой шерстью эскимосской лайки, большими ушами, склонными неблагородно хлопать, и отважной недоуменной мордой, которая, по словам каюров, свидетельствовала о недавнем гостевании сенбернара в Устричной родословной. В первый сезон на Аляске жестокий кнут наполовину ослепил его, превратив левый глаз в молочную бело-голубую жемчужину, которая и подарила Устрице кличку. В самый первый раз, когда Джо проигрышем в «Лупе Велес» был обречен на ночь в Псовом городе, он заметил Устрицу в нише, в самом конце блистающего тоннеля, – тот, будто подманивая Джо, сел и жалобно прижал уши. Собакам отчаянно не хватало человеческого общества (друг друга они, похоже, презирали). Но в ту ночь Джо лег один на голом пятачке под дверью кладовой, подальше от неумолчного собачьего рыка и бубнежа.

Петеру это выражение понравилось: «появляются на свет по воле случая» — это сильно! А вот Ильве, как он понял много позднее, стало плохо от одних этих слов.

— Мы этого не планировали, — повторяла она на протяжении всей беременности. — Все должно было быть совсем не так!

Затем в середине марта провиант, который они не озаботились сложить в кладовую, потерялся в первом крупном буране зимы. Джо вызвался поискать вместе со всеми. Вышел на лыжах – третий раз в жизни – и вскоре отбился от поискового отряда, что вынюхивал пропавшую тонну еды. Поднялся ветер, заволок Джо непроницаемой марлей снежной пыли. Ослепший и обезумевший, он на лыжах влетел в торос и под звон и деревянный треск провалился под лед. Нашел его Устрица, движимый древними сенбернарскими инстинктами. После этого Джо и Устрица полурегулярно делили постель – в зависимости от капризов «Лупе Велес». Даже ночуя на шконке, Джо каждый день навещал Устрицу, таскал ему бекон, ветчину и курагу, к которой пес питал слабость. Не считая двоих каюров, Каспера и Хоука, на собак смотревших как тренер на своих футболистов, как Дягилев на свою труппу, как Сатана на своих чертей, на всей базе Кельвинатор один только Джо не считал животных попросту вонючим, громогласным и постоянным источником досады.

Петер тогда очень удивился, он-то вообще не думал о том, как «все должно было быть».

Лишь потому, что он так часто проигрывал в «Лупе Велес» и, следовательно, столько раз спал с собаками, Джо даже в глубинах отравленного сна заметил, как переменился рисунок дыхания Устрицы.

Один из ребят хлопнул его по плечу и отвлек от тягостных раздумий.

Эта перемена, отсутствие обычного тихого, ровного, урчащего хрипа, встревожила его. Джо заворочался и слегка пробудился – как раз хватило, чтобы заметить в собачьем тоннеле незнакомый гуд, слабый и равномерный. Еще некоторое время успокоительно погудело, и в хмельной полудреме Джо чуть снова не погрузился в глубокий сон, который, несомненно, стал бы последним. Затем медленно приподнялся на локте. Почему-то никак не удавалось сосредоточиться, точно внутри черепа опустился и колыхался марлевый занавес снежной пыли. И зрение тоже не фонтан – пришлось моргать и тереть глаза. Затем Джо сообразил, что его внезапное движение должно было пробудить хотя бы соседа, – тот всегда очень чутко улавливал шевеления Джо; однако Устрица спал себе дальше, молча, и его седеющий бок ходил вверх-вниз неглубоко и медленно. Вот тут-то до Джо и дошло, что гуд, который он блаженно слушал в тепле спальника неизвестно сколько времени, – это холодное жужжание электрических ламп, развешенных по всем тоннелям. Он этого звука никогда не слышал – ни единожды за все свои ночи в Псовом городе, – потому что обычно его заглушали собачьи взвывы и свары. А теперь Псовый город погрузился в безмолвие.

— Ну, как тебе работается с Рехтом? — спросил он, глядя на Петера с неприкрытой завистью.

Петер наслаждался моментом: к черту мрачные мысли, вот о чем действительно стоит думать!

Джо погладил Устрицу по затылку, ткнул пальцем в мягкую плоть между туловищем и левой передней лапой. Устрица дернулся и, кажется, тихо заскулил, но головы не поднял. Лапы у него обмякли. Джо на очень нетвердых ногах выполз из ящика и на четвереньках отправился по тоннелю – проверить Форрестола, чистокровную лайку Каспера, которая сменила заблудившегося Штенгеля на троне Собачьего Короля. Теперь стало ясно, почему тереть глаза не помогло: тоннель заволокло туманом, что кудрявыми валами накатывал от Центрального Ствола. Джо погладил Форрестола, и потыкал, и разок жестко встряхнул, но тот не откликнулся. Джо прижался ухом к его груди. Сердцебиения не расслышал.

— Клево! — заверил он приятеля. — Алекс — профи высшей марки! Интуиция будь здоров!

Заторопившись, Джо отстегнул ошейник Устрицы от цепи, другим концом привинченной к деревянному ящику, подобрал собаку и понес по тоннелю к Центральному Стволу. К горлу подкатывала тошнота, но Джо не знал, с ним ли что-то не так – и от этого он тоже умрет, – или просто по дороге в тоннель ему пришлось миновать семнадцать мертвых собак в стенных нишах. Ясность мысли ему не давалась.

Коллега благоговейно кивнул, и Петер чуть не покраснел. Кто бы мог подумать, что всего через несколько лет работы в Управлении он будет стоять у стойки бара и называть самого Алекса Рехта просто Алексом?!

— Черт, везет же тебе, Петер! Ну, поздравляю!

Тоннель Псового города перпендикулярно пересекался с центральным тоннелем базы Кельвинатор, и ровно напротив его устья была дверь в «Уолдорф». По первоначальным планам Псовый город должен был располагаться на некотором расстоянии от человеческого жилья, но здесь тоже никто ничего не успел, и собак приютили прямо на пороге – уж какой ни есть порог, – в тоннеле, изначально выкопанном для хранения провианта. Дверь «Уолдорфа» полагалось закрывать, чтобы драгоценное тепло печи не улетучивалось из спален, но, когда Джо до нее добрался, чуть не падая под восьмьюдесятью пятью фунтами веса умирающей собаки, дверь была на несколько дюймов приотворена – закрыться ей помешал его собственный носок, который он, видимо, уронил по пути в Псовый город. В тот вечер он складывал одежду на шконке – это он припомнил потом, – и носок, наверное, зацепился за скатку. В тоннель из «Уолдорфа» дохнуло теплыми газами пива и нестираного шерстяного белья – они растапливали лед, наполняя тоннель призрачными облачками конденсата. Джо ногой приоткрыл дверь и шагнул в спальню. Здесь было неестественно душно и слишком жарко; он постоял, прислушиваясь, не раздастся ли мужское сопливое шмыганье, и голова закружилась сильнее. Тяжесть собаки стала невыносима. Устрица выскользнул из рук и с глухим стуком грохнулся на половицы. От этого стука Джо чуть не вырвало. Он побрел влево – делая крюка, чтобы не прикасаться ни к шконкам, ни к людям на шконках, – к выключателю. Вспыхнул свет, но никто не возмутился, никто не отвернулся к стене.

— Следующая кружка за мой счет! — с благодарностью разводя руками, громко ответил Петер, и вокруг него сразу стал собираться народ.

Хоук мертв; Митчелл мертв; Гедман мертв. Вот насколько Джо продвинулся в своем расследовании, а потом внезапное отчаянное озарение погнало его к трапу, что через люк выводил на крышу «Уолдорфа», на лед. Без куртки, с непокрытой головой, в одних носках, он заковылял по иззубренной снежной шкуре. Холод проволочными силками резал грудь. Холод обрушился на него, точно сейф. Воодушевленно покусывал Джо босые ноги и вылизывал коленки. Джо заглатывал этот чистый злой холод, благодаря его каждой клеткой тела. Слышал, как выдохи шуршат тафтой, затвердевая на морозе. В кровь потек кислород, он навострил зрительные нервы, и темное глухое небо над головой внезапно загустело звездами. Джо пережил мгновенье телесного баланса – восторг выживания, возможности дышать и обжигаться ветром идеально уравновесился мучительностью этого всего. Затем накатила дрожь – единым убийственным содроганием, что сотрясло все тело, – и Джо, вскрикнув, рухнул на колени.

Его засыпали вопросами: всех интересовало, как работает следственная группа Рехта. Упоенный Петер оказался в центре внимания и напрочь забыл о том, что ему не нравилось в нынешней работе. Забыл, что им часто не хватает людей и на работу берут кого ни попадя, что работать приходится куда больше прежнего, что вообще-то Алекс Рехт далеко не всегда соответствует своей блестящей репутации.

За миг до того, как он рухнул лицом в лед, ему явилось странное виденье. Он увидел своего старого учителя иллюзионизма Бернарда Корнблюма, что приближался сквозь синюю тьму: борода подвязана сеточкой для волос, в руках ярко пылающая походная жаровня, которую Джо с Томашем как-то раз одолжили у друга-альпиниста. Корнблюм опустился на колени, перекатил Джо на спину, воззрился на него сверху вниз, скептически забавляясь.

Через некоторое время они начали обсуждать остальных членов эксклюзивной следственной группы, и разговор почти сразу зашел о Фредрике Бергман.

– Эскапистские штучки, – промолвил он с типическим пренебрежением.

— Короче, — заговорил один из бывших коллег Петера из полиции Сёдермальма, — у нас тут тоже взяли в группу одного гражданского! Я такой бестолочи в жизни не видел! Все время твердит о своих базах данных, структурах, чертит какие-то таблички со стрелочками — в общем, одна болтовня; а толку никакого!

2

— Ты прав, черт побери! — поддержал его Петер, с наслаждением попивая пиво. — К тому же у них интуиции вообще нет, не чувствуют они, какая информация полезна, а какая — ерунда! Мечутся то туда, то сюда! Как так можно работать?!

Джо очнулся в ангаре от запаха горящей сигары и уставился вверх, на латаное-перелатаное крыло «кондора».

— Но зато есть на что посмотреть, а? — Другой коллега повел затуманенными глазами и ухмыльнулся. — Говорят, эта ваша Фредрика ничего?

– Повезло тебе, – сказал Шенненхаус.

— Ну, вынужден признать, — Петер ухмыльнулся в ответ, — посмотреть и правда есть на что!

Парни дружно заржали и заказали еще по кружечке.

Он защелкнул зажигалку и выдохнул. Он сидел подле Джо на складном парусиновом стуле, распялив ноги, как сущий ковбой. Шенненхаус родился в каком-то необъезженном городишке под названием Тастин в Калифорнии и воспитывал в себе ковбойские привычки, которые плохо сочетались с его худосочностью и профессорской миной. У него были белокурые редеющие волосы, и очки без оправы, и руки тонкие, хотя загрубелые и в шрамах. Он старался быть немногословным, но был склонен к назидательности. Он старался быть суровым и ни с кем не дружить, но был неисправимая каждой бочке затычка. На базе Кельвинатор он был стариком, асом первой войны с восьмью подбитыми аэропланами за плечами, а все двадцатые летал над Сьеррами и над аляскинской тундрой. Он завербовался после Пёрла, и назначение на Кельвинатор расстраивало его не меньше, чем остальных. Не то чтобы он всерьез надеялся еще повоевать, но он всю жизнь занимался интересной работой и рассчитывал продолжить. С их прибытия на Кельвинатор – который официально, засекреченно назывался Военно-морская база ОО-А2(Р) – погода была настолько никуда, что в воздух Шенненхаус поднимался всего дважды: один раз на разведзадание, которое аварийно прекратилось в пасти бурана спустя двадцать минут, и один раз на самовольной неудачной экскурсии, когда пытался отыскать следы стоянки экспедиции Бэрда, или последней экспедиции Скотта, или первой экспедиции Амундсена, или след хоть каких-нибудь событий, происшедших в этой дыре, для которой, видимо, нарочно и изобрели эпитет «богом забытая». Говоря формально, Шенненхаус был первым лейтенантом, но на базе Кельвинатор не церемонились и на звания плевать хотели. Все подчинялись диктату выживания, а другой дисциплины, в общем, и не требовалось. Сам Джо был радистом второго класса, но никто и никогда не звал его иначе, нежели Куст, Тэчэка или, что чаще всего, Дурень, в честь Белоснежкиного гнома.

Около одиннадцати вечера Петеру удалось незаметно ускользнуть из бара в компании Пии Норд. Голова кружилась от выпитого алкоголя и недосыпа, но интуиция подсказывала: это один из тех редких случаев в жизни мужчины, когда он имеет право изменить жене.

Поэтому когда Пиа Норд открыла дверь квартиры, пропуская Петера вперед, совесть уже окончательно перестала его мучить — мучило его только желание, всепоглощающее желание. И он с радостью отдался на волю случая.

Запах сигарного дыма показался Джо очень вкусным. У этого запаха был неантарктический оттенок осени, и огня, и земли. Внутри у Джо что-то таилось – запах горящей сигары не подпускал это что-то ближе. Джо потянулся к руке Шенненхауса, воздел бровь. Тот протянул сигару Джо, а Джо сел и взял ее в зубы. Увидел, что он упакован в спальный мешок на полу Ангара, спиной на груде одеял. Оперся на локоть и глубоко затянулся, вдохнул в легкие крепкую черноту. Это оказалось ошибкой. Приступ кашля был долог и мучителен, а боль в груди и голове напомнила о тоннелях с мертвыми людьми и собаками, у которых легкие полны какого-то отравляющего вещества или микробов. Джо снова лег; лоб ему прошило по́том.

* * *

– Ё-мое, – сказал он.

Теодора Себастиансон являла собой пережиток давно минувшей эпохи — это был ее личный, вполне осознанный выбор. Иногда пожилой даме казалось, что ей просто не место в настоящем.

– О да, – сказал Шенненхаус.

– Джонни, тебе туда нельзя, понимаешь? Обещаешь? Они все…

Ее мать никогда не скрывала от дочери, как нужно жить: получить образование, выйти замуж и увековечить себя. Последнее легко достигается с помощью размножения. Образование, брак и ребенок — святая троица каждой женщины. Карьера в рамки догмата о троице не вписывалась, да и не нужна была — обеспечивать свою супругу ведь дело мужчины. Образование женщине вообще нужно лишь для того, чтобы уметь поддержать разговор в хорошем обществе!

– Ну ты спохватился.

Теодора искренне полагала, что ее сын мог бы найти себе партию и получше, чем Сара, о чем не преминула сообщить Фредрике. Теодора терпеливо ждала своего часа, надеясь, что сын образумится и уйдет от жены, пока еще есть возможность. К ее крайнему неудовольствию, этого не произошло, и первую внучку Теодоры на свет произвела все-таки Сара.

Джо попытался сесть, рассыпав пепел по одеялам.

– Ты же туда не ходил?

Теодора и сама прошла суровую школу жизни, поэтому не видела ничего странного в отчаянных и вполне справедливых попытках сына вбить немного здравого смысла в свою непутевую жену. Вообще-то ей было многое известно о семейной жизни сына и о кризисах, которые регулярно случались в его отношениях с Сарой, но в такие тонкости Фредрику она предпочла не посвящать. Теодора могла лишь выразить сожаление по поводу того, что Сара оказалась неспособна доставить мужу удовольствие. Ко всему прочему, Сара даже и не пыталась скрыть свое происхождение. Теодора прекрасно понимала, что женитьба на Саре — лишь проявление запоздалого подросткового протеста сына против родителей. Но, несмотря на это, мать неизменно принимала его сторону, когда дело заходило слишком далеко и невестка обращалась за помощью в полицию. Неблагодарная, как она могла забывать о том, какую роскошную жизнь ведет за счет Габриэля?!

– Ты же не проснулся и меня не предупредил, правда? – Шенненхаус забрал у Джо сигару, будто с упреком, и толкнул его обратно на одеяла. Тряхнул головой, вышибая оттуда прилипчивое воспоминание. – Господи. Да уж. – Обычно голос его пел флейтой и сдабривался ученой выразительностью, но сейчас прозвучал по-ковбойски плоско, сухо и плоско, каким в воображении Джо рисовался Тастин, штат Калифорния. – Ничего хуже я не видал.

За все эти месяцы Шенненхаус немало наговорил о том, хуже чего не видал, – повествования его изобиловали горящими людьми; фонтанами артериальной крови из безруких плеч тех, кто угодил в верчение пропеллеров; охотниками, которых наполовину пожрали медведи, а под утро они, эти охотники, приволокли свои культи обратно в лагерь.

Сара совершила огромную глупость, полагая, что такая хорошая мать, как Теодора, может предать своего сына или внучку. Ведь она прежде всего думает о благе Лилиан, говорила себе пожилая дама, набирая телефон двух верных ее покойному супругу людей, которые были в неоплатном долгу перед семьей Себастиансонов.

– Ё-мое, – повторил Джо.

Дело яйца выеденного не стоит: надо просто обеспечить Габриэлю достоверное алиби, чего он со всех точек зрения заслуживает. А вот руководить его жизнью в дальнейшем — задача посложнее. После второго кризиса и второго обращения в полицию Теодора серьезнейшим образом побеседовала с сыном. Ее совершенно не волнует, как он обращается со своей непутевой женой, сказала сыну Теодора, но полиция в это вмешиваться не должна! Такие вещи плохо влияют на репутацию семьи и с каждым разом ей будет все сложнее выгородить его в глазах окружающих. Особенно, если учесть, что его методы воспитания оставляют явные следы, а Сара настолько глупа, что не может промолчать и не выносить сор из избы, как поступают в приличных домах!

Шенненхаус кивнул:

– Ничего хуже я не видал.

Когда Габриэлю запретили приближаться к собственной жене из-за того, что он всего лишь несколько раз за вечер набрал ее номер, Теодора решила, что с нее достаточно. Либо он возвращается к Саре — и такая перспектива ее ничуть не радовала, либо он оставляет попытки сделать из жены приличного человека и подает на развод. Пусть разводится с ней и забирает ребенка!

– Джонни, умоляю тебя это больше не говорить.

Теодора до конца не поняла, как Габриэлю удалось вернуть Сару, но вскоре супруги снова стали жить вместе. Продолжалось это, разумеется, недолго. Сара опять принялась капризничать, и вскоре они вновь разошлись.

– Извини, Джо.

А теперь эта девчонка вон какой финт выкинула, трясясь от ярости, думала Теодора. Лишить ее единственной внучки! Сара зашла слишком далеко в своем стремлении любой ценой испортить жизнь семье Себастиансон! Теодора — женщина опытная, она-то прекрасно видит, как Сара обращается с дочкой: потакает во всем, ни тебе твердой руки, ни настоящей материнской заботы! Когда Лилиан найдется, Теодора сделает все, что в ее силах, чтобы девочку отдали Габриэлю! Саре предстоит встретиться с врагом, от которого ее не защитят ни обращения в полицию, ни угрозы! Она узнает, что бывает, когда сам себе яму роешь, да еще и ребенка собственного за собой на дно тянешь!

– А ты-то где был? Почему ты?..

– Я тут был. – Ангар, хоть и захороненный в снегах Земли Мэри Бэрд, как и все прочие здания базы Кельвинатор, не соединялся с прочими помещениями тоннелями – опять же из-за буранов, которые в этом году налетели так рано и жестоко. – У меня была вахта, я пришел сюда – просто на него глянуть. – И он через плечо указал на стареющий «кондор». – Уж не знаю, что Келли в голову взбрело, но радио…

С учетом отношения Теодоры к невестке и внучке не было ничего удивительного в том, что она солгала в пользу сына и накануне, и сегодня, во время беседы с Фредрикой Бергман. Очень печально, что сын не сообщил ей о том, что собирается взять отпуск — если бы она знала об этом, соврать было бы куда проще, вздохнула Теодора.

– Надо вызвать Гуантанамо, надо им сообщить.

— Они скоро вернутся, — произнес чей-то голос.

– Я пытался, – сказал Шенненхаус. – Передатчику кранты. Ни с кем не свяжешься.

— Дорогой, ты меня напугал! — вздрогнув от неожиданности, воскликнула Теодора.

Внутри у Джо задергалась паника, как в тот день, когда он провалился под торосы, в грохоте лыж и креплений, – дыхание вышибло из легких, рот забился снегом, холодное ледяное лезвие тычет в сердце.

Габриэль перешагнул через порог и вошел в библиотеку отца, где Теодора сидела с отъезда Фредрики Бергман. Мать встала и медленно подошла к сыну.

– Передатчику кранты? Джонни, почему передатчику кранты? – В панике сквозь мозг просквозила мелодраматическая гипотеза, достойная фабулы Сэмми: Шенненхаус – немецкий шпион и всех убил. – Что происходит?

— Габриэль, ты должен все рассказать мне, — тихо, но настойчиво заговорила она. — Я должна знать правду! Ты имеешь какое-то отношение к исчезновению Лилиан?

– Уймись, Дурень, ты чего? Пожалуйста, не надо психа давить. – И он снова протянул Джо сигару.

— Кажется, дождь собирается. Будет гроза, — хрипло ответил сын, не глядя в глаза матери, и отвернулся к окну.

– Джонни, – сказал Джо как можно спокойнее, выдувая дым, – мне кажется, я сейчас буду давить психа.

– Послушай, ребята умерли, передатчику кранты, но корреляции здесь нет. Одно не связано с другим, как и всё в жизни. Никакого нацистского супероружия. Господи боже. Да бляха-муха, печка гробанулась.

* * *

– Печка?

Когда-то, давным-давно, Нора ужасно боялась темноты, считая ее злейшим врагом. Теперь детство осталось позади, темнота стала ее другом и Нора с нетерпением ожидала наступления вечера и ночи. А еще она полюбила тишину и отчаянно нуждалась в ней.

– Угарный газ из Уэйна.

Под прикрытием темноты и тишины Нора быстро упаковала одежду в чемодан. Небо так и не потемнело до конца, как часто бывает летом, но бархатного, темно-синего оттенка было вполне достаточно. Пол поскрипывал под ее босыми ногами, когда она ходила по комнате. Звук пугал ее — он нарушал тишину, а тишину нарушать нельзя! Только не сейчас, сейчас ей нужно сосредоточиться! На этот раз сборы прошли быстро — она не собиралась брать с собой все вещи, ведь она уедет всего на пару недель.

«Антарктический Уолдорф» обогревался бензинкой, которую в обиходе звали Уэйном из-за надписи «ЛИТЕЙНАЯ ФОРТУЭЙН ИНДИАНА США» на боку. Именовательное безумие, овладевшее людьми по прибытии в эту некартографированную пустоту, быстро пропитало всю их жизнь до нитки. Они присваивали имена радиоприемникам, латрине, нарекали свои похмелья и порезы на пальцах.

Бабушка Норы обрадовалась, когда после долгого перерыва ей наконец позвонила внучка.

– Я сходил и проверил вентиляторы на крыше. Забились снегом. В Псовом городе то же самое. Я же говорил капитану, что вентиляторы хреновые. Может, не сказал. Я подумал, еще когда мы их ставили.

— Деточка, неужели ты приедешь в гости? — причитала она, когда Нора сообщила ей, что собирается к ней на дачу.

– Они все умерли, – сказал Джо, и утвердительное предложение самую чуточку приподняло хвост слабейшим намеком на надежду и сомнение.

— Если получится, — ответила Нора.

Шенненхаус кивнул:

— Милая, здесь тебе всегда рады, и ты прекрасно это знаешь, — заверила ее бабушка.

– Все, кроме тебя и твоего полюбовника – видимо, потому, что вы лежали дальше всех от двери. А что касается радио – кто его маму знает. Магнетизм. Пятна на солнце. Заработает, никуда не денется.

Бабушка — единственный человек, на которого можно положиться! Прекрасная женщина, светлое воспоминание из детства — обо всем остальном Норе даже думать не хотелось.

– Какого моего полюбовника?

— Я позвоню, когда забронирую билет и буду точно знать, когда приеду, бабуля, — прошептала Нора осипшим голосом.

– Дворняга. Мидия.

– Устрица?

— Чудесно, Нора! — ответила бабушка, и на этом разговор завершился.

Шенненхаус опять кивнул:

– Он здоров. Я его на ночь привязал в Клубе.

Нора пыталась мыслить ясно, собирая вещи. Она решила поехать в красных туфлях на высоком каблуке. Мужчина говорил ей, что в этих туфлях она выглядит дешевкой, но теперь она с удовольствием носила такую обувь, считая ее символом независимости. Нора подумала, что зря не сказала полиции, как ее зовут, но ведь так страшно нарушить хрупкую оболочку, которой ей удалось окружить свою жизнь.

– Что? – Джо попытался было вскочить, но Шенненхаус толкнул его назад вполне бесцеремонно:

Перед выходом из дома Нора закрыла чемодан, поставила его на пол и, присев на край кровати, взглянула на часы: почти десять. Надо позвонить бабушке, как обещала, и сказать, что уже совсем скоро они увидятся.

– Лежи, Дурень. Эту клятую печку я выключил, вентиляторы откопал. Ничего не станется с твоей псиной.

Нора уже взяла в руки мобильный, но тут ей вдруг показалось, что из прихожей донесся какой-то шорох — совсем тихий, в следующее мгновение все стихло. Нора заморгала, внезапно заскрипел паркет, и в коридоре послышались чьи-то шаги.

Поэтому Джо лег, а Шенненхаус привалился к стенке Ангара и, задрав голову, уставился на свой самолет. Они курили сигару по очереди. Через некоторое время им настанет пора обсудить, каковы их шансы и как они планируют выживать, пока не явятся спасатели. Еды на базе хватит двум дюжинам мужчин на два года, топлива для генератора полным-полно. Клуб сойдет за пристойную спальню, и там не придется смотреть на замерзшие трупы. В сравнении с первыми героями континента, что голодали и умирали в палатках из оленьих шкур, гложа сырые куски замерзшей тюленятины, они тут в шоколаде. Даже если ВМФ не сможет прислать корабль или самолет до весны, им, чтобы выжить, хватит за глаза. Но отчего-то мысль о том, что смерть сквозь весь этот снег и лед дотянулась до их тоннелей и уютных комнат и за одну ночь – за час – убила всех товарищей и всех собак, кроме одной, лишала их выживание стопроцентных гарантий, невзирая на обильный провиант и инвентарь.

Во рту пересохло от ужаса — в дверях возник Он! Нора сразу поняла, что все кончено, и замерла, парализованная страхом, так и не успев набрать номер.

— Здравствуй, Кукла, — прошептал он. — Куда это ты собралась?

С первых дней оба иногда вечерами чуяли, торопливо шагая от радиовышки или из Ангара назад к люку, что вел к безопасности и теплу, как на окраинах базы ворочается нечто – нечто мучительно рождается из ветров, тьмы, вышек во мраке и выщербленных зубов льда. Волосы на загривке вставали дыбом, и ты поневоле бросался бегом, и ребра звенели паникой, и ты, как ребенок, что мчится наверх из подвала, ни секунды не сомневался, что за тобой гонится что-то очень злое. Антарктика была прекрасна – даже Джо, ненавидевший ее всеми фибрами души, ибо она была символом, олицетворением, пустым бессодержательным сердцем его бессилия в этой войне, улавливал трепет и величие Льда. Но пока ты здесь, она каждую секунду тщится тебя убить. Бдительность нельзя ослабить ни на миг – это они знали с самого начала. А теперь Джо и пилоту казалось, будто злонамеренность этого края, блистающая рябь снежной крупы, что сгущается во тьме, найдет способ до них добраться, как ни теплы их койки, как ни полны животы, сколько слоев шерсти, меха и шкур их от нее ни отгораживает. В эту минуту чудилось, что для любых планов выживание недосягаемо и непосильно.

Телефон выскользнул из рук Норы, она закрыла глаза, надеясь, что это исчадие ада просто исчезнет. Последнее, что девушка увидела, — стоящие рядом с чемоданом красные туфли.

– Я не люблю, когда тут собаки, – они мне самолет курочат, – сказал Шенненхаус, одобрительно хмурясь на подкосы левого крыла «кондора». – Сам знаешь.

3

Зима сводила их с ума. Зима сводила с ума всех, кто ее проживал, – вопрос лишь в том, до какой степени. Солнце исчезает, из тоннелей не выйти, всё, что любишь, все, кого любишь, – на расстоянии в десять тысяч миль. В лучшем случае человек страдал странными провалами в суждениях и восприятии, ловил себя на том, что стоит перед зеркалом и вот-вот начнет расчесываться механическим карандашом, обеими ногами влезает в майку, заваривает чайник концентрата апельсинового сока вместо чая. У большинства исцеление внезапно вспыхивало в сердцах при первом проблеске бледного подола солнечного света на горизонте в середине сентября. Но ходили истории – может, и апокрифические, но отнюдь не сомнительные – об участниках прошлых экспедиций, которые так глубоко погрузились в сугробы меланхолии, что потерялись там навсегда. И немногие из жен и родных тех, кто вернулся после зимы на Льду, готовы были утверждать, что полученное назад идентично тому, что было отослано туда.

У Джона Уэсли Шенненхауса зимнее безумие обернулось попросту некой модуляцией, обострением давнего его романа с «Кёртисс-Райт АТ-32». Гидроплану стукнуло десять лет, и до нынешнего его места расквартирования военно-морской флот пользовал его в хвост и в гриву. «Кондор» повидал бои и был подбит, когда в середине тридцатых охотился на пиратские пароходы на Янцзы. Он тысячу раз мотался с грузом в Гондурас, Мексику, на Кубу, Гавайи и обратно, и за многие годы по велению целесообразности, недостачи деталей и смекалки либо халатности механиков в гидроплане сменили столько всего – от мельчайших болтов и проволочных зажимов до одного из больших моторов «Райт-циклон» и целых фрагментов фюзеляжа и крыльев, – что той зимой Шенненхауса живо занимал метафизический вопрос, можно ли по справедливости считать «кондор» тем же самым аэропланом, что выкатился с завода Гленна Кёртисса в Сан-Диего в 1934 году.

Зима все тянулась, вопрос тяготил Шенненхауса – Джо-то уже давно воротило и от вопроса, и от Шенненхауса, и от его вонючих сигар, – и пилот решил, что единственный способ это прекратить – заменить в аэроплане все заменимые детали и тем самым лично гарантировать индивидуальность «кондора». Командование снабдило покойных механиков Келли и Блока целым тягачом запасных деталей и мастерской с инструментальным токарным станком, фрезерным станком, сверлильным станком, ацетилено-кислородным сварочным оборудованием, миниатюрной кузницей и восьмью разными мотопилами, от лобзика до ламельного фрезера. Шенненхаус выяснил, что, просто выпивая от шестидесяти пяти до восьмидесяти чашек кофе в день (поскольку все умерли, нормировать явно незачем), можно сократить себе ежедневный семичасовой сон минимум вдвое. Если он и спал, то прямо в «кондоре», завернувшись в несколько спальных мешков (в Ангаре было холодно). Шенненхаус перенес туда дюжину ящиков с консервами и завел привычку там же себе и стряпать, скорчившись над примусом, как в лагере на Льду.

Для начала он пересобрал моторы, выделывая новые запчасти, если оригинальные износились или их замена недотягивала до идеала или была позаимствована от какой-то чужой породы аэропланов. Затем взялся за корпус – фрезеровал новые подкосы и нервюры, заменял все винты и втулки. Джо наконец потерял счет его трудам, когда пилот приступил к долгоиграющей и тяжелой задаче пропитки: брезентовую обшивку аэроплана он восстанавливал тошнотворно приторной бурлящей смесью, которую варил на том же примусе, где стряпал себе ужин. Одному тут управиться нелегко, но от неохотного предложения Джо помочь пилот отказался, словно ему предложили меняться женами.

– Заведи себе свой аэроплан, – сказал Шенненхаус.

Борода у него стояла торчком – колючая, оранжево-блондинистая и семи дюймов длиной. Глаза порозовели и блестели от пропитки, весь он был густо покрыт рыжеватой шерстью северного оленя из спальника, и такой вони Джо никогда в жизни не обонял (хотя то ли еще будет) – Шенненхауса как будто окунули в несусветный коктейль из камамбера и протухшего бензина, вскипяченный в переполненной плевательнице. Свою рекомендацию пилот сопроводил броском разводного ключа, который пролетел в двух дюймах от головы Джо и пробил в стене глубокую дыру. Джо поспешно взобрался назад в люк и ушел наверх. Шенненхауса он после этого не видел почти три недели.

Джо вел бои с собственным безумием.

Радиосвязь на Военно-морской базе ОО-А2(Р) восстановилась спустя семнадцать часов после катастрофы в «Уолдорфе». Все это время Джо не спал, пытался пробиться каждые десять минут, в конце концов достучался до командного пункта в заливе Гуантанамо в 0700 по Гринвичу и проинформировал – шифром, с нестерпимой черепашьей скоростью, поскольку Гедмана не было и помочь было некому, – что 10 апреля весь наличный состав Кельвинатора, за вычетом Кавалера и Шенненхауса, а также все собаки, кроме одной, отравились угарным газом в результате выхода из строя вентиляции жилых помещений. Командование ответило лаконично, однако выдав некое потрясение и растерянность. Был отдан, а затем аннулирован ряд противоречивых и невыполнимых приказов. Соображало командование дольше Джо и Шенненхауса, но в итоге пришло к тому же выводу: до сентября (самое раннее) ничего сделать нельзя. Мертвые люди и собаки прекрасно сохранятся: о феномене гниения здесь слыхом не слыхивали. Китовая бухта замерзла намертво и непроходима, каковой и пребудет еще минимум три месяца. В любом случае пролив Дрейка – в чем Джо убедился, отслеживая кратковременные сеансы связи BdU, – кишел подлодками. Никакой прохожий китобоец не спасет их без помощи военного конвоя – китобойцы и эскорты противолодочной обороны в основном уже удалились зимовать, – и даже они появятся, лишь когда начнет таять и трескаться лед. Наконец, спустя пять дней после первой передачи Джо, командование отдало отчасти избыточный приказ сидеть, держаться и ждать весны. Джо между тем полагалось регулярно выходить на связь и по возможности осуществлять боевую задачу базы Кельвинатор (помимо базовой задачи обеспечивать американское присутствие на полюсе): отслеживать радиосигналы подлодок, транслировать радиоперехваты командованию (которое будет передавать их аналитикам в Вашингтон с их щелкающими «криптологическими бомбами») и, наконец, сообщать о любых движениях немцев по направлению к континенту.

В ходе осуществления этой боевой задачи рассудок Джо и впал в спячку. Джо не расставался с радиоаппаратурой, как Шенненхаус – со своим «кондором». И, опять же как Шенненхаус, Джо не мог заставить себя поселиться в помещениях, которые некогда они оба делили с двадцатью другими живыми дышащими людьми. Джо обосновался в радиорубке и, хотя стряпать по-прежнему ходил в Клуб, еду потом уносил с собой по тоннелям и в радиорубке же и ел. Его радионавигационные наблюдения и перехваты сеансов передач двух немецких подлодок, в тот период действовавших в регионе, были подробны и точны, а со временем под некоторым наставничеством командования он выучился орудовать чудны́ми и чуткими шифровальными машинами почти не хуже Гедмана.

Но Джо настраивался не только на частоты военного транспорта и торговых судов. На мощном многоканальном «Маркони CSR 9А» он в любой час суток слушал все, что три семидесятипятифутовые радиовышки умели стащить с небес: СВ, УКВ, КВ, любительские частоты. Такая эфирная рыбалка – забрасываешь удочку и смотришь, что клюнет и долго ли сможешь вести: оркестр с танго в прямом эфире с берегов Ла-Платы, суровая библейская экзегеза на африкаансе, полтора иннинга «Ред сокс» против «Уайт сокс», бразильская мыльная опера, два одиноких радиолюбителя из Небраски и с Суринама нудят про своих собачек. Джо часами слушал паническую азбуку Морзе рыбаков, попавших в шквалы, и торговых моряков, осажденных сторожевыми кораблями, а однажды поймал даже трансляцию «Потрясающих приключений Эскаписта» и так узнал, что Трейси Бейкон больше не играет заглавную роль. В основном, однако, Джо следил за войной. В зависимости от времени суток, наклона земной оси, угла солнца, космических лучей, южного полярного сияния и состояния слоя Кеннелли – Хевисайда за день ему удавалось поймать от восемнадцати до тридцати шести разных трансляций новостей со всего мира, хотя он, естественно, как и большинство, предпочитал Би-би-си. Вторжение в Европу шло полным ходом, и Джо, подобно столь многим, за судорожным, но неуклонным продвижением завоевателей следил по карте, которую прикнопил на утепленную стену радиорубки и утыкивал разноцветными булавками побед и поражений. Он слушал Х. фон Кальтенборна, Уолтера Уинчелла, Эдварда Р. Мёрроу и – равно преданно – их насмешливых призраков, ехидные намеки Лорда Хо-Хо, Патрика Келли из японского Шанхая, Мистера О. К., Мистера Угадай Кто и гортанные инсинуации «Малышки у микрофона», которую нередко подумывал трахнуть. По двенадцать, пятнадцать часов кряду он сидел, омываемый водянистым бульканьем в наушниках, и отлучался из-за приемника лишь в латрину или чтобы поесть и покормить Устрицу.

Казалось бы, эта способность дотянуться в такую даль и ширь из тюрьмы глубокой подледной гробницы, где всего общества – лишь полуслепая псина, тридцать семь человечьих и звериных трупов да пилот во власти идефикса, могла бы стать спасением для Джо, в своей изоляции и одиночестве связанного со всем миром. Но когда он день за днем в конце концов снимал наушники и с ломотой во всем теле и гудящей головой опускался на пол радиорубки подле Устрицы, кумулятивный эффект только лишний раз дразнил единственным неосуществимым контактом. В первые месяцы в Нью-Йорке ни в одной из одиннадцати газет, которые Джо покупал, на любом из трех языков не попадалось ни единого упоминания о положении и состоянии пражского семейства Кавалер; и теперь ни полслова по радио тоже ни малейшим намеком не сообщали ему, как у них обстоят дела. Мало того что их никогда не называли по фамилии – даже в крайнем отчаянии он не допускал всерьез такой возможности, – но не поступало вовсе никакой информации о судьбе евреев Чехословакии.

Время от времени попадались предостережения и рассказы беглецов из германских лагерей, от польских боен, и облав, и депортаций, и судов. Но Джо – с его, будем честны, далекой точки обзора и узким полем зрения – казалось, будто евреи его страны, его евреи, его семья незримо провалились в какую-то расселину ощетинившейся булавками европейской карты. Зима ползла дюйм за дюймом, вокруг сгущалась тьма, и Джо все больше угрюмился, и коррозия, что давным-давно разъедала его душевную электропроводку, неспособность помочь, невозможность связаться с матерью и дедом, застарелые разочарование и злость на ВМФ, который послал Джо на Южный, бляха-муха, полюс, хотя он, Джо, мечтал только сбрасывать бомбы на немцев и провиант на чешских партизан, слились в подлинное отчаяние.

Затем как-то «вечером», ближе к концу июля, Джо включил коротковолновую трансляцию «Рейхс-Рундфунк» на Родезию, Уганду и прочую британскую Африку. Передавали англоязычную документальную программу, в которой бодро описывалось создание и процветание восхитительного заведения в Чешском протекторате – специально созданного «заповедника», как выразился ведущий, для евреев этого региона рейха. Назывался заповедник «Образцовое гетто Терезинштадт». Джо как-то раз был в Терезине – проездом, со спортивной командой «Маккавеев». Как выяснилось, Терезин превратили из скучной богемской глухомани в счастливый, трудолюбивый, даже культурный город, с розовыми садами, профтехучилищами и целым симфоническим оркестром, куда вошли, по словам ведущего (говорил он как Эмиль Яннингс, который пытается изображать Уилла Роджерса), «интернированные». Далее следовало описание типичного музыкального вечера в заповеднике, и посреди трансляции, к ужасу и восторгу Джо, воспарил богатый бестелесный тенор его деда по матери Франца Шёнфельда. Имени исполнителя не называли, но эти бурбонные полутона ни с чем не спутаешь, как, собственно, и выбор репертуара – Der Erlkonig.

Джо растерялся. Как это понимать? Фальшивый тон, густой акцент ведущего, очевидные эвфемизмы, непроговоренная правда, что скрывалась за болтовней про розы и скрипки, – ибо этих людей по причине их еврейства сорвали с родных мест и поместили в Терезин, – все это нагоняло ужас. Радость, спонтанная и нерассуждающая, что объяла Джо, когда он впервые за пять лет услышал голос своего миниатюрного дедушки, быстро угасла в приливе страха: он вообразил, как старик в городе-тюрьме поет Шуберта другим пленникам. По радио не сказали, когда записывалась передача; вечер тянулся, и Джо по размышлении все крепче уверялся, что картонная жизнерадостность и профтехобразование скрывают некую страшную реальность, точно ведьминский домик из конфет и имбирных пряников, что заманивает детей и откармливает их на ужин.

На следующую ночь, перебирая частоты в районе пятнадцати мегагерц на крайне маловероятный случай, если у вчерашней радиопрограммы случится продолжение, Джо наткнулся на немецкий сеанс связи, до того громкой и ясной, что он мигом заподозрил ее местное происхождение. Передачу аккуратно упаковали в тонюсенький диапазон между частотами мощной азиатской службы Би-би-си и не менее мощной сети американских военных сил на Юге: если не искать отчаянно вестей о родных, прокрутишь мимо, даже не заметив. Голос был мужской – мягкий, пронзительный, культурный, со следами швабского акцента и отчетливой, еле подавляемой ноткой возмущения. Условия ужасны; инструменты не работают или вот-вот сломаются; жилище нестерпимо тесное, боевой дух низок. Джо взял карандаш и принялся записывать эту филиппику; непонятно, что подтолкнуло немца обнаружить себя так открыто. Затем резко, со вздохом и усталым «хайль Гитлер», немец закончил передачу, оставив по себе бубнеж пустых радиоволн и единственное неизбежное умозаключение: на Льду немцы.

Союзники боялись этого с самой экспедиции Ричера в 1938–1939 годах, когда этот весьма скрупулезный ученый, щедро экипированный по личному приказу Германа Геринга, прибыл на побережье Земли Королевы Мод на авианосце, откуда снова и снова забрасывал две великолепные летающие лодки «Дорнье Валь» в воздух над неизученной глушью норвежской территории и посредством аэрофотоаппаратов картографировал более трехсот пятидесяти тысяч квадратных миль (впервые применив к Антарктиде искусство фотограмметрии), а потом закидал территорию пятью тысячами гигантских стальных дротиков, специально смастеренных для экспедиции и увенчанных элегантными свастиками. Германия застолбила эту землю, присвоила и переименовала в Новую Швабию. С норвежцами поначалу возникли трения, но они были ловко улажены оккупацией Норвегии в 1940-м.

Четверг

Доктор Мелкер Хольм всегда любил дежурить в отделении неотложной помощи в ночную смену. Во-первых, ему нравился аврал, когда постоянно что-то происходит, а во-вторых, бесконечно привлекал ночной покой, который всегда наступает после нескольких сумасшедших часов.

Джо натянул сапоги и парку и пошел делиться открытием с Шенненхаусом. Ночь выдалась безветренная и незлая; на термометре 4 °F. Странными узорами роились звезды, низко зависшая луна обернулась пошлым зелено-голубым кольцом. Ее жидкий водянистый свет забрызгивал Шельф, но как-то не очень освещал. Не считая радиовышек и дымоходов, что торчали из-под снега плавниками китов-убийц, не видать ничего, куда ни посмотри. Горы-люпины, стамухи, торчавшие грудами гигантских костей, обширный палаточный городок заостренных торосов к востоку – ничего не видно. Может, до немецкой базы и десяти миль по ровному льду не наберется, может, она там сияет, точно ярмарка, – и все равно незрима. На полпути к Ангару Джо замер. Хруст шагов прекратился – и в мире словно выключились последние звуки. Тишина воцарилась абсолютная; внутренние процессы в черепушке стали слышны, а затем оглушительны. Наверняка притаившийся немецкий снайпер отыщет Джо даже в этом непроницаемом мраке – просто различив сточный рев крови в ушах, гидравлические поршни слюнных желез. Скрипя снегом и спотыкаясь, Джо заспешил к люку Ангара. Когда приблизился, поднялся ветер, принес с собой едкую вонь крови и горящей шерсти, от которых Джо подавился тошнотой. Шенненхаус разжег огонь в Ворвань-кафе.

– Не подходи, – сказал пилот. – Сгинь. Вали. Иди псину свою еби, жидовская срань.

Возможно, заступая на очередное дежурство, Мелкер уже подозревал, что эта смена будет не такой, как остальные. В отделении было беспокойно, пациентов поступило неожиданно много: произошло серьезное ДТП, столкнулось несколько машин, полиции пришлось изрядно потрудиться, и теперь в приемном покое томилось несколько пострадавших с легкими травмами, дожидаясь своей очереди.

Джо застрял на полпути по трапу – не успел спуститься ниже и не видел, что творится в Ангаре. Едва он делал шаг, Шенненхаус чем-нибудь швырялся ему в ноги – коленчатым валом, сухим элементом.

Мелкер услышал шаги сестры Анны еще до того, как она заговорила. У сестры Анны были необычно короткие ноги, поэтому она всегда передвигалась маленькими, но очень быстрыми шажками — других изъянов в ее впечатляющем облике Мелкер не замечал. Хотя врач старался не слушать досужие разговоры и сам никогда не сплетничал, однако знал, что сестра Анна прекрасно пользуется своей внешностью.

– Ты что делаешь? – крикнул Джо. – Чем это пахнет?

Вообще-то вульгарные женщины, которые предлагают себя кому ни попадя прямо на работе, доктора Хольма совершенно не интересовали. Однако сестре Анне он почему-то доверял. В ней было что-то основательное, надежное, а Мелкер превыше всего ценил в людях именно эти качества.

— Думаю, доктору стоит самому взглянуть, — произнесла сестра Анна с неожиданно напряженным лицом.

За те недели, что они не виделись, амбре Шенненхауса высвободилось из пут его тела и впитало дополнительные компоненты – запахи пережаренных бобов, сгоревших проводов, пропитки, и все это почти заглушалось вонью свежедубленого тюленя.

Не задавая лишних вопросов, он встал и последовал за ней.

– Вся парусина испорчена, – грустно огрызнулся Шенненхаус. – Намокла, наверное, по дороге.

К его удивлению, сестра Анна прошла через весь приемный покой и вышла на улицу.

– Ты надеваешь на самолет тюленьи шкуры?

— Простите, но в чем, собственно, дело? — не выдержал Мелкер.

– Самолет и есть тюлень, болван. Тюлень, который плавает по воздуху.

Сестра Анна обернулась и, застыв в нерешительности, ответила:

– Ладно, да, – сказал Джо. Общеизвестно, что Наполеонов в дурдомах всего мира бесят чужие Аустерлицы и Маренго. – Я только одно пришел сказать. Фрицы здесь. На Льду. Я слышал их по радио.

— Звонила какая-то женщина: сказала, что они с мужем едут к нам. Сообщила, что она — первородящая и боится, что они не успеют доехать. Мол, ребенок может родиться прямо в машине! Попросила выйти их встретить.

Повисла долгая выразительная пауза, хотя Джо не понял, какой эмоцией эта пауза полнится.

Сестра Анна нервно облизнула губы и встревоженно посмотрела на пандус у входа в отделение. Почувствовав на себе недоуменный взгляд врача, она обернулась к нему и продолжила:

– Где? – наконец спросил Шенненхаус.

— Она сообщила, что они уже рядом, а я не могла найти акушерку, поэтому подумала, что…

– Я не уверен. Он говорил про тридцатый меридиан, но… Я не уверен.

– Но где-то там. Где они и раньше были.

— Понимаю, — резким кивком прервал ее Мелкер. — Но где же они? Да и зачем им в приемный покой? Надо направить их в родильное отделение!

Джо кивнул, хотя Шенненхаусу было не видно.

— Я не хотела беспокоить доктора по мелочам. — Анна покраснела. — Просто у женщины был такой голос… как будто на самом деле ситуация куда более критичная, чем она говорит.

– То есть что – под тысячу миль?

– Минимум.

— Прекрасно вас понимаю, я полностью в вашем распоряжении, — снисходительно кивнул Мелкер. — Но если они позвонят снова, будьте любезны, направьте их в родильное отделение!

– Ну и хрен с ними. Командованию сообщил?

– Нет, Джонни, не сообщил. Пока что.

Он развернулся и ушел в свой кабинет, по дороге машинально взглянув на часы: пробило двенадцать. Начинался новый день.

– Ну так сообщи. Твою мать, да что с тобой такое?

Шенненхаус был прав. Джо надлежало связаться с командованием, едва он дописал перехваченную передачу. Распознав суть и природу передачи, но не рапортовав командованию, Джо не просто нарушил протокол и не выполнил приказ (оберегать континент от нацистских заигрываний), поступивший напрямую от президента, но к тому же потенциально подставил и себя, и Шенненхауса. Если Джо знает про них, уж наверняка они знают про Джо. Однако, как в истории с Карлом Эблингом, на которого Джо не стукнул после первой угрозы взрыва в «Империи комиксов», некий порыв помешал ему сейчас открыть канал связи с Кубой и передать рапорт, который надлежало передать по долгу службы.

– Не знаю, – сказал Джо. – Не знаю, что со мной такое, твою мать.

В начале второго в коридоре вновь послышались шаги сестры Анны. Ему даже показалось, что она бежит бегом, и тут дверь вдруг распахнулась, и Анна ворвалась в кабинет в мокрой от дождя одежде и с выпученными от ужаса глазами.

– Хорошо. Теперь проваливай.

— Доктор, вашу мать, немедленно идите со мной! — крикнула она. — Немедленно!

Джо взобрался по трапу и вылез в ртутно-синюю ночь. Зашагал к северу, к радиорубке, и тут что-то мигнуло посреди пустоты – так неуверенно, что поначалу он решил, будто это оптическая иллюзия, вроде воздействия тишины на уши: какой-то биоэлектрический импульс внутри глазных яблок. Нет, вот он, горизонт – темный шов, окаймленный почти что воображаемой ленточкой бледного золота. Была она слаба, как проблеск идеи, что в этот миг уже вырастала у Джо в мозгу.

Мелкер Хольм пришел в ужас — да что она себе позволяет, да еще на рабочем месте! — но послушно бросился за ней на парковку перед входом.

– Весна, – произнес Джо. Холодный воздух смял это слово, точно газету из-под селедки.

— Идемте скорей, там, в самом конце! — кричала Анна.

В радиорубке он откопал раскуроченное коротковолновое радио – его планировал починить радист первого класса Бёрнсайд, – включил паяльник и после нескольких часов труда обзавелся приемником, который будет слушать только передачи с немецкой станции; оная станция, как выяснилось, находилась в прямом подчинении Геринга и называла себя Ётунхейм. Человек за передатчиком очень тщательно скрывал ее координаты, и после первого извержения, на которое Джо наткнулся ненароком, ограничивался более скупыми и деловитыми, но не менее тревожными сообщениями о погоде и атмосферных явлениях; терпеливо трудясь, Джо отыскал и записал, по его прикидкам, около 65 процентов радиообмена между Ётунхеймом и Берлином. Он собрал достаточно данных, чтобы подтвердить расположение станции на тридцатом меридиане, на побережье Земли Королевы Мод, и сделать вывод, что экспедиция их по большей части – во всяком случае, до сего дня – была сугубо наблюдательной и научной. За две недели тщательного перехвата он сделал ряд положительных умозаключений и отследил, как разворачивалась драма.

Немец, который заламывал руки в эфире, был геологом. Его интересовали также вопросы образования облаков и ветровые режимы, – возможно, он был и метеорологом, но главным образом занимался геологией. Он непрерывно изводил Берлин детальными изложениями своих планов на весну – какие сланцы, какие угольные пласты он намерен тут откопать. На Ётунхейме у него было всего два товарища. Один значился под кодовым именем Бувар, другой – Пекюше. Свой сезон на Льду они начали почти одновременно с американцами, о чьем существовании были полностью осведомлены, хотя, видимо, понятия не имели, какое бедствие постигло станцию Кельвинатор. Их численность тоже сократилась, но лишь на одного: радист и оператор «Энигмы» пережил нервный срыв, и военные забрали его, отбыв с континента на зиму; несмотря на риск обнаружения без зашифрованных передач, министерство сочло, что нерезонно оставлять солдат зимовать там, где не будет ни шанса, ни нужды в солдатской службе. Военных ждали назад восемнадцатого сентября – ну или как только они смогут одолеть лед.

У самого въезда на парковку для служебных машин, рядом с местами для машин посетителей и входом в отделение, на тротуаре лежала маленькая девочка. Совершенно голая, остекленевшие глаза невидяще смотрели в ночное небо. По бледному тельцу текли струи дождя.

На одиннадцатый день после того, как Джо открыл Ётунхейм, по причинам, которые Геолог под настойчивым давлением министерства и невзирая на угрозы не пожелал описать никак иначе, нежели просто «неприличные», «неподобающие» и «интимного характера», Пекюше пристрелил Бувара, а затем оборотил ствол против себя – с фатальными последствиями. В сообщении о смерти Бувара три дня спустя сквозили знакомые намеки на неотвратимую гибель, от которых Джо подрал мороз по коже. Геолог тоже чуял, что на окраине лагеря в блистающей снежной пыли, поджидая удобного случая, околачивается нечто незримое.

— Боже правый! — пробормотал Мелкер, опускаясь на колени рядом с ребенком.

Две недели Джо собирал всю эту информацию по кускам и ни с кем не делился. Всякий раз, ловя то, что он называл теперь «Радио Ётунхейм», он говорил себе, что послушает еще чуточку, соберет еще немножко данных, а уж потом передаст командованию весь комплект. Шпионы ведь обычно так и поступают, да? Лучше узнать всё и уж затем рискнуть и выдать себя, передав сведения, чем просигналить Геологу и его друзьям, еще не составив полной картины. Однако шокирующее убийство с самоубийством – новое слово в области антарктических смертей – как будто прояснили картину; Джо напечатал подробный рапорт и, по обыкновению стесняясь своего английского, несколько раз затем вычитал. После этого сел за передатчик. Прострелить башку надменному, судя по голосу, и занудному Геологу – ничего нет лучше, но Джо так сильно идентифицировался теперь с врагом, что сейчас, готовясь разоблачить того перед командованием, непонятно мялся, будто предавал сам себя.

Он попытался нащупать пульс, хотя с первого взгляда понял, что ребенок мертв.

Пока он раздумывал, как поступать с рапортом, его жажда мести, окончательного искупления вины и ответственности, что только и двигали его бытием с вечера 6 декабря 1941 года, получили последний толчок, который и обрек германского Геолога на смерть.

С приходом весны начался новый китобойный сезон, а с ним и новый поход подводного флота. В этот период, когда недостача китового жира могла для обеих воюющих сторон означать как победу, так и поражение в Европе, морские суда в проливе Дрейка, равно союзнические и нейтральные, особенно донимала U-1421. Джо месяцами ее пеленговал и передавал командованию перехваченные сообщения. Но до последнего времени пеленгация в Южной Атлантике была неполна и условна, поэтому из стараний Джо так ничего и не вышло. Сегодня, однако, когда он на высокочастотном радиопеленгаторе поймал всплеск болтовни, в которой, несмотря на шифрование, распознал U-1421, ее рапорт слушали еще две радиостанции. Когда Джо передал данные сигнала с радиопеленгатора в клетке на вершине северной антенны Кельвинатора, Центр военно-морского подводного флота в Вашингтоне построил триангуляцию. Полученные координаты, широту и долготу, предоставили британскому ВМФ, после чего с Фолклендских островов была послана штурмовая группа. Сторожевые и противолодочные корабли отыскали U-1421, погнались за ней и пуляли в нее бомбами из «Хеджхога» и глубоководными зарядами, пока от подлодки не остались только черные масляные каракули на поверхности воды.

Джо ликовал оттого, что U-1421 потопили, и от того, какую роль сыграл он сам. Джо упивался – он даже позволил себе вообразить, будто эта самая подлодка в 1941-м отправила на дно Атлантики «Ковчег Мирьям».

— Я побоялась ее трогать! — рыдала сестра Анна. — Увидела, что она мертвая, и испугалась…

Он протрусил по тоннелю в Клуб, впервые за две с лишним недели наполнил снеготаялку, включил ее и принял душ. Сготовил себе тарелку ветчины с яичным порошком, нацепил новую парку и муклуки. По пути в Ангар пришлось миновать дверь в «Уолдорф» и вход в Псовый город. Джо зажмурился и промчался мимо бегом. Он не заметил, что собачьи ящики пустуют.

Впоследствии Мелкер позавидовал тому, что сестра Анна просто взяла и разрыдалась — ему самому удалось заплакать лишь через несколько дней.

Солнце – целое солнце, весь его тускло-красный диск – висело в дюйме над горизонтом. Джо смотрел и смотрел – чуть щеки не отморозил. Солнце медленно спряталось за Шельф, и в небе стал выстраиваться чудесный лососево-фиалковый закат. Затем, чтобы Джо точно ничего не пропустил, солнце взошло второй раз и снова село, залив небо поблекшим, но по-прежнему очень красивым розово-лавандовым румянцем. Джо знал, что это лишь оптическая иллюзия, искажения воздуха, но воспринял ее как знамение и наставление.

– Шенненхаус, – сказал Джо. Он слетел вниз по трапу, не предупредив пилота, и застал того в редкую минуту сна. – Проснись, день! Весна! Просыпайся!

— Я вышла проверить, не ждет ли эта пара на парковке — они же так и не перезвонили, — причитала сестра Анна. — Господи! Смотрю — а тут она лежит! Прямо на дороге!

Шенненхаус выполз из гидроплана, зловеще мерцавшего в тугом блестящем чехле тюленьих шкур.

– Солнце? – переспросил он. – Ты уверен?

– Ты пропустил, но через двадцать часов опять будет.

Повинуясь непонятному импульсу, Мелкер Хольм наклонился к девочке и погладил ее по щеке. Его взгляд упал на лоб: там корявыми буквами было написано какое-то слово. Тело пометили!

Глаза у Шенненхауса смягчились – Джо узнал этот взгляд по первым, очень давним дням на Льду.

— Немедленно вызовите полицию, а малышку надо унести в тепло, — сказал он.

– Солнце, – сказал Шенненхаус. А потом: – Тебе чего?

– Я хочу убить фрица.

* * *

Шенненхаус выпятил губы. Его борода отросла на фут, а вонь сдирала с тебя кожу, ощупывала тебя, почти обзавелась самостоятельным разумом.

– Ладно, – сказал Шенненхаус.

– У тебя аэроплан летает или нет?

Алекс Рехт как раз выходил из дома на работу, когда ему позвонили из полиции Умео.

Обогнув хвост, Джо прошагал к правому борту и заметил, что шкуры, покрывающие нос, гораздо светлее тех, что на левом борту, и другой текстуры.

Подле самолета опрятной пирамидой, точно в ожидании погрузки, высились черепа семнадцати собак.

— Говорит комиссар Хуго Паульсон из Управления полиции лена, город Умео, — произнес раскатистый бас на другом конце провода.

4

Алекс замер, затаив дыхание.

Ваху Флир, их мертвый капитан, бывал на Литл-Америке с Ричардом Бэрдом в тридцать третьем, а потом еще раз в сороковом. В его записях они отыскали подробные планы и предписания касательно перелетов через горы Антарктиды. В 1940-м капитан Флир лично пролетал над участком территории, которую им предстояло пересечь теперь на пути к обреченному Геологу, – над горами Рокфеллера, над Эдсел-Форд, к великолепной битой пустоте Земли Королевы Мод. Он тщательно отпечатал списки всего, что нужно взять с собой.

— Думаю, мы нашли вашу малышку, — вздохнул Хуго Паульсон, — ту, что пропала на Центральном вокзале. Лилиан Себастиансон, — чуть помедлив, добавил он.

Нашли? Впоследствии Алекс вспоминал этот момент, когда время внезапно остановилось — такое за годы работы в полиции с ним случалось не часто. Он не слышал, как дождь барабанит в окно, не видел взгляда Лены, стоящей всего в метре от него, не мог ничего сказать в ответ на известие. Время остановилось, земля закачалась под ногами…

1 пешня
1 пара снегоступов
1 рулон туалетной бумаги
2 носовых платка


Вынужденная посадка в таком полете – серьезная угроза. Если самолет рухнет, они останутся одни, без надежды на спасение, в магнетическом центре абсолютного ничто. Придется пешком добираться до Кельвинатора или двигаться дальше в Ётунхейм. Капитан Флир составил списки снаряжения, которое понадобится на такой случай: палатки, примус, ножи, пилы, топор, веревка, кошки. Сани, которые придется тащить самим. И надо учитывать, сколько веса прибавится к общему грузу.

Как, черт, побери, я мог это допустить?

Алекс молчал, поэтому Хуго Паульсон заговорил снова:

Заглушка и паяльник 4 фунта
2 спальных мешка на оленьем меху 18 фунтов
Ракетница и восемь снарядов 5 фунтов


— Ее нашли перед приемным покоем больницы Умео около часа ночи. На установление личности ушло некоторое время, поскольку у нас тут еще одна девочка куда-то убежала, и нам сначала нужно было убедиться в том, что это не она…

Точность и планомерность инструкций капитана Флира подействовали на их рассудки успокоительно, как и возвращение солнца, и перспектива убить врага. Они снова друг с другом водились. Шенненхаус выбрался из Ангара, Джо перенес свою скатку в Клуб. Трехмесячное погружение в некое древнее млекопитающее отчаяние они ни словом не поминали. Вместе обыскали стол Ваху Флира. Нашли зашифрованный обрывок сообщения от командования, полученный прошлой осенью, – неподтвержденные сведения о том, что на Льду может быть, а может и не быть немецкая база под кодовым названием Ётунхейм. Нашли Книгу Мормона, письмо, помеченное словами «В случае моей смерти», и сочли, что имеют право, но не заставили себя его открыть.

— Лилиан не убегала, — машинально поправил его Алекс.

— Да-да, конечно, — печально согласился Хуго Паульсон. — В любом случае теперь вы знаете, где она находится. Или, точнее, предположительно находится. Необходимо произвести опознание.

Шенненхаус принял душ. Для этого потребовалось растопить сорок пять двухфунтовых ледяных колод, которые Джо, кряхтя и проклиная белый свет на трех языках, одну за другой колол и забрасывал лопатой в снеготаялку на крыше Клуба, чья оцинкованная пасть, точно раструб граммофона, извергала тонкое и гнусавое «Ближе к Тебе, Господь» в исполнении пилота. Говорили они мало, но дружелюбно и за неделю вернулись к товарищеским подначкам, общепринятым на Кельвинаторе до катастрофы с Уэйном. Оба как будто позабыли, что перелететь в одиночку и без поддержки тысячу буранных миль пакового льда и глетчеров, дабы прикончить одинокого немецкого ученого, они придумали сами.

Алекс медленно кивнул, ожидая, когда время наконец сдвинется с мертвой точки.