Мост в священном Ришикеше, мои первые индийские фотографии



Индия была не просто другой страной – другой планетой. Воздух, деревья, люди, животные, ритм жизни, пища, запахи, левостороннее движение – все было не такое, как в Москве. У Кати поначалу сердце уходило в пятки, когда она видела, что в машине сидит одинокий пассажир без водителя, а машина таки все равно едет! Но таких машин было мало, все они в основном были набиты до отказа. Перенаселены были не только автомобили, но и мотороллеры с велосипедами. Все без исключения водители старательно объезжали коров, которые, судя по всему, тоже имели отношение к общественному транспорту. Именно от коров в городе зависело, есть ли где-то пробки или все едут без остановок. Индийские коровы кардинально отличались от толстобоких русских буренок – белые, горбатые, мелкоголовые, совершенно непохожие на привычных, они ложились на проезжую часть, и никакими силами их невозможно было сдвинуть, хотя никто особо и не пытался – они ж священные! Катя поняла, что город – их стихия, они такие же городские жители, как и люди, только почтения к ним больше. Живут себе спокойно, бредут по известным только им маршрутам, сбиваются в стада или гуляют поодиночке. Когда коров становилось слишком много, их грузили в специальные повозки и вывозили подальше от города или хотя бы от центра.



Индийские сокровища



Но больше всего здесь было насекомых – ползающих, летающих, бегающих, прыгающих, извивающихся. Их нельзя было не замечать, они вились повсюду, скакали под ногами, ползали по стенам, чувствуя себя полноправными хозяевами.



Пристроилась



При этом никого нельзя было прихлопнуть – вдруг этот задумчивый жучок чья-то реинкарнация? Так, во всяком случае, считалось у джайнов. Их Катя научилась распознавать по белым одеждам и марлевой повязке на лице – они закрывали рот, чтобы случайно не вдохнуть в себя какую-нибудь зазевавшуюся мошку и тем самым не нанести вред мирозданию. И у них при себе всегда была метелочка, которой они мели перед собой, очищая путь от букашек. Со стороны это казалось довольно смешным, но джайны считались очень серьезными и последовательными. И самыми миролюбивыми из всех. Они даже отказывались от возделывания земли, боясь потревожить червячков, а чем жили – одному Будде известно.

В общем, Катя с Дементием постоянно здесь учились – жить в мире, смотреть под ноги, ни на кого не наступать и не задевать, постоянно перестраивались и подстраивались под Индию.

Корпункт

Работа в корпункте Дели сильно отличалась от московской. Хотя это было одно название – корпункт. Физически никакого корпункта в помине не было, три его члена – глава корпункта, новоявленный корреспондент и оператор – работали каждый из дома или были на выезде, контора для этого совершенно не надобилась, дом каждого из них и считался корпунктом. Сначала ехали на точку и снимали сюжет, потом его проявляли, монтировали, редактировали и расшифровывали. Катя, которая по большому счету тоже считалась работником корпункта, а точнее, секретарем, распечатывала в трех экземплярах текст сюжета и отправляла в Москву.

В Дели была довольно обширная журналистская братия, представляющая советские новостные агентства – ТАСС, АПН, а также основные государственные газеты и журналы. Старожилы встретили Дементия с Катериной довольно сдержанно, без особой радости в глазах, все присматривались и прислушивались, разве что не принюхивались, но в советах все-таки старались не отказывать. Все журналисты жили в городе по разным районам, общение с иностранцами, в отличие от посольских, им было не просто разрешено, а составляло важную часть работы. С посольским городком связаны были только врачом и магазином, в котором продавались русские продукты. Держались особняком, дружно никому из соотечественников не доверяли, поскольку были хорошо осведомлены о легендах и мифах заграничного общения, наветах, кляузах, подсиживании и простой человеческой зависти, а главное, куда все эти грехи человеческие могут завести. Поэтому чаще всего держались от соотечественников на расстоянии, активно улыбаясь друг другу только на больших посольских приемах.



Когда поменяли старую индийскую машину на новую японскую



Глава корпункта Гостелерадио Оскар Мирзоев, лирик с матерным уклоном, встретил их благодушно и с воодушевлением, вздохнув наконец спокойно, что приехала молодая смена. Солнце его катилось к закату, а индийская командировка в его долгой и витиеватой карьере официально считалась последней. Лет ему перевалило далеко за шестьдесят, он по многолетней привычке тоже ни с кем не дружил, попивал в одиночку и мечтал о том счастливом дне, когда его наконец из этой экзотической дыры отзовут. Находился всегда в благостно-понуром состоянии уже совершенно бессмысленного, но вполне добродушного философствующего овоща, которому лишь бы дозреть на смачно удобренной государственной грядке, ни за что уже при этом не отвечая. Ему была мучительна каждая минута, проведенная вне положения лежа, это прямо физически ощущалось. Говорил он мало, опытом делиться ленился, так и проводил последние годы в питии, удобряя себя крепкими спиртными напитками и считая, что пить в конце рабочей недели недальновидно, нужно, наоборот, отдыхать, а пить нужно в конце каждого рабочего дня, чтоб похмелье отнимало время не от отдыха, а от работы. Но в выходные мнение свое часто менял – как рюмочкой-другой не отметить праздники? А еще пописывал стихи, чем попытался с ходу заинтересовать дочку известного советского поэта, но Кате сразу стало понятно, что пишет он стихи не в стол, а сразу в мусорное ведро.



Говорит и показывает Дели!



Так и сидел на чемоданах, пьяненький, икающий, с детской улыбкой и в ожидании обратного билета на родину. Один, в большом гулком доме, где все комнаты украшали только свежие календари – отрывные, перекидные, настенные… А маленькие, с пол-ладони, которые обычно коллекционировали дети, лежали закладками в книгах, журналах или просто бездельно на столе. Чувствовалось, что он по-маньячному следит за временем, словно постоянно смотрит на часы. Молодым особо не мешал, за что большое спасибо, но и не помогал тоже. Просто жил со своими многочисленными календарями в соседнем квартале, абсолютно никому не мешая. Хороший был человек.

Помощники по хозяйству

Для правильной индийской жизни, соответствующей статусу иностранного корреспондента, нужно было обязательно нанять прислугу, для которой, кстати, при каждом доме изначально было пристроено жилище с отдельным входом во дворе, чтобы она могла работать, так сказать, не отходя от кассы. Считалось, что любой мало-мальски достойный гражданин, а уж иностранный тем более, должен иметь помощников. Правило было негласным и само собой разумеющимся – во-первых, тебе помогают жить, во-вторых, ты помогаешь людям кормиться. «Должностей» при доме было три: две, по местным понятиям, из статусных – повар и водитель, а третья вполне земная – сторож-уборщик. Первым взяли, как уже известно, водителя с английским именем Стенли. Потом появился сторож. Сторожить-то – дело нехитрое, знай погремушкой по ночам греми, как положено, да метлой шурши. Его приняли на работу почти сразу, кто-то из болгарских журналистов уехал, оставив его в наследство, с улицы-то никого не привечали. Он был непальцем, то есть из Непала, мелким, неуклюжим, вечно босым, с удивленными вылупленными глазами. Погремушка его раздражала и ночами не давала заснуть, но сделать ничего было нельзя – это была его работа. Назывался по-местному «чоукидар», привратник, звали его Янджи. Он-то и посоветовал в повара своего далекого-предалекого родственника, «важного сааба», господина, как он сказал, который недавно переехал с женой из Лалитпура в Дели как раз в поисках работы.

Этот далекий родственник по имени Камча и вправду оказался голубых непальских кровей – предъявил бумажку с цветным гербом, на котором была нарисована синяя гора, а снизу красовалась чья-то длинная корявая подпись. Сам он был маленького роста, практически мелкоскопического, с прямой, как струна, спиной и постоянно улыбался и качал головой, словно со всем всегда соглашался. Но держался с завидным достоинством и тактом. И да, прекрасно готовил своими крошечными детскими ручками. С тяжелым местным акцентом, конечно, готовил, с обилием жгучих приправ и страстной любовью к перцу чили и еще, как правило, из привычных ему продуктов, но совершенно неизвестных Кате с Демой. Все эти проблемы – а это для ребят были проблемы – со временем улетучились, когда Катя начала проводить серьезное обучение, чтобы готовку эту смягчить и сделать не такой опасной для нежного русского желудка с язвой в анамнезе. Был Камча очень хорош в своем деле – готовил интересно и необычно, виртуозно разделывая мясо, кромсая овощи за секунду и за мгновение превращая тесто в тончайшую лапшу и всегда очень ловко, по-хирургически орудуя ножом – любо-дорого смотреть, прямо мастер поварского искусства!



Одна тягловая сила



Первым делом прошли уроки по гигиене. «Это главное», – сказала Катя Камче и показала, как и что вымачивать, мыть, пенить, вымораживать, споласкивать и кипятить. Советы местных старожилов отличались совсем немного от тех, что дала ей мама в Москве, но хоть они и показались еще более жесткими, все равно были взяты на вооружение. Например, то, что намечалось есть сырым, фрукты или овощи, хотя такое вообще не поощрялось, надо было сначала замочить в мыльной воде, а еще лучше в стиральном порошке, потом хорошенько сполоснуть кипяченой водой, обдать кипятком и минут десять подержать в сильном растворе марганцовки. А из марганцовки получившуюся гадость можно было уже есть, не вытирая, но обязательно очистив стерильным ножом. Зато с мясом было попроще: его надо было вымыть в марганцовке и заморозить на несколько дней. По идее, вся зараза должна была умереть от холода и неожиданности. А потом мясо оттаять и только варить – жареное есть не рекомендовалось.

У Камчи, конечно, глаза на лоб полезли от такой демонстрации, он мелко-мелко закачал головой, виновато улыбнулся и как-то по-своему все это откомментировал, даже не пытаясь перевести на английский, видимо, постыдился.

Камча

Катя с поваром довольно долго друг к другу притирались. Объяснить ему, что столько специй вредно для московского желудка, было поистине невозможно. Для него это было естественно, он считал, что обилие специй в такой тропической стране оправдывается и определяется климатом – жарко, влажно, продукты быстро портятся, и, чтобы замедлить все процессы разложения, масала – смесь пряностей, которая толчется в ступке и прожаривается на сухой сковородке, – считается незаменимой. Это, подводил он научную основу, продлевает жизнь еды, пока она еще не попала в организм. Причем именно мясо или рыба добавляется в пряности, а не наоборот, как принято в СССР.

После пряностей по важности продуктов он ставил рис, хлеб, фрукты-овощи (он сам был вегетарианцем), молочные продукты, особенно йогурт, и только потом мясо-рыбу. Но готовил он красиво. Карри, например, делал всегда с имбирем. Он притащил большую тяжеленную мраморную ступку, которую повсюду возил с собой и которая все равно, пусть даже хорошо вымытая, очень резко пахла специями, ведь она столько лет впитывала в себя все индийские пряности. Карри создавался именно в ней.

Камча надевал очки, становясь похожим на профессора, выкладывал перед собой мешочки со специями и начинал. Все делалось по наитию – создавалось ощущение, что в Индии вообще никогда не готовили по рецепту, а только лишь по наитию – со своими проверенными смесями трав, пряностей и своим рецептом карри. В основе его смеси была, как и у всех, куркума, оранжевая, ярко пахнущая, но без особого вкуса, плюс молотые семена кориандра, кайенский перец и кумин. А потом к этой основе он добавлял что-то по настроению – смесь имбиря с гвоздикой, корицу с кардамоном, чеснок с мятой, мускатный орех с перцем – все что угодно, а если чуть изменял пропорции, то карри становился совершенно другим и ни на что не похожим. Видимо, поэтому повторить блюдо было невозможно, оно каждый раз получалось единственным в своем роде. Камча всегда начинал с семян кориандра: хорошенько измельчив их в ступке, добавлял все остальное – там щепотку, тут капельку, здесь крошечку. Когда смесь была готова, он приступал к мясу. Или к рыбе. Или к курице. Кусочки резались небольшие, кидались на раскаленную сковородку. Отдельно жарилось много лука и добавлялось к мясу. Чтобы слегка смягчить остроту, Катя просила Камчу количество специй уменьшить втрое и готовить все со сливками. Да, и вправду, привкус Индии в этих блюдах стал нежнее, сливочней и мягче. И лучшее сочетание карри было с рисом – белым или диким, неважно, но было ясно, что карри и рис рождены друг для друга.





Гости бывали часто, а как же, борщ по-московски и котлеты пожарские в исполнении Камчи любили все!



Катя все пыталась обучить Камчу русским рецептам, которые он подробно записывал в специальную книженцию, но иногда все-таки не сдерживался и хрипло похохатывал над молодой хозяйкой, удивляясь непонятному и неправильному, с его точки зрения, сочетанию еды. Так и говорил: нельзя так, эти продукты никак не сочетаются. А еще поражался отсутствию в русских блюдах необходимого количества специй и все всплескивал ручонками по поводу использования неизвестных ему продуктов. Долго пытался отмыть гречку, решив, что это русская разновидность круглого риса. С опаской смотрел на шоколад, вовремя не убранный в холодильник и за десять минут превращающийся в блестящую коричневую лужицу на столе. Не знал, что такое твердый сыр. Совсем не знал. И пробовать не хотел, боялся. С брезгливой миной принюхивался к желтоватому, пустившему слезу, жирному кусочку сыра, оставшемуся еще с Москвы и тихонько лежавшему в холодильнике. Катя заботливо его оберегала, ела совсем понемножку, чтобы вспомнить вкус, но Камча каждый раз косился на него, спрашивая с подозрительным прищуром и мудрой улыбкой, неужели, мол, мэм-сааб, вы и вправду снова собираетесь есть этот странный протухший продукт? Смелая девушка. И качал головой, словно прощался с хозяйкой, а заодно и с недавно приобретенной работой.

Никогда не видел колбасы, сосисок, свеклы, черного хлеба и много чего еще. Когда Катя в первый раз отварила при нем свеклу для борща, еле найденную на рынке у одного-единственного торговца, и стала снимать с этой несчастной кожу, он зажмурил глаза, испугался и собрался было в аптеку – покупать антисептик от порезов, – решил, что хозяйка неаккуратно чистила овощ и перемазала все руки кровью. Потом, когда ему все объяснили, долго сидел, тыкал в свеклу пальцем и рассматривал то ее, то красный испачканный палец – прямо как ребенок, познающий мир. Но пробовать борщ наотрез отказался. «Там кровь овощей», – сказал он. Устроил скандал по поводу селедки. Открыл как-то большую круглую железную банку, которую хозяева привезли черт-те откуда, понюхал, поморщился и категорически заявил: «Мэм-сааб, эта рыба испорчена, я ее выброшу. Ее не то что жарить, даже варить нельзя! Такой запах ничем не отобьешь. Неужели в вашей далекой стране не знают, что рыба очень быстро тухнет?» И пошел было выбрасывать. Катя банку еле отбила. После случая с селедкой он вообще махнул рукой на особые гурманские пристрастия хозяев и с вопросами больше не приставал. Хотят есть тухлятину – на здоровье!

Именно с Камчой Катя потихоньку и начала выходить в город. Сначала на рынок. Там удивилась изобилию странных овощей и фруктов – всяческим бататам, окрам, дайконам, гуавам, сапотам – и почти полному отсутствию любимых привычных – свеклы, огурчиков, укропа, клубники-малины, вишни-черешни. Ходила с поваром как по музею, пыталась торговаться – надо, иначе не поймут, учил Камча, – запомнила пару нужных фраз на хинди и наконец немного освоилась. А он вальяжно раскланивался со знакомыми торговцами, радостно цокал языком, когда продукт его радовал, и грозно отгонял прокаженных и попрошаек. Камча был хорошим учителем, все время показывал молодой хозяйке, как разбираться в местных овощах-фруктах, учил, что с чем хорошо в блюдах, какой степени зрелости должен быть тот или иной фрукт-овощ, а что берут только на корм скоту, несмотря на красивый вид. Он пытался жестами и десятком английских слов объяснить, как что едят, и оказалось, что если бы Катя этого не знала, то вполне могла бы отравиться. Одни овощи, например, нужно было замачивать на день в подкисленной воде – тогда из них выходит какой-то яд и они становятся жутко полезными. Другие нельзя было есть сырыми – только засаливать, а третьи, такие яркие и красивые, вообще не для человека, а только на краситель.

Он был немного странным, этот Камча. Пару десятков лет прослужил в непальской армии, сам был из гуркхов, которых англичане неимоверно ценили и обожали брать себе в охрану за верность и смелость. Ночами тонким, заунывным и довольно жалобным голоском пел песни-мантры. Монотонно так, певуче, будто молился. Чоукидар не смел даже выйти во двор со своей колотушкой в это время, уважал и Камчу, и то, что тот еженощно исполнял на их родном языке.

Когда первый раз Катя с Дементием устроили прием и пригласили гостей, повар вынес блюда в праздничном белом кителе со множеством знаков отличия и обилием никому не известных медалей. Вынес гордо, торжественно, как в оперетте. Катя даже залюбовалась, настолько он красиво и неожиданно выглядел – очень благообразно и достойно. За пару месяцев научился немного говорить по-русски. Занимался по утрам какой-то странной танцевальной гимнастикой с громкими, шипящими, тяжелыми вдохами-ахами-выдохами. Ел руками из железной, почти собачьей миски, сидя на полу. Рассказывал, что в походах наиболее частой едой был банан, который острым гуркхским ножом надрезали вдоль, снимали кожуру с одной половины, другая получалась как бы подносиком, делали надрез, хорошенько заливали сверху лимонным соком и от души сыпали красным перцем. Говорил, что это универсальная еда. Жена его была совершенно незаметной, толком не показывалась, а все сидела у окошка их комнатки и смотрела то во двор, то себе на колени. Скорее всего, что-то шила или вышивала. Но готовила мужу именно она, дома у плиты он не стоял. Дети вроде у них имелись, но или остались на родине, или разъехались по свету – Кате было неизвестно.

Вот такой гуркх на пенсии достался Кате с Дементием. Было ему уже лет пятьдесят: к этому возрасту он подсох, заморщинился, а волосы его посыпали солью с перцем. Он бесшумно ходил тенью в своих мягких войлочных тапках тридцать пятого размера, эдакий старик-подросток. Но был жилистым, сильным и, когда они были на рынке, с легкостью ворочал большие упаковки с водой. Ставил упаковку на голову, а пакеты с овощами-фруктами брал в руки, мальчишек-кули и близко не подпускал для помощи: «Украдут что-нибудь, я знаю». Другое дело водитель, Стенли, тот всегда на рынке брал одного из таких кули в помощь – мальчонку-носильщика, который повсюду сопровождал их, складывал продукты в большую коробку на голове и провожал до дому. За копейки. Сам-то водитель сумки не носил, считал это ниже своего достоинства, не по касте. Тут вообще очень чувствовалась кастовость, четко закрепленное за каждым место в иерархии или, если уж совсем грубо, в пищевой цепочке. Так что сумки носить – не барское дело, не водительское.

Письмо от Лидки в Индию:

«Миленькие мои!
Шлю вам приветики и, как говорится, самые лучшие пожелания!
1. Будьте здоровы!
2. Пишите нам еще чаще, так как мы по вам очень скучаем. У нас у всех большая радость, когда Демочка говорит, а еще больше, когда он себя показывает в телевизоре! Сбегается весь дом, и сразу звонят все родные и знакомые, не давая посмотреть сюжет! Вот как вас все любят!
Демочка, Куте я все уже много раз писала, но должна честно сознаться, что без тебя у нас очень скучно! Никто мне не поет песен “Кудрявая, что ж ты не рада” или про Ленинские горы! Скорей бы прошли эти холодные осенние и зимние дни, и вы бы приехали к нам насовсем, а не просто в отпуск.
Принц просил вам передать поклон, заходил тут недавно – и смех и грех! Вставил себе золотой зуб и все время щерится, надо не надо. Постоянно держит пасть нараспашку. Спрашиваю, зачем вставил золотой, у тебя ж нормальный протез был? Говорит, для амбьянсу, этот зуб несет культурную нагрузку и прибавляет, видите ли, ему уверенности! В чем, стесняюсь спросить? В его-то годы! В общем, приедете, он вас им точно ослепит!
От Боньки тоже большой привет, он хороший пес, слушается, но тоже очень скучает. Зубы у него пока все свои.
Я вас крепко-крепко целую, будьте здоровы!
Ваша кудрявая Лидка».


Бетель

К индийской еде и образу жизни Катя с Дементием привыкали довольно непросто. Дома-то ладно, Катя готовила сама и учила Камчу перестраиваться на более мягкий европейский стиль готовки, но частые выходы в гости и на приемы их выматывали. Если звали на ужин к 21 часу, это означало, что сначала пойдут долгие голодные философские разговоры с совершенно незнакомыми людьми о жизни, а точнее, ни о чем. И к этим беседам подадут какие-то невзрачные соленья, мелкие закусочки, острые-преострые орешки, которые опасно было есть не только из-за остроты, но и потому, что Катя не раз заставала там любопытных мух и жучков. Да и воду со льдом, которую ставили на стол, тоже было страшно пить. (Про воду предупреждали – вода-то могла быть и хорошей, из бутылок, но вот лед неизвестно откуда, может, и из-под крана или из соседней реки, в Индии всякое бывает…)

Где-то в полночь начиналась сама трапеза из десятков остреньких закусок и чатни, поданных во внушительных мисках из нержавейки, и огнедышащее, ну просто адское карри. Спасали, конечно, лепешки, которые всегда были только из печки, значит, безопасные, и всегда в избытке: наан, чапати, роти, пападха и каждый раз какие-то для европейцев новые. Ими-то и ели, собирая еду с тарелки. Про правила правой руки и чистой тарелки Катя с Дементием были уже предупреждены доктором Моисеевым – есть полагалось только правой рукой (правая рука у индийцев кормит тело, а левая моет его) и съедать все до чистоты, ничего не оставляя. Первое время бедные москвичи умирали от голода, следя не за разговором, а за движением хозяйки в сторону кухни. Потом перед тем, как пойти в очередные гости, стали ужинать дома и тогда уже спокойно и расслабленно дожидались ночи, чтобы еще раз вроде как нехотя со всеми перекусить. Но все равно для российского желудка эти ночные, ядрено приправленные десятки блюд оказывались тяжелым испытанием и долго не давали уснуть.

Все было так, пока однажды в гостях им не предложили бетель. На серебряном подносе, украшенном, как блестящей зеленой скатеркой, свежим листом банана, лежали маленькие аккуратные треугольные сверточки, тоже из каких-то листьев, всего на один укус. Катя, конечно же, слышала о бетеле и даже была предупреждена, что в Индии его жуют почти все поголовно, что это даже считается легким наркотиком, и, как законопослушная девочка из хорошей московской семьи, вежливо отказалась. Хозяйка дома, Радха, адвокат по профессии и по совместительству шикарная, прямо как в кино, зрелая красавица в бирюзовом шуршащем сари и с ног до головы увешанная браслетами, кольцами и ожерельями, удивилась и подсела к Кате на диван. Спросила, почему после такого сытного ужина, а он действительно состоял из двадцати, не меньше, подач, Екатерина (она так и произнесла – Екатерина – с милым индийским акцентом) отказывается от пана, так она назвала бетель. Катя решила ответить прямо и конкретно, мол, знающие люди предупредили, что это наркотик, страшно.

– Пойдемте, я вам что-то покажу, – Радха улыбнулась и показала рукой на выход. Катя с Дементием вышли из ворот ее дома, пока гости, жуя пан, остались, мило беседуя, отдыхать на длинном шелковом диване с уютными подушками.

Они пошли по кривым ночным улочкам, которые и не думали спать. Была зима, в воздухе стоял резкий запах дымящихся коровьих лепешек, которыми неприкасаемые отапливали дома. И хоть жили те далеко, в своеобразных гетто, едкий дым от печеного коровьего дерьма разносился на многие километры вокруг и резал глаза. Какими-то узкими проходами они быстро вышли на маленькую площадь, где вовсю кипела ночь. У стены стояла повозка с аккуратно разложенными гуавами, которые скоро должны были повезти продавать. «Очень полезны при проблемах со щитовидкой», – вскользь сказала Радха. Рядом на циновке сидели две девочки лет пяти-шести и нанизывали оранжевые цветки на нитку, чтобы украсить утром в храме статую Будды. А около булькающего маслом чана старый и худой голоногий человек доставал шумовкой надувшиеся лепешки и веером раскладывал их на подносе. Они тут же сдувались. На соседнем блюде лежали горячие пирожки с луком, рисом и перцем, сказала Радха, очень вкусные, но чрезвычайно острые, еда, к которой можно привыкнуть только с детства, а для иностранцев это пытка, пожар, который невозможно залить никаким количеством ни вина, ни воды, ни лекарств. Только тощие собаки почему-то глубоко спали, пристроившись у ног продавца лепешек, изредка вздрагивая и дергая ногами. Запах еды их ничуть не смущал.

Чуть дальше, под самым фонарем, на перевернутом вверх дном пластиковом ведре сидел еще один старик. Перед ним на двух кирпичах лежал лист фанеры с маленькой химической лабораторией – баночки со снадобьями, закрытые и открытые, коробочки разного калибра, ложечки и палочки, пипетки и щипчики, связки глянцевых ярко-зеленых листьев и мешочки с разноцветными лепестками. Все такое загадочное и волшебное.

– Намасте, – поздоровалась Радха, прижав сомкнутые ладони к груди, и стала объяснять мужичку что-то на хинди, иногда показывая на Катю с Дементием. Мужичок был в годах, но возраста неопределенного, с веселыми круглыми глазами, беззубым ртом и ярко-красными губами. Он сидел, закутавшись в огромный двуспальный плед, с которого зло щерился такой же огромный, как и сам плед, плохо нарисованный тигр. Видимо, свой беззубый рот мужичок компенсировал нарисованными тигриными клыками. Он кивнул, беззащитно улыбаясь, и жестом подозвал Катю поближе.

– Это мой мастер, – улыбнулась Радха, – он всегда делает нам пан. И родителям моим еще делал. Ему уже под девяносто, может, и больше.

Она что-то его спросила, но тот только пожал плечами и, смутившись, ответил и смачно сплюнул красную слюну.

– Сам не знает, сколько ему, не считал, говорит.

Страшно было, конечно, ставить на себе эксперименты, но Катя первой решилась попробовать. Раз вся Индия, говорите… Раз это часть жизни… Дементий не возражал, он был второй в очереди.

Мужичок приободрился, расправил тщедушные плечи, скинув с себя тигра, и победно оглядел свою лабораторию. Взял глянцевый густо-зеленый листок и намазал его, как хлеб маслом, какой-то белой пастой. Радха объясняла.

– Сначала лист бетеля – он и основа, и упаковка, потом гашеная известь для консистенции – она делается из моллюсков, потом сушеный арековый орех, еще можно добавить пасту из бобов акации. Бетель ведь жуют, а сколько людей, столько и вкусов, поэтому надо сделать каждому по вкусу, ведь это как блюдо на кухне – можно положить укроп, куркуму, шафран, тмин, кориандр, можно семечки огурца или арбуза, можно ментол или сахарный сироп с кокосовой стружкой, а для особых знатоков – серебряную фольгу или даже камфору. Но для начинающих это слишком сильно, камфора так вообще вызывает эйфорию. И слюну не глотают, а сплевывают. – И она показала как.

– Ну, давайте подумаем, что вам приготовить… – Она хитро взглянула на Катю, а та уже про себя все решила, сделав – ей даже самой так показалось – странный выбор: имбирь с гвоздикой с добавлением огуречных семечек. Старик по-серьезному кивнул, приняв заказ, и начал сыпать по маленькой ложечке каждого ингредиента из своей лаборатории. Потом свернул аккуратный треугольник и положил перед ней на видавший виды каменный срез.

Зажмурившись, Катя запихнула зеленый треугольник в рот, стараясь не думать о последствиях: о том, что старик собирал ее снадобье грязными руками, да и у нее они не слишком чисты, что в этих немытых годами баночках могло уже черт-те что завестись, что реакцию неподготовленного организма на пан тоже не просчитать, ведь мало ли – можно легко и в больницу загреметь. Но риск – благородное дело! Положила этот сверточек в рот осторожно, боязливо, словно укладывала туда возмущенную живую лягушку. Стала жевать и прислушиваться к себе – остро, жгуче, пряно, хрустяще, слегка по-аптекарски и вовсе не по-лягушачьи. Решила, что в такой лечебной смеси сдохнут все вражеские бактерии и, боясь себе в этом признаться, получила-таки удовольствие.

Старичок под тигром сварганил что-то и Дементию, который зачем-то зажмурил глаза, когда отправлял пан в рот. Потом, выполнив свой долг, старикан сразу скукожился и, компактно сложившись, уменьшился в размерах, затих, снова готовясь ко сну и больше не подавая признаков жизни. Под его столиком промелькнула тень, но он уже никак ни на что не реагировал. Тень вышла на свет и оказалась жирненькой крыской, которая вполне вольготно чувствовала себя среди людей и собак. Никто из индийцев не вздрогнул, а Катя просто не успела. Она жевала. Радха смотрела на нее и про себя радовалась – пусть маленькое, но открытие для девочки, а как важно, чтобы жизнь и состояла из открытий, пусть микроскопических, но ежедневных, и это был тот самый случай. Радха, умея радоваться за другого, стала рассказывать активно жующей Кате еще больше о пане, что он, например, включен индусами в число восьми жизненных удовольствий для мужчин – помимо всяких мазей и притираний, ладана, женщин, музыки, постели, пищи и цветов. «А для женщин что тогда?» – спросила Катя, удивившись такому неравенству. Радха улыбнулась вопросу, и они стали гадать. Пусть будет немного похоже – бетель, мужчины, постель, музыка, танцы, дети, да? «Еще политика, – добавила Радха, – это стало модно среди современных женщин».

Ощущения нарастали по мере того, как Катя раскусывала все новые и новые ингредиенты: какие-то семена, хрустящие орешки, острые специи, нежные лепестки. Дементий с интересом следил за женой, но пока из ряда вон выходящего с ней ничего не происходило, никаких розовых слонов и ходячих кактусов не наблюдалось даже близко.

– Бетель – это как жвачка, и наркотического в нем не больше, чем в табаке, – объясняла Радха, – но если сигарета успокаивает, то бетель бодрит и будоражит. В бедных районах его жуют даже дети – это проверенное средство от голода: вроде что-то жуешь, челюсти двигаются, мозг, видимо, успокаивается, что работа а разгаре, и пока до него дойдет, что это обман, время так и проходит. Раньше его давали мальчикам перед обрезанием, чтобы отвлечь от боли, и вдовам – перед тем как отправить их на погребальный костер, уж не знаю, как сейчас, время изменилось. Но знаю, что бетелю приписывают тринадцать главных свойств: он острый, горький, пряный, сладкий, соленый, вяжущий; он изгоняет ветры, убивает глистов, убирает слизь, ослабляет дурные запахи, украшает рот, способствует очищению и разжигает страсть – на выбор! Тех, кто часто жует бетель, видно: у них ярко-красный рот и бурые зубы. Еще считается, что он очень полезен для желудка – помогает переварить тяжелую пищу. В Австрии после ужина пьют егерьмайстер, я была, знаю, в Италии – лимончелло, а у нас, в Индии, жуют бетель. И правда, становится легче, поэтому я так настоятельно вам его и рекомендовала. Другое дело, что его лучше брать у своих, проверенных людей.

Они шли домой по ночным улочкам, смеясь, болтая, вдыхая ночные ароматы и слушая спящий город. Это было хоть и маленьким, но приключением.

Нельзя, конечно, сказать, что бетель стал обязательным ритуалом для Катерины с Дементием, но страх перед ним был снят, а избавляться от страхов нужно, пусть даже от таких мелких. Учиться было необходимо, продвигаться маленькими шагами по индийской жизни, как говорила Лидка, приспосабливаться, как хамелеончик, который жил у них в саду.

Дхоби

Вскоре в доме – по четвергам – появился еще один работник: постирщик, стиральщик, стирун – как еще можно было называть мужика, который работал прачкой? Он был из неприкасаемых, из касты дхоби. Снова уехал кто-то из европейских журналистов, и дхоби перешел по наследству к Кате с Дементием. Он был невероятно занят – каждый день недели, семь из семи, без выходных, он был в чьей-то семье, которую весь день обстирывал и обглаживал. Его и звали Дхоби, по названию касты. Дхоби эти специализировались на стирке. Именно на ручной стирке. Катя показала ему в первый же день стиральную машину, которая стояла в доме без дела, но он только презрительно, как на заклятого врага, взглянул на нее и, чуть ли не плюнув в ее сторону, брезгливо отвел глаза. Он постоянно старался осквернить ее, ставил на нее тазы с грязным бельем, использовал как подставку или хранилище. Отключал от воды, чтобы она умерла от жажды, от электричества, чтоб она не поблескивала больше своими веселыми огоньками, в общем, вел с ней партизанскую войну. Но сломать, конечно, не посмел, хотя ему было физически тошно рядом с ней находиться.

Он брал свои тазики и выходил стирать на улицу, чтобы работать под пение птичек. И стирал, стирал, стирал. Сначала вымачивал белье с мыльным орехом. Катя несколько раз подсовывала ему стиральный порошок, но он заговорщицки качал головой, мол, что вы, что вы такое мне предлагаете, как можно, словно это была супружеская измена или даже измена родине. Вода от орехов пенилась, белье потом ничем не пахло, было хорошо простиранным и мягким. Остатки воды Дхоби всегда выливал нам в садик, который разжирел с его приходом и благодарно отзывался на природную мыльную пену. Потом, сидя на корточках, Дхоби выколачивал белье. Катя видела, как над его головой взлетает какой-нибудь очередной скрученный тряпочный жгут и с силой ударяется о ребристую жестяную доску. И хотя рубашки мужа выглядели безукоризненно, такой активной стирки они долго не выдерживали. Потом Дхоби тщательно все выполаскивал, развешивал и ждал, пока высохнет. Сохло быстро, можно сказать, стремительно, он только и успевал переворачивать белье туда-сюда, чтоб не пересушилось. Потом обедал чем-то своим, неприкасаемым, завернутым в банановый лист, а белье окончательно высыхало на солнце, как в быстрой сушке.

Стирали из этой касты только мужчины, работа физически была слишком тяжелой. Хотя Кате интересно, кем же тогда работает его жена, если он – прачка? Дхоби улыбался, но не отвечал. Катя почему-то решила, что его жена, скорее всего, работает на стройке, а в Индии это обычная работа для женщин, она очень часто видела вереницы женщин, которые переносили на голове стопки кирпичей, а дети – почти у каждой – висели, как живые рюкзачки, за спиной. Повар рассказал потом, что дхоби живут обычно на окраинах города огромными коммунами.

За работу Дхоби брал недорого, стирал шикарно, выглаживал все виртуозно, ни разу ничего не испортив. Он аккуратно пересчитывал деньги, которые Катя ему давала после работы, потом разглаживал их своими хорошо промытыми тонкими паучьими пальцами, подготавливая к основной глажке утюгом. Не электрическим, конечно, а старым, дедовским, на углях. Каждую купюру он тщательно выглаживал с обеих сторон, собирал стопкой и бережно укладывал в самостоятельно сшитый мешочек на веревочке у пояса. Потом садился на свой велосипед и ехал двадцать пять километров домой, на окраину Дели, а иногда еще в какую-нибудь маленькую гостиницу, в которой тоже стирал белье. Стирал он всегда хорошо, никаких проблем не было, хотя в такой экзотической стране могли быть – посольский врач рассказывал, как один из посольских заразился опасными паразитами, въевшимися ему под кожу из-за того, что купленные где-то на рынке вещи были просто плохо простираны. Поди знай, что и где тебя в Индии поджидает.

Амеба

В общем, жизнь пошла по индийском руслу, но не всегда по плану. Жара стояла неимоверная, было очевидно, что муссоны вот-вот уже начнутся, иначе все вокруг уже не выдержит и просто разом вымрет. Все живое с нетерпением поглядывало на небо в ожидании хоть каких-нибудь тучек. Накопленная за лето пыль, еще не смытая в сточные ямы муссонными потоками, лежала повсюду жирным слоем. В пыль на пятидесятиградусной жаре превращалось все – трупы беспризорных коров и собак, которых никто никогда и не думал хоронить, мусор, остатки еды, выброшенные просто в окошко, и любые отходы человеческой деятельности – каждый день Катя наблюдала чью-то какающую задницу у дороги – не в кустах, нет, там змеи и неудобно, все колется, а именно на обочине. Что естественно, то не безобразно, как любят повторять в Индии. Тем более что лицо отвернуто, ну а попа… Она у всех одинаковая. Потом все это высыхало и тоже превращалось в пыль.

И вот однажды Катя, увидев в окошко, что наконец-то собираются долгожданные облака, а небо посерело и начался, словно перед грозой, сильный ветер, решила выйти на террасу вздохнуть… Вспомнила, дурочка, как волнующе пахнет озоном воздух на даче в Переделкино, и захотела ощутить его снова, соскучилась, заностальгировала ну и пошла. Крыша служила своего рода большой, во весь дом, террасой, вот туда, наверх, Катя и помчалась, чтобы ощутить наконец буйство природы. Выбежала и даже залюбовалась, как весело и слаженно заиграла на ветру листва, как разом, словно в танце, закачались деревья, какие микроторнадо пробежали по их улице, закручивая пыль то тут, то там. Красиво! Но дождя пока не чувствовалось, собственно, и озона тоже. Катю с силой обдало пылью и песком, которые за секунду успели залепить ей и глаза, и рот, и нос. Она быстро спустилась в дом, отряхиваясь, отфыркиваясь, и пошла, да что пошла – побежала в душ, чтобы быстро с себя это смыть.

Как оказалось, было уже поздно – видимо, во время предполагаемой озонотерапии она вдохнула заразную амебу, которая с радостью передается с экскрементами даже в засушенном виде. Ведь при пятидесятиградусной жаре какашка высыхает мгновенно, а через неделю так вообще превращается в говенную пыль, которая лежит до поры до времени, пока нет ветра. С ветром все мумифицированное дерьмо поднимается в воздух и начинает метаться по городу, пока не грянет дождь и все это дело наконец не смоет в преисподнюю. Катя как раз вышла на террасу в период такой пыльной бури и вдохнула по полной программе и полной грудью. Потом много читала на эту тему, практически став по амебиазу специалистом, и узнала официальный механизм передачи амебы – фекально-оральный – фу, гадость!!! – то есть ее, эту маленькую говенную сволочь, надо практически съесть. В любом виде.

И вот эти мелкие одноклеточные напитались за недельку кровью нового хозяина, восстановили свои засушенные силы, окрепли, начав активно и весело размножаться в московском организме, и через несколько дней дали о себе знать солидной температурой, болью в животе, неукротимой рвотой с поносом и полным бессилием. Катя валялась, как картошка на прилавке, ее можно было только перекатывать, сама она и двинуться не могла. Даже с кровати невозможно было подняться самостоятельно, поэтому Дементий поначалу устроил жене лежбище в ванной, чтоб переползать без лишних усилий к унитазу, но быстро понял, что без врачей тут не обойтись. Срочно вызвали посольского врача, Олега Борисовича Моисеева, который чего только за долгие годы работы в экзотических странах не видел. Пощупав Катин болезненный живот, он даже ухом не повел – уж что-то, а всяческих дизентерий в Индии хоть отбавляй, а амебиаз хоть не холера, и на том спасибо. Но решил, что лучше будет все-таки полежать в больничке, так, на всякий случай – береженого Бог бережет.

Вот Катя и загремела в больницу с амебиазом, обычной в тех широтах болезнью, но довольно коварной, чтобы ее не замечать. Была она разных видов и степеней, а коварство ее заключалось в том, что эти мерзкие твари, эти одноклеточные, не жили поодиночке, а собирались в стаи, в клубки, так, видимо, им было комфортней и веселей, вместе-то! И клубки эти амебные могли устраивать коммуну в любом месте организма – от печени до мозга, смотря куда занесет их нелегкая быстрым кровяным потоком. Поэтому лечить, то есть выгонять их, надо было быстро и агрессивно, иначе неизвестно, как оно все может закончиться. И конечно же, обязательно в больнице, объяснил доктор.

Катино письмо Феликсам, 25 августа 1983 года:

«Привет, Танюшка и дядя Феликс! Все до недавнего времени у нас было хорошо, привыкали себе потихоньку и, можно даже сказать, уже почти привыкли, но тут я загремела в больницу. Главное, не выдавайте меня, пожалуйста, родителям, дома ничего не знают и пока, дай бог, пусть и не узнают. Ни к чему это, а то сойдут с ума! Тем более что помочь им оттуда нечем.
Короче, подхватила где-то букет – дизентерию и амебу, вместе взятые. Оказалось, что это два совершенно разных товарища, но во мне они почему-то совпали, можно сказать, нашли друг друга. Амеба – это такая одноклеточная гадость, от которой, если сразу не начать лечение, начинает расползаться и разрушаться печень. Десятый день лежу на капельнице, только сейчас кое-как смогла написать письмо – все руки опухли, все в волдырях и синяках. Надеюсь, скоро все пойдет на поправку, и, когда придет это письмо, я, наверное, буду уже дома. Очень об этом мечтаю. Мучилась, конечно, страшно, тем более что в больницу попала первый раз в жизни. Хорошо бы, в последний.


Первые дни Дементий просто жил со мной в больнице, мне было совсем худо, вся в бреду и с высоченной температурой. Потом стал иногда отъезжать на работу, но тут у него сломалась камера, а это, сами понимаете, – работа встает. А несколько дней назад – и того хуже: жду его весь день, жду, волнуюсь, поскольку он обещал приехать с утра, а его все нет и нет. Короче, вся переволновалась, скоро вечер, встать позвонить не могу, лежу, пристегнутая к кровати этими ужасными трубками и зондами. Поздно вечером наконец является – входит в палату страшно бледный, еще бледнее меня, пошатывается, еле доходит до моей кровати. Оказывается, попал в аварию, разбил машину, но, слава богу, сам не пострадал, только голову ударил немного. Очень надеюсь все-таки, что на этом наши злоключения должны закончиться, хватит уже, а то что-то слишком много сразу навалилось.

Жду не дождусь того момента, когда выйду наконец из больницы, – вот только когда это будет… Но мысль эта меня очень греет – начнем хорошенько обживать дом, там очень красиво и довольно уютно, мы даже успели принять там гостей! Домик очень хорошенький, четыре комнаты, одна очень большая – 40 м, остальные маленькие, по 10–15, еще есть гараж и никому не нужная подземная комната, мы туда не ходим, страшно, змеи могут заползти через решетку. А еще зимний сад прямо в доме и солярий во всю крышу! Так что дом ждет хозяев, а жить мы в нем никак по-настоящему и не начнем… В общем, главное теперь – здоровье, и будем надеяться, что все скоро наладится.
Очень прошу, не проговоритесь, это большая государственная тайна!
Пишите нам, очень ждем ваших писем!
Ваша амебная Катя».


Две недели Катя овощем лежала под капельницей в крохотной больничной палате без окна. Олег Борисович настоял на отдельной палате, и это оказалась единственная свободная конура. Амеба отличалась коварностью не только в физическом плане – она подорвала и силу духа. Катя, бессильная и опустошенная, лежала на узкой железной кроватке и думала, что все безнадежно и она обречена, настолько в ней не было никаких жизненных сил. Нельзя было сказать, что она себя очень плохо чувствовала, все чувства атрофировались, и она себя не чувствовала вообще. Сначала расплавлялась от высоченной температуры, долгой и изнуряющей, иногда бредовой. Ей казалось, что рядом Лидка, вот она раскладывает у нее на одеяле пасьянс – одеяло становилось в тот момент тяжелым и придавливало к кровати. Потом стала иногда видеть папу – на нем был докторский халат, шапочка и он читал ей стихи. Принца Мудилу увидела как-то в бреду – он вошел в ее комнатушку и принес ей на блюдечке свой золотой зуб и запел что-то блатное. Ну и мужа, который скорбно над ней стоял и смотрел, жалобно и растерянно. И вот действительно увидела его наконец наяву – он стоял и смотрел на нее, жалобно и растерянно. Температура начала отступать.

Мигал и вздрагивал тусклый свет, едкая оранжевая жидкость ползла по трубке ей в вену, она стала уже привставать, все еще раздавленная заразой. Покорно таскала за собой в туалет капельницу, опираясь на нее, как на посох, и еле передвигая ноги, и возвращалась в койку обессиленная, будто пробежала марш-бросок. Ее местный лечащий врач, доктор Гопал, говорящий по-английски с сильным привкусом хинди, приходил по утрам. Он постоянно напоминал о своем верхнем образовании престижного лондонского университета и презирал других больничных врачей, которые отучились всего лишь в Индии. Он пушил хвост, или что там у него было пушить, все рассказывал про свои достижения и опыт, хвастался какими-то статьями и держался чрезвычайно напыщенно, казалось даже, что вот-вот лопнет, тем более что нижняя пуговичка его рубашки еле сдерживала сильно волосатый живот и находилась на пределе своих возможностей. Многозначительности и высокомерия в нем было как у индюка или даже павлина, хотя, по сути, под хвостом находилась обычная петушиная жопа. А еще у него были вызывающе разные глаза: правый отличался большим размером, диапазоном слежения и некой хамелеоньей выпученностью, а другой смотрел на мир из-под опущенного века нехотя, словно устал, и слегка подтекал. Его лысеющая головка вечно была напомажена чем-то едким и клейким, редкие волосики никогда не шевелились, но каждый был аккуратно приподнят, словно его уложили отдельно. Он входил в палату вместе с ярым запахом камфарной эссенции, Катя явно помнила этот резкий запах из детства, когда ей лечили вечно больные уши, хотя, может, у него уши и не болели, а он пользовался какими-то индийскими духами из смеси особых эфирных масел, которые в смеси и напоминали болезненную камфару. Тяжелый запах стоял потом еще долго, ведь проветрить было невозможно, не было окошка.

«Хелло-хелло-хелло-о-о-о», – говорил он, нависал над Катей и начинал яростно мять девичий живот, словно пытаясь руками проверить, остались ли еще амебы внутри или уже все расползлись. И все время двусмысленно хмыкал от недоумения, словно этот диагноз – амебиаз – до сих пор никак не мог подтвердить. Но Катя видела, что лицо его в этот момент сладострастно искривлялось, как он ни пытался это скрыть. Он нервно сглатывал, шаря по невозможно горячему болезненному девичьему телу, и подрагивал. Катя лишь морщилась и съеживалась от боли и от стыда, но терпеливо сносила этот ежедневный агрессивный осмотр камфарного человечка и с ужасом следила за его разнокалиберными сочащимися глазами. Гопал же не унимался, ему нравилось щупать.

– Ничего-ничего-ничего, терпим-терпим! Глубокий осмотр совершенно необходим! Поглаживания – это потом, – пытался он заодно пошутить и снова хмыкал. – Сначала дело!

Он закатывал глазки, впиваясь пальцами в Катин живот, как пианист в клавиатуру. Это было невыносимо, много хуже, чем сама температура, утробная боль, мрачность каморки, скука и отчаяние. Но как можно было противостоять этому напору? Врач, лечащий врач, делает все, как он говорит, по протоколу, пациент идет на поправку, не подкопаешься. Катя в такие моменты почему-то вспоминала молчаливого и такого любимого, почти, можно сказать, родного китайца Колю, чьи прикосновения ни разу не вызывали у нее такой дикой боли.

К вечеру, перед отходом, Гопал являлся снова, но Катя старалась сделать вид, что спит. Он ходил вокруг кровати, чем-то шуршал, скрипел и пыхтел, но Катин богатырский сон в эти моменты ничем нельзя было нарушить – уж она притворялась так притворялась!

По утрам в палату являлись две молчаливые темнокожие медсестрички-южанки, сгоняли Катю с постели и «меняли белье» – переворачивали простыню и подушку. На следующий день ритуал повторялся. Простыня переворачивалась туда-сюда все Катино пребывание в больнице, уж и непонятно было, меняли ли тут постель вообще, или каждому пациенту полагался при поступлении всего один комплект, независимо от того, сколько времени он здесь проведет – день или месяц. Но сил возражать не было. Дни в этом мрачном и пованивающем больничном склепе были нескончаемыми, мутными и долгими. Такое беспросветное болотное существование никак не способствовало выздоровлению, тем более что с температурой ушла вся энергия. Катя лежала пластом, еще ни разу не выйдя из палаты.

Раз в день Дементий, уже не кажущийся, а вполне явный, если не уезжал в командировку, то приезжал ее навестить и привозил что-то приготовленное Камчой, но есть не хотелось и не моглось. Навещал и Олег Борисович, в чьи обязанности входило посещение советских пациентов и, видимо, поддержание их боевого духа. Дух он поддерживал всегда одинаково прекрасно: сначала из-за двери слышалась какая-нибудь бравурная революционная песня, которую он начинал петь за несколько десятков шагов до палаты, чтобы, так сказать, предупредить о своем появлении, а потом появлялся сам, смакуя и выделяя каждое слово:

– Мы красные кавалеристы,И про насБылинники речистыеВедут рассказ:О том, как в ночи ясные,О том, как в дни ненастныеМы гордо,Мы смело в бой идем!Веди, Буденный, нас смелее в бой!Пусть гром гремит,Пускай пожар кругом:Мы – беззаветные герои все,И вся-то наша жизнь есть борьба!

Он был хохмачом, этот Олег Борисович, и Катя бы не удивилась, если бы он под такую песню въехал в палату верхом на коне. Было ему лет под сорок, и Индия стала первой заграницей, куда он с семьей – женой и дочерью-подростком – попал. Случилось это лет пять назад, но спустя четыре года ему снова продлили командировку, хоть и прочили из Москвы другого. Кто его знает, почему продлили: или блат какой имелся в Министерстве здравоохранения, или лапа волосатая в МИДе – неважно; он был очень к месту – и человек общительный, и врач хороший, изучивший за это время экзотические болезни и научившийся в них разбираться не хуже местных. Английский знал наперекосяк, но это не мешало ему общаться с врачами, его он к тому же с легкостью разбавлял латынью, острил, сыпал шутками, привлекая всеобщее внимание.

Теснились Моисеевы в посольском городке, в комнате наподобие той, где первое время обитала Катя с мужем, маленькой, забитой за четыре-то года с пола до потолка коробками, чемоданами, скрученными коврами и баулами. Жизненного пространства оставалось катастрофически мало, но это их не смущало, жили они будущим, улетая фантазиями в те прекрасные дни, когда на накопленные деньги купят трехкомнатную квартиру в Москве и расставят-разложат по местам всю эту красоту, спрятанную до времени. Но люди были настоящие, добрые, теплые, абсолютно естественные и сильно привязанные друг к другу.

Олег Борисович выслушивал сводку доктора Гопала о состоянии советской пациентки, его предложения по тактике лечения и редко когда вмешивался в ход процесса – все вроде шло своим чередом, время, только время нужно было для восстановления сил, это понимали все. Ну и пара-тройка лекарств с последующим наблюдением.

Недели через две Катя стала потихоньку приходить в себя, живот немного успокоился (помимо лекарств, доктор Гопал прописал еще кокосовое молоко и парочку других индийских народных средств), голова уже не гудела так сильно, как раньше, но девочке все равно пока не хватало сил выйти даже в больничный дворик. Она мечтала о своем домике, пусть еще не до конца обустроенном, но своем, где не будет доктора Гопала и одинаковых медсестричек, переворачивающих ее простынку. Просилась домой не переставая, пока наконец доктор Моисеев не настоял на том, чтобы советскую пациентку выписали. Но ходить к врачу на осмотр предстояло еще долго. «Будем наблюдать вас, так сказать, в неформальной обстановке, – многозначительно заметил доктор Гопал и добавил: – Буду ждать вас у себя в офисе через два дня после выписки». Но довольная одержанной победой Катя этим словам значения тогда не придала.

– Неплохо бы, по идее, после такого серьезного испытания и стресса для организма съездить подлечиться в какой-нибудь санаторий. На Черном море такой выбор… Или хотя бы во внеочередной отпуск отправиться? Это я вперед забегаю, о будущем думаю. – Олег Борисович с надеждой взглянул на Катю, словно решение о поездке в санаторий надо было принять немедленно. – Оно, конечно, и само все со временем утихомирится, организм молодой, но с твоим-то язвенным анамнезом и после такого агрессивного лечения на воды надо бы, на воды… Или просто на отдых, чтоб успокоить все процессы. И потом уже – я подчеркиваю: потом, совсем потом, через месяц, не раньше – я бы порекомендовал вам с мужем как людям, совершенно неподготовленным к местным «прелестям» жизни, два раза в день понемножку выпивать – понемножку, я подчеркиваю! – днем порцию неразбавленного виски – от кишечных проблем, грамм пятьдесят, не больше. Это вроде как дезинфекция и создание щелочной среды, а на ночь – джин-тоник, чтобы запах можжевельника, выходящий во время сна через поры, отпугивал комаров. Главное в этом «лечении», конечно, – не войти во вкус. А то многие тут начинают злоупотреблять…

«Н-да, об этом “лечении” мама еще в Москве предупреждала. А домой хорошо бы, конечно, никто и не спорит, тем более что Лидкин юбилей на носу», – подумала Катя и мечтательно улыбнулась. Но такие медицинские моменты их индийской эпопеи предугадать было невозможно, и они явно не входили в планы на будущее.

Письмо Кати из Дели, 8 октября 1983 года:

«Лидка, красотулечка ты моя! Ты у нас такая знаменитая, что даже в индийских газетах заранее публикуют приглашение на твой скорый юбилей! И поскольку индийцев тут больше 700 миллионов, жди 22 октября всех, кроме меня, к сожалению. Я остаюсь в Дели для представительства индийского народа! Посылаю тебе вырезку из главной местной газеты: смотри, наверху написано: “Большой праздник в России!” Дальше, ниже: “Никогда такого не было – Лидке 80 лет! Праздник рассчитан на 15 дней! Главный юбилейный город – Москва! Остановка в лучшем отеле на улице Горького, девять, главный шеф-повар – сама Лидка!”

Дональд Уэстлейк

В общем, ты особо не горячись и реши, как и где удобнее справлять. Лучше, конечно, не дома – народу уйма, посуда, еда, толкотня, грязь и т. д., а в ресторане поел, попил, повеселился и ушел. Опять же старушкам твоим интереснее будет выйти в свет. Пишите мне побольше, это же единственный источник информации, ведь ничего, кроме писем, от вас у меня нет, звонки не в счет, только голос услышать – и время уже истекло… Поэтому интересно все, все московские сплетни тоже, а то тут только местные сплетни, а это безумно скучно.
Когда это письмо придет, вам, наверное, посылку от нас уже привезут. А кто сможет ее забрать? Может, Владика попросить? Или его лучше не теребить?
Лидка, очень тебя прошу, узнай у Ларошеля, что пить от твоей стенокардии, не запускай! А вообще-то, сейчас ничего болеть не должно, во-первых, после отдыха, а во-вторых, во время твоего Сытника. И очень прошу, найди время между своими любовниками и напиши мне очень подробно, как и что, про дачу, про еду, про бассейн, про Колю, про всех-всех. Коля, кстати, что-нибудь готовил?


Лазутчик в лифте

Теперь про повара, про Камчу. Стал он ликвидировать нашу темноту и безграмотность в сфере индийской кухни. Первым делом рассказал про не очень любимую нами буйволятину, я пробовала мясо, жесткое, с прожилками, как в какой-то микросетке, жуешь-жуешь и просто засыпаешь, так все это долго. Он настаивает, что мясо это диетическое, близкое по свойствам к телятине, что даже улучшает сон. Вот я и чувствую, что сплю прям за столом в ожидании, когда наконец прожую… “Тогда, – говорит, – если я буду вам готовить раз в день хоть маленькую порцию буйволятины, вы всегда будете энергичной”. Это вместо витамина для местных, можно съесть кусочек – и тонус на весь день. А я и так энергичная, бегаю как заведенная, поэтому его слова и проверить невозможно. И еще, говорит, это мясо очень хорошо влияет на концентрацию и умственные способности, мол, думать начнете, хозяйка. Приобиделась я тогда на повара, но думать так и не начала. А может, и начала, как узнать? В общем, буйвол, Лидка, – это сила!

Ты видела его по телику? Я тоже нет, хотя, говорят, был. Он умник – не бьет и не кусает, а я его – иногда, профилактически, чтобы знал. Шутка.
Целую тебя крепко, в самую репку!
Твоя Катюля».


Доктор Гопал

Лифт не пришел, и это стало последней каплей. День явно не задался. Сначала не получилась глазунья: растекся желток. Потом заело «молнию», затем из кондиционера полетела пыль, регулятор прозрачности оконного стекла заклинило в положении «максимум». Нет нужды оглашать весь перечень моих сегодняшних бед, достаточно сказать, что, когда не пришел лифт, к картине просто прибавился завершающий штрих.

Раз в неделю после выписки из больницы Катерина должна была являться на прием к доктору Гопалу в его частный кабинет, который находился довольно далеко от центра и от их дома. Это было условием ее досрочной выписки из больницы, уж так решил доктор Гопал. Обычно всех советских пациентов к врачу сопровождал доктор Моисеев, должен был и Катю, мало ли, потребуется перевести что-то медицинское, обсудить лечение или проконсультироваться с индийским коллегой по поводу необходимых лекарств или назначений. Но Катя поехала одна – Гопал пообещал Моисееву, что первый визит всегда чисто формальный и Олег Борисович может спокойно заняться другими важными делами, никаких обсуждений на медицинские темы не намечалось. А может, и вовсе не поставил его в известность.

Но надо же такому случиться именно сегодня! Ведь я уже несколько месяцев набирался храбрости и, наконец, решился сделать Линде предложение. Нынче утром я позвонил ей и напросился в гости.

Катя и отправилась одна, без доктора, только с водителем. Они еле-еле продирались по загруженным дорогам, лавируя между автобусами, скутерами, коровами, легковыми автомобилями и пешеходами. Иногда у них на пути попадались буйволы и верблюды, а Катя все ждала слонов – почему бы и нет, для полной картины?

Тротуаров на дорогах вообще не существовало, поэтому вся эта фыркающая, ревущая и кричащая толпа без малейшего порядка и рядности, чуть продвигаясь, колыхалась на проезжей части, расталкивая друг друга, и останавливалась только на светофоре. Светофоры, кстати, тоже были редкостью, по большей части транспортом управляли полицейские. Стояли посередине дороги и махали жезлом по своему усмотрению, в основном не избавляя от пробок, а создавая их. Из каждой машины обязательно торчала чья-то «говорящая» рука, показывая направление, куда машина едет. Указателем поворота не пользовался никто – только рукой! Направо-налево – это было понятно – высовывай руку и маши, если хочешь обогнать – гуди, не хочешь пропускать – высунь руку ладонью к спешащей машине. Вот и весь дорожный язык, который прекрасно развивает человеческое общение. Главное – побольше сигналить, это, в конце концов, просто весело! Так Катя и провела час туда, час обратно, в зашкаливающем шуме по адской, раскаленной, почти дымящейся дороге.

– В десять часов, – сказала мне Линда, мило улыбаясь с экрана видеофона. Она прекрасно знала, о чем я намерен вести речь. Ну, а если Линда говорит «в десять», значит, в десять.

Кабинет доктора располагался на зеленой улице, в маленьком садике, как оказалось, рядом с кабинетом его жены-гинекологини, дверь в дверь, он сам похвастался. Жили они, видимо, там же, но вход в их владения находился со стороны внутреннего дворика, и рабочая зона была четко отделена от жилой. Чья-то мама – его или ее, – воспользовавшись продыхом в муссонах, сидела, мерно покачиваясь у входа на кресле-качалке, не то как охранница, не то как любопытная Варвара, не то как часть обстановки, безучастно следя за движением незнакомцев, приходящих на прием. Видимо, это было единственным ее развлечением. Она улыбнулась не сильно наполненным зубами ртом и закачала головой, как китайский болванчик, слева направо, вроде как здороваясь или негодуя.

Поймите меня правильно: я вовсе не хочу сказать, что Линда чересчур взыскательна или стервозна. Ничего подобного. Но пунктуальность – её пунктик. Конечно, всему виной работа. Линда – диспетчер вагонеток-рудовозов. Водят эти вагонетки роботы, а значит, они ходят точно по расписанию. Если вагонетка запаздывает, её никто не ждет. Как бы само собой разумеется, что она захвачена каким-то другим Проектом и уже подорвала себя бомбой.

Служанка завела Катю в кабинет и оставила, тоже покачав для верности головой. Головой в Индии качали все, не кивали при встрече или в знак согласия, а именно качали, прижимая сомкнутые ладошки к груди. И привыкнуть к этому обычаю заняло тоже какое-то время, сначала вообще казалось, что все поголовно с Катей несогласны.

Проработав диспетчером три года, Линда, конечно же, малость тронулась умом. Помнится, однажды, когда мы только-только начали встречаться, я пришел к ней домой с пятиминутным опозданием и застал Линду в истерике. Она думала, что меня убили. Ей просто не пришло в голову, что опоздать можно и по менее зловещей причине. А когда я рассказал, почему задержался (порвался шнурок на ботинке), Линда так обиделась, что четверо суток не разговаривала со мной.

Дверь с улицы осталась открытой, и легкая, похожая на марлю белая ткань весело играла на сквознячке. Катя огляделась. Все как у всех врачей – рабочий стол с двумя креслами, книжный шкаф с однотипными книгами и папками и крошечный кофейный столик с массивным старым черным телефоном, не современным, каким-нибудь цветным, а именно старым, эбонитовым. Посередине кабинета островом возвышалась кушетка, необычно высокая, словно доктор здесь делал операции с доступом к пациенту со всех сторон. К кушетке вела крошечная лесенка из двух ступенек, иначе залезть на нее было бы проблематично.

До сих пор я как-то умудрялся сохранять благодушие, несмотря на ежедневные мелкие огорчения. Даже пока я поглощал яичницу (я не мог выбросить ее: это яйцо было моим утренним пайком, а я изрядно оголодал) и торопливо завешивал шторой зиявшее лучезарной прозрачностью окно на своем сто пятьдесят третьем этаже, я неустанно повторял заготовленные речи и мучительно выбирал самую действенную.

Стены невозможно белого кабинета доктора Гопала были сплошняком завешаны какими-то незначительными дипломами и второсортными благодарностями, Катя успела прочитать одну такую грамоту – за участие в олимпиаде по биологии на третьем курсе института, и не какое-то там место, а просто за участие, – такие, наверное, выдавали всем подряд, чтобы не обидеть. Дальше она читать не стала – Гопал пришел сразу, но про эти грамоты все было более или менее понятно.

У меня была припасена бытоустройственная версия: «Милая, кажется, на семьдесят третьем уровне сдается неплохая временная квартирка». Была и романтическая: «Дорогая, я сейчас без тебя жить не могу. Я люблю тебя безумно и временно и хочу разделить с тобой отрезок жизни. Ты станешь моей на такой-то и такой-то срок?» Я заготовил даже практично-деловую версию: «Линда, мне понадобится жена на год-другой как минимум, и я хочу провести это время только с тобой».

– Хелло-хелло-хелло-о-о-о, май дарлинг, – сказал доктор, потирая руки и приглашая ее сесть, – как мы себя чувствуем? Выглядите вы, во всяком случае, намного свежее, цвет лица уже почти пришел в норму, уже не такая серенькая, как в больнице. Такие красавицы не должны долго болеть, они обязаны радовать окружающих! – торжественно сказал он, завращал выпуклым глазом и ощерился. Тот, другой, снулый и усталый, продолжал сочиться. Катя удивилась, в больнице на улыбки он был достаточно скуп, а тут на тебе – она увидела почти все зубы, которые ему придали не шарма, а жути.

Вообще-то я любил Линду не временно, а гораздо основательнее, хотя не мог бы признаться в этом ни ей, ни, тем паче, посторонним людям. Но, даже будь мы генетически желательны (а мы таковыми не были), все равно Линда слишком дорожила свободой, ревниво оберегала свою независимость и не согласилась бы ни на какой брачный союз, кроме ВиБ (временный и бездетный).

Катя начала что-то сбивчиво объяснять, что живот вроде получше и уже не так тянет, что по вечерам она выходит гулять и силы немного появились, но видно было, что доктор слушает вполуха, рассеянно рассматривая крутящийся фен и часто подтирая носовым платком пот, который крупными каплями снова и снова выступал у него на лбу.

– Уэлл-уэлл-уэлл, – снова скороговоркой произнес он. – Разговоры – это прекрасно, но пора преступить к осмотру, он скажет нам гораздо больше, уверяю вас! – Он указал на кушетку и пошел к умывальнику сполоснуть руки.

Короче, я репетировал все версии, хотя и понимал, что, когда настанет время говорить, язык мой, вероятно, прирастет к нёбу, и в самом лучшем случае я сумею лишь буркнуть: «Пойдешь за меня?» Попутно я бился с «молнией» и кондиционером. Но все-таки ухитрился покинуть свое жилище без пяти минут десять.

Линда проживала на сто сороковом, всего в тринадцати этажах от меня, и я никогда не тратил на дорогу больше двух-трех минут. Так что из дома я вышел, можно сказать, загодя.

В комнату каким-то образом влетел крупный шумливый жук и стал неистово носиться туда-сюда, яростно жужжа и разгоняясь с невероятной силой, словно пытаясь протаранить стену, чтобы попасть обратно на волю. Катя, увернувшись от жука, взошла на ложе. Гопал с довольно масляной улыбкой стоял уже наизготове и даже галантно помог ей прилечь. Приспустив девичью юбку чуть больше, чем того требовал осмотр, он начал месить живот, словно тугое тесто, которое необходимо было размять. Воспаленные кишки оставались еще слишком чувствительными и не готовыми после болезни к такой агрессии, но Гопал все впивался и впивался в них пальцами, словно хотел пролезть под кожу. Катя заерзала и застонала, стало действительно больно. Она удивленно посмотрела на врача, но тот словно ничего не замечал, сладострастно закинув голову и прикрыв разномастные глаза. Катя терпела из последних сил – живот снова, как и прежде, заныл.

– Больно, не надо так сильно, пожалуйста, – попросила она. Доктор очнулся, словно пробудился от какого-то своего сна, открыл глаза и заулыбался.

Но лифт не пришел. Я нажал кнопку и подождал. И произошло нечто непонятное: ничего не произошло. Прежде лифт всегда приходил спустя самое большее тридцать секунд после нажатия на кнопку. Мой этаж был полустанком его обслуживал лифт, который курсировал между сто тридцать третьим и сто шестьдесят седьмым этажами, где можно было пересесть либо на другой местный лифт, либо на экспресс. Значит, наш лифт сейчас находился не более чем в двадцати этажах от меня, да и до часа «пик» ещё далеко.

Я снова нажал кнопку и опять подождал, потом взглянул на часы, и оказалось, что уже без трех минут десять. Прошло целых две минуты, а лифта нет как нет! И, если он не появится сию же секунду, я опоздаю!

– Окей-окей, – пообещал он, слегка ослабил хватку и, с пристрастием взглянув на пациентку, вдруг впился руками в грудь так, что Катя села, вскрикнув от боли и неожиданности. Доктор Гопал вздрогнул – реакция ему не понравилась, даже не то что не понравилась – сильно удивила. Он уложил Катю снова и улыбнулся, как чудовище из какого-то фильма, название которого не припоминалось. – Амеба, видите ли, такая маленькая тварь, которая может создать абсцессы в любом органе человека. – Улыбка Гопала растянулась почти от уха до уха. – И грудь не исключение. Вы же не хотите, чтобы где-то образовались амебные поселения? – сказал он слащаво, и у него на лбу снова появилась испарина. – Надо все досконально проверить… Все-все… – И вдруг посмотрел на Катю так, что сердце ее закатилось в пятки, хотя она все еще лежала и сердцу проделать такой путь было довольно сложно. – Амеба, знаете ли, такая гадость, которая находит малейшую лазейку в слизистой оболочке толстой кишки и попадает в кровоток. – Гопал, заговаривая зубы и совсем не по-врачебному глядя на пациентку, снова стал мять бедной Кате грудь. Одновременно он поглядывал на живот и туда, вниз, куда уж точно не хотелось его подпускать. – Так, о чем это я… Так вот… По кровеносной системе, – усердно продолжал, словно по учебнику, доктор, – они могут достигнуть мозга, печени, легких, вызывая новые внекишечные патологии: абсцесс печени или мозга, перитонит, плевропульмонарный абсцесс, то есть легких, повреждения кожного покрова и даже, – Гопал поднял вверх кривоватый палец и нервно сглотнул, – гениталий… – И он снова хищно улыбнулся.

Лифт не появился.

Я не знал, что мне делать. Ждать, в надежде, что он все-таки придет? Или вернуться домой, позвонить Линде и предупредить, что я задерживаюсь?

Осмотр гениталий после амебной дизентерии ну уж точно никак не входил в Катины планы, тем более что врач уже и так довольно откровенно на нее поглядывал, намекая на то, что почему бы этой милой русской девушке не принять на его территории его правила игры? Что тут такого? Это же Индия, страна оранжевых цветов, жаркого солнца, сказочных чудес и камасутры, наконец. Надо воспользоваться, расширить, так сказать, свой кругозор за счет его большого опыта и неутомимого сладострастия. И то, что жена находилась где-то поблизости и могла войти в кабинет в любую секунду, тоже неимоверно его возбуждало. Он на секунду ослабил свои активные действия в области груди пациентки и решительно запустил руку ей под юбку, скользнув под резинку трусов. Катя вспыхнула, резко села на кушетке, прищемив руку Гопала, и зыркнула на него так гневно, что доктор попятился.

Прошло ещё десять секунд. Лифта все не было, и тогда я решил действовать по второму варианту. Я бросился к своей двери, приложил к ней большой палец и, вбежав в квартиру, набрал номер Линды. Вспыхнул экран, и на черном фоне появились белые буквы: «НОМЕР ОТКЛЮЧЕН ПО ЛИЧНЫМ СООБРАЖЕНИЯМ».

– Гениталии мы пока оставим в покое, доктор Гопал! А о вашей компетентности я обязательно поговорю с доктором Моисеевым! И уж точно мне больше не захочется приезжать к вам на осмотр, – холодно произнесла Катя, вставая и поправляя блузку с юбкой. Взгляд у нее стал жестким и резким, словно ей не принадлежащим: – Почему вы сказали доктору Моисееву, что этот прием будет формальным, без осмотра? Или то, что было, осмотром не считается? – Катя стояла около выхода, багровая от удивления и брезгливости – врач, он же врач, как он мог, как такое вообще возможно? – Придется сообщить ему подробности этого, так сказать, осмотра!

Господи, ну конечно! Ведь Линда ждет меня под дверью. Она знает, что я намерен ей сказать, и заранее отключила телефон, чтобы нам никто не помешал.

Темное лицо индийского врача попыталось побледнеть, но получилось это плохо, прямо как у домашнего Катиного хамелеончика, – вместо бледности вылезла серость. Резко и обреченно запахло камфарой, запах которой постоянно окутывал Гопала, но тут испуг, видимо, спровоцировал сильный камфарный выхлоп.

Я в панике вылетел из квартиры, подбежал к створкам лифта и всем телом навалился на чертову кнопку. Даже если лифт придет сию же секунду, я все равно прибуду к Линде с минутным опозданием.

– Мэм, вам что-то не то показалось, все было в рамках протокола, уверяю вас, я, то есть протокол… – сбивчиво пытался объяснить Гопал. – Я и хотел вам предложить не засчитывать этот осмотр, поскольку это действительно чистая формальность, чистая формальность. – Он попытался было улыбнуться, только еще больше запутался. – Э-э-э-э-э-э… Видите ли… Как вам сказать… Ничего важного. В общем, в следующий раз вы можете прийти совершенно бесплатно, я после осмотра понял, что вам уже намного лучше и вы можете рассчитывать на полное выздоровление…

Но лифт не пришел.

– Прекрасно. – Катя быстро направилась к играющей на ветру занавеске. – Думаю, компетенции у доктора Моисеева будет вполне достаточно, чтобы понять, правильно ли вы меня лечили, ушла амеба или нет, и сделать соответствующие выводы. До свидания!

Я готов был выть от ярости, тем паче что безлифтье венчало целую череду сегодняшних досад и неурядиц. Чаша переполнилась. Я впал в бешенство и успел отвесить дверце лифта три хороших пинка, прежде чем понял, что наношу ей куда меньший ущерб, чем самому себе. Я бросился обратно в свою квартиру, в гневе хлопнул дверью, схватил телефонный справочник, отыскал номер транзитной службы, набрал его и приготовился прореветь свою жалобу так, чтобы меня услышали на третьем уровне подподвала.

Поблекший доктор Гопал попытался откинуть летающую занавеску, но только смешно и неловко в ней запутался. Катя кивнула на прощанье старушке, все так же сидевшей в саду на качалке, и та ответила ей безразличным и немигающим взглядом. Ей было все равно.

Но на экране появилась надпись: «ЗАНЯТО».

Про гадостное поведение доктора Гопала Катя мужу не сказала, решив, что и так хорошо того приструнила, ведь терять клиентов из советского посольства ему вряд ли бы захотелось. Да и лишние разговоры на этот счет были ни к чему. Зная характер Дементия, скандала было не избежать – он бы обязательно придумал план, чтобы лишить Гопала если не практики, то значительно уменьшить его доходы – а что, сказал бы он, каждый должен отвечать за свои поступки. И, начав эту войнушку, было бы уже не остановиться, все его силы и возможности направились бы на глупую месть, работа бы застопорилась, да и отношения напряглись. А понимая подлую людскую природу и скучную непроветриваемую атмосферу в закрытом посольском городке, любые слухи и сплетни были бы восприняты на ура, проверенные или нет – неважно. И начались бы домыслы, обсуждения, взгляды, хмыканье, гипотеза обросла бы несуществующими подробностями, постепенно превращаясь в быль, тотчас бы нашлись ясновидящие – «я ж вам говорила!» – и свидетели несуществующей измены. И сколько было бы слов, сказанных напрасно. Пусть даже все эти гадкие эмоции через какое-то время прошли бы, то, что они натворили, все равно б осталось и из этого вышла бы долгая песня с припевом.

Лишь с четвертой попытки я, наконец, дозвонился до какой-то затырканной на вид дежурной и заорал:

Нет, такого допускать было нельзя. Но ведь как-то надо было поставить в известность Моисеева… Но как сказать и что… Катя долго маялась и в конце концов решила, что врач посольства все-таки должен быть в курсе таких эпизодов. Решила начать издалека. Случай представился прямо на следующий же день после эпизода – Моисеев заехал проверить Катерину после выписки из больницы.

– Меня зовут Райс! Эдмунд Райс! Я проживаю на сто пятьдесят третьем этаже! Я только что вызвал лифт, а он…

Он вошел с чемоданчиком, в котором чего только не было, настоящий походный госпиталь: от обычного советского йода до сухой сыворотки против укуса кобры, десятки разных скляночек, тюбиков и баночек, ванночки для кипячения шприцев и иголок, таблетки всех видов и мастей, скальпели и трубочки – короче, всего в избытке. Катя как несостоявшийся врач обожала рассматривать начинку чемоданчика, но Моисеев трогать ничего не разрешал.

– Питание лифта отключено, – как по-писаному оттарабанила дежурная.

– Ну как, дома лучше? – с ходу спросил он, зная ответ. – И вид совершенно другой! Вон какая розовенькая уже, сразу видно, жизнь налаживается! Дай-ка я на всякий случай живот пощупаю.

Но ей не удалось сбить меня с толку дольше чем на секунду.

Руки у него были быстрые и легкие, он порхал ими над животом, почти не касаясь, но все, что надо, понял.

– Кишки приходят в норму, сильного вздутия уже нет. Осталось пока напряжение в районе ободочной, да и синдром раздраженного кишечника никто не отменял. Все идет своим чередом. Подержи какое-то время диету, чтобы не расстраивать живот, и все вскоре забудется как страшный сон.

– Отключено? Как это – отключено? Лифты не отключают! – заявил я.

– А к Гопалу ездить надо? – спросила Катя.

– Мы возобновим обслуживание, как только сможем, – отчеканила дежурная. Мои вопли отскакивали от нее, как излучение – от силового экрана Проекта.

– Зачем? – удивился Олег. – Он свое дело уже сделал, теперь твой организм сам поработает.

Я сменил тактику. Сначала я с важным видом набрал в грудь воздуху и немного успокоился, а потом спросил тоном вполне разумного существа:

– Я была у него вчера в кабинете. Он сказал приехать… – Катя не понимала, как подступиться к разговору.

– Вас не слишком затруднит объяснить мне, почему было отключено питание лифта?

– Извините, сэр, но это…

Моисеев, почуяв некоторую неловкость в Катиных словах, внимательно посмотрел на нее, сдвинул брови и сказал:

– Стоп, – сказал я. Совсем тихо. Она умолкла и принялась таращиться на меня. Прежде дежурная лишь слепо пялилась в экран и долдонила ответы, будто попугай. Но теперь, наконец, взглянула на меня. Я тотчас воспользовался этим обстоятельством и совершенно спокойно, как человек мыслящий, заявил ей: – Позвольте кое-что вам сообщить, мисс. Позвольте сообщить, что, отключив питание лифта, вы и ваши сослуживцы поломали мне жизнь.

– Так, что случилось? Давай выкладывай!

Дежурная разинула рот и захлопала глазами.

– Поломали жизнь?

В спальню всунулось любопытное лицо Дементия:

– Чай уже на столе. Вы скоро осмотритесь?

– Вот именно, – ответил я и, решив, что теперь – самое время, опять набрал в грудь воздуху, ещё медленнее, чем в первый раз. – Я направлялся к нежно любимой мною девушке, чтобы сделать ей предложение. Эта девушка само совершенство, со всех точек зрения, кроме одной. Вы меня понимаете?

– Да, скоро будем, дай нам еще пару минут, – попросил Олег.

Дежурная изумленно кивнула. Судьба свела меня с романтической натурой. Правда, я был слишком озабочен своими неурядицами и не заметил этого.

Дементий скрылся за дверью, а Олег снова внимательно посмотрел на Катю.

– Вчера ездила к нему… Он сказал, что невыгнанная амеба может застрять в печени, мозге и даже вызвать аппендицит.

– Во всех отношениях, кроме одного, – повторил я. – Есть у неё один маленький изъян. Она зациклена на точности. Мы должны были встретиться ровно в десять, но я опоздал! – Я занес руку и потряс кулаком перед экраном. – Вы понимаете, что натворили, отключив питание лифта? Теперь она не то что женой, а даже собеседницей моей не станет!

– Ну и что? А ты при чем? Тебя прекрасно пролечили, при чем тут твои мозги? – Моисеев пока не очень понимал, в чем проблема.

– Пожалуйста, не кричите, сэр, – испуганно попросила дежурная.

– А еще он сказал, что при амебиазе надо проверять грудь и, извини, гениталии. Я себя чувствовала вчера, как… – Катя попыталась найти сравнение, но у нее ничего не получилось. – Отвратительно, короче! И ведь не поспоришь, он же врач! Когда он трогал меня за грудь, я терпела, мало ли, может, и вправду надо проверить, но когда с ухмылкой полез в трусы…

– Я не кричу!

– Какая же он скотина! – выпучил глаза Моисеев. – Ничего себе… Не могу сказать, что это для меня большая неожиданность, за ним и раньше замечалось довольно непрофессиональное поведение. Н-да, будем считать, что ты отделалась легким испугом, – Олег сразу посуровел.

– Сэр, мне очень жаль. Я понимаю ваши…

– Я чуть ли не обделалась легким испугом! – пыталась было пошутить Катя. – Наехала на него, пригрозив, что все тебе расскажу и он потеряет советских клиентов.

– Понимаете?! – взревел я и затрясся от ярости, утратив дар речи.

– Больше он… ничего не предпринимал? – осторожно спросил Олег.

Дежурная заозиралась по сторонам, потом подалась поближе к экрану, продемонстрировав декольте, которого я по рассеянности не заметил, и проговорила вполголоса:

– Ты спрашиваешь, не изнасиловал ли он меня? – Катя уже называла вещи своими именами. – Нет, конечно, я ж в разуме! А он вообще с пламенным приветом! Рядом кабинет его жены, которая ходит туда-сюда, все двери настежь. Представляешь, насколько надо быть безголовым! Он словно специально. Хотя мог спокойно и на меня все свалить, если б она появилась.

– Нам нельзя разглашать эти сведения, но вам, так и быть, скажу, чтобы вы поняли, почему мы были вынуждены отключить питание. Конечно, ужасно, что у вас все разладилось, но дело в том… – Она подалась ещё ближе и почти коснулась экрана носом. – Дело в том, что в лифте сидит лазутчик…

Пришел мой черед вытаращить глаза и разинуть рот.

– Сволочь! Никакой врачебной этики! Да и человеческой тоже! Тут многие местные на половухе повернуты, я давно заметил, никакого понятия, что и когда можно делать, никаких тормозов! И все, видите ли, оправдывают культурой и историей. Настало время тотального бесстыдства! Слов нет! А ты Дементию об этом инциденте сказала? – спросил Олег, взглянув на дверь.

– Что?

– Нет, и в этом еще одна проблема. Хотела сначала сказать в приступе дурной правды, но подумала, что всем будет только хуже. – Катя в двух словах привела ему доводы, и Олег с ними, в принципе, согласился.

– Лазутчик. Шпион. Его засекли на сто сорок седьмом этаже, но схватить не успели: он юркнул в лифт. Протиснулся между створками. Однако армия предпринимает все возможное, чтобы извлечь его оттуда.

– Ты права, всех не переделаешь, каждый испорчен в меру своих возможностей, и Дементий, узнав про Гопала, начнет всеми силами бороться, чтобы насытить свою неукротимую тягу к поиску справедливости, на что времени уйдет немерено, согласен. Я с Гопалом жестко поговорю и, конечно же, обращаться к нему больше не буду, уж поверь. Дядя с дурной репутацией.

– Разве это так уж сложно?

– Фух, прям камень с души! Так это, оказывается, тяжело и гадко… А сказала тебе – легче стало.

– Он включил ручное управление, и теперь мы не можем ничего сделать. Как только кто-то пытается влезть в шахту, шпион норовит раздавить его лифтом.

И они пошли пить чай: Катя – забыв про Гопала и решив, что эта глава ее жизни останется неопубликованной, а Олег – взвалив на себя эту ношу и обдумывая план действий по нейтрализации Гопала.

Все это звучало совершенно невероятно.

– Раздавить лифтом?

Письмо Феликсам из Дели, 6 ноября 1983 года:

– Он гоняет лифт вверх-вниз, – объяснила дежурная. – И норовит раздавить всякого, кто лезет к нему.

«Феликсы, любимые!
Как вы там?
Что новенького?
Как дети? Как взрослые?


– Ага… – молвил я. – Тогда это, похоже, надолго…

На этот раз дежурная подалась так близко, что даже в своем нынешнем состоянии я не мог не заметить её декольте, и зашептала:

Расскажу пока про нас. В новый дом мы уже давно переехали, но в связи с моими больничными делами и болячками Демка запустил все дела по хозяйству… Теперь, когда меня выпустили из заточения, мы сразу же начнем его обживать. Мебели у нас, правда, маловато, а одна комната пока совсем пустая. Там я решила устроить “музей”! Понавешаю что-нибудь, украшу стеночки всякими милыми сувенирчиками и буду проводить экскурсии! Или сама на них ходить! Так что и от вас тоже жду какой-нибудь пустячок, пришлите мне с мамкой, когда поедет, финтифлюшку в музей, чтобы я смотрела и радовалась!

– Военные опасаются, что придется брать его измором.

– О, нет! Только не это!

Погода хорошая, в смысле прекрасная, прохладненько ночью и не очень жарко днем, короче, жить можно. А я что-то несколько дней подряд отсыпалась и отлеживалась неизвестно почему, и вот наконец отлежалась, встала на ноги и принялась помогать Деме по работе, езжу с ним на интервью, печатаю, дозваниваюсь до Москвы и т. д. Оператор наш приболел, поэтому съемок какое-то время не будет. Летел он к нам с юга Индии из командировки, и в воздухе ему вдруг стало совсем плохо – сердце, давление 130 на 120 (я даже не знала, что такое давление бывает), потерял сознание, и его еле откачали, и то благодаря тому, что среди пассажиров оказались врачи какой-то делийской больницы! В общем, мало того, что инфаркт, так еще и кровотечение из язвы размером в пять копеек. Потерял, бедняга, литра полтора крови, ему в больнице перелили, а через двое суток температура скакнула до 41 градуса! Оказывается, перелили ему кровь какого-то малярийного индийца… Тяжелейшее состояние… Представляете, какой букет у мужика… Ездили к нему каждый день, навещали, так совсем подохнуть можно, жуть какая-то. Но сейчас уже очухался, пошел, тьфу-тьфу, на поправку.
Танюшка, и еще большая просьба: ты смогла бы провернуть мне облепиху с сахаром, маленькую баночку, она мне нужна после болезни как лекарство, а то я уже столько антибиотиков съела, что просто жуть, – полтора месяца по шесть таблеток в день! Только не вареную, а свежую, ладно? А чтоб не скисла, наверное, сахара побольше, что ли… Только домашним не открывайте мои больничные секреты, они до сих пор ничего не знают. Вот и все мои послеболезненные дела! Передавайте всем большой привет!
Крепко целую, ваша Катя!»


Дежурная скорбно склонила голову.

Зверинец

– Мне очень жаль, сэр, – сказала она, покосилась куда-то вправо и тотчас выпрямилась. – Мы-возобновим-обслуживание-как-только-сможем… Щелк. Экран погас.

Снова зарядили муссоны, наводя тоску и скуку. Вечный стук тяжелых капель по крыше сопровождал круглые сутки, почти без перерывов. Наоборот, когда случались перерывы, это настораживало. Звук дождевого шелеста вошел в привычку, стал местным фоном на долгое время. На психику это, конечно, влияло сильно, и выдержать этот вечный дождь сухопутным жителям Восточно-Европейской равнины помогала разве что работа, которая шла своим чередом и нравилась безмерно – Дементия просто распирало от счастья и количества свалившихся на него настоящих дел. Редакция международного вещания требовала два материала в неделю, и в сроках он был всегда предельно аккуратен. А дождь – ну что дождь – просто приложение к работе.

Минуту-другую я сидел и переваривал услышанное. Лазутчик в лифте? Лазутчик, сумевший незамеченным добраться до сто сорок седьмого этажа?! Да что, черт возьми, случилось с нашей армией? Если она так расслабилась, значит, Проект обречен, и никакой силовой экран его уже не спасет. Кто знает, сколько ещё шпионов сумело тайком проникнуть к нам?

Катя, как могла, помогала мужу – просматривала утренние газеты, выискивая, на что обратить внимание, редактировала статьи и слушала, как Дементий диктует текст по телефону. Она всегда старалась быть рядом в это время и внимательно следила за каждым его словом, выполняя функции выпускающего редактора. Да и Дементий был не прочь приобщить жену к работе, чтобы та не заскучала от безделья: брал на встречи, митинги, выставки, а потом еще и требовал с нее письменный отчет, чтобы была в тонусе. Катя старалась, пыхтела над каждым словом, снова училась, вникала в смысл, ведь эти тексты так были непохожи на те дурацкие диалоги, которые она составляла в Москве.

До сих пор я воспринимал осадное положение, при котором мы все живем, как нечто нереальное. В конце концов, Проект наглухо закупорен и совершенно самодостаточен. Его никто не покидает, да и внутрь доныне никто не проникал. Мы – нация высотой в двести этажей, и опасность, грозящая нам со стороны других проектов, всегда казалась мне (подозреваю, что и большинству народа тоже) совершенно несерьезной. Ну, угонят иногда вагонетку. Или шпион полезет в здание, а его пристрелят. Или наши разведчики выедут из Проекта на защищенной от излучения машине, чтобы пробраться в другой проект и выяснить, какие козни против нас строят в его стенах. Мало кто из этих разведчиков возвращается обратно. Зато вагонетки почти никогда не пропадают. В общем, внутри Проекта течет полнокровная жизнь, и мы нечасто задумываемся об угрозе извне. Так, брезжит что-то на задворках сознания, но и только. В конце концов, эта внешняя угроза существует уже несколько десятилетий, с тех пор, как кончилась Неблагородно-Благородная Война, как её назвал доктор Килбилли.

Дементий закончил диктовать и теперь внимательно слушал, как стенографистка перечитывает текст.

Доктор Килбилли, автор «Истории переходного периода Проекта», придумал названия всем большим войнам ХХ столетия. У нас были Чернознатная Война, Расистская Нерасовая Война и, наконец, Неблагородно-Благородная Война. Разумеется, в других учебниках эти войны называли первой, второй и третьей мировыми.

– Спасибо, все правильно, Леночка. Да, и еще одна просьба. Позвоните, пожалуйста, нашим, передайте привет и скажите, что у нас все хорошо, все здоровы… – Дементий улыбнулся ее ответу. – Везет же людям… А у нас плюс тридцать четыре и дождь стеной, никак муссоны эти не кончатся. Да нет, вам только кажется, что благодать. Ходишь, как в турецкой бане, постоянно мокрый… Спасибо! Когда вызывать будете? Хорошо, до свидания, тогда до субботы, – и повесил трубку. Телефон беспомощно звякнул. – Отделался легким испугом, два раза не пришлось перечитывать, связь сегодня была на удивление хорошая. А то с прошлого раза горло еще побаливает, так орал. – Потом задумался на секунду, посмотрел на дождь и мечтательно произнес: – А в Москве настоящее бабье лето… А здесь и за дверь не выйдешь… То жара, то дождь стеной.

Если верить доктору Килбилли, возведение проекта стало итогом стечения многочисленных обстоятельств, самыми важными из которых были демографический взрыв и Договор в Осло. Демографический взрыв, понятное дело, означал, что народу все прибывало, а жизненного пространства не прибавлялось. Вот почему за каких-нибудь сто лет (очень быстро по историческим меркам) жилищное строительство стало совершенно другим, и дома начали расти не вширь, а ввысь. На пороге ХХ века большинство людей жило в крошечных хижинах высотой от одного до пяти этажей, но к двухтысячному году уже все население Земли сидело в проектах. С самого начала кое-кто предпринимал робкие попытки сделать эти проекты чем-то большим, нежели просто жилые дома. К середине века в проектах (их ещё называют многоэтажками и кооперативами) появились рестораны, магазины, детские сады, химчистки и тьма-тьмущая всяких иных служб. Ну, а на исходе столетия проекты стали совершенно автономными. В подподвалах на гидропонике выращивались овощи, целые этажи были отведены под школы, церкви, заводы. Если в пределах проекта не залегали никакие полезные ископаемые, наружу посылали управляемые роботами вагонетки.

Да, выходить в муссоны из дома оказалось довольно опасно. Стоки часто забивались листвой, вода поднималась, а змеи очень любили в ней поохотиться и порезвиться. Прямо перед большой стеклянной дверью гостиной лежал крохотный садик, всего-то метров десять квадратных площадью, так вот в нем вечно кто-то копошился и ползал, трава под кустами шуршала и шелестела, хорошо хоть сторож лужайку побрил практически налысо, чтобы противник был виден сразу. А когда пятачок затопляло, в ту сторону вообще было страшно смотреть – Катя пару раз там видела змей, может, и не самых ядовитых, но размера приличного, с хороший ремень. Намного спокойнее за ними было наблюдать из окна, кто их знает, что им взбредет в голову, – береженого Бог бережет. А они вовсю резвились, переплывали лужайку туда-сюда и находили в этом какое-то свое удовольствие и смысл. Еще в этом уединенном садике жили ящерицы, довольно порядочное количество, среди которых, как выяснилось, была одна маленькая, опасная, но и самая красивая – краснохвост. И вдобавок, что уж совсем смешно, – пара огромных, диких, не протравленных вовремя тараканов, романтично свивших гнездо на дереве, как птички, видимо, в ожидании тараканят. Иногда к трем вечно цветущим здесь растениям залетали еще и крохотные колибри.

Так и жили. А все из-за демографического взрыва. И договора в Осло.

Но больше всех Катю с Дементием радовал молодой хамелеончик, совсем еще подросток, постоянно застывающий на ветке в нелепой позе и в нелепом цвете и не понимающий еще, что такое мимикрия и как ею пользоваться. То ли он недавно вылупился из яйца, то ли его принесла кукушка или аист, неизвестно, но однажды Катя заметила среди листьев туго закрученный мощный хвост, а по нему взглядом добралась и до хозяина. Хамелеон, похоже, еще не набрался опыта или не отпугивал никогда настоящих врагов, а может, просто страдал от одиночества и хотел, чтобы его наконец заметили. Зачем всю жизнь прятаться, подлаживаться, скрываться? Видимо, это был революционный хамелеон. Или просто неопытный подросток. Он лениво выползал на ветку, хватался за нее хвостом, но по цвету был в этом подготовительном периоде обычной серой мышкой, скромной такой, грязно-песочного оттенка. Зацепившись и проверив несколько раз надежность захвата своего хвоста, он заболевал желтухой, хоть и длилось это совсем недолго. Видя, что на него все равно мало кто обращает внимание, зеленел от злости. Затем начинал светлеть, светлеть, светлеть, чтобы вдруг – р-р-раз! – и резко залиться румянцем, а потом побагроветь от ярости. С зеленым, желтым и красным все было в полном порядке – хамелеон репетировал этот светофор довольно часто и совершенно без нужды, сидя на скромной темной ветке. Совсем плохо дело обстояло с синим. Этот цвет совершенно ему не давался, видимо, потому, что был верхом хамелеоньего искусства, поэтому-то и недоступным для молодежи. А малыш честно старался добиться своего – казалось даже, что он пыхтит от напряжения, пытаясь хоть какими-то местами на мгновение стать синеньким. Но только бурел, грязнел, изредка голубел какой-то частью тела и уходил, сконфуженный, в глубь листвы. Дождь он не любил.

Насколько я понимаю, когда-то на Земле шла ожесточенная борьба между двумя группами ныне прекративших существование государств (это нечто вроде проектов, только они были не вертикальные, а горизонтальные), и обе группы имели атомное оружие. В преамбуле Договора в Осло говорилось, что атомная война немыслима, но, если кто-то все же помыслит о ней, то применять можно только тактические ядерные заряды, а стратегические – ни-ни (тактические заряды используются для уничтожения живой силы противника на поле боя, а стратегические – чтобы гробить мирный люд в тылу). Странное дело, но, когда кому-то пришло в голову повоевать, обе стороны решили соблюдать Договор в Осло и не бомбить проекты. Разумеется, вояки возместили это неудобство, применяя тактическое ядерное оружие, где надо и не надо, и после войны почти вся Земля стала радиоактивной и опасной для жизни. За исключением проектов. Во всяком случае, тех из них, которые успели огородиться силовыми экранами, изобретенными перед самым началом боевых действий и способными отражать радиоактивные частицы.

Колибри, те чувствовали себя совершенно свободно в насыщенном влагой воздухе, на лету уворачиваясь от крупных дождевых капель. Эти бабочкоподобные птички постоянно были при деле – совали свой длинненький, чуть загнутый на конце клювик в цветы, пили нектар, закатив глазки, и бесшумно перелетали к следующему цветку. В отличие от мучающегося дурью хамелеона эти крошки выглядели вполне работящими.

Но, поскольку в ходе Неблагородно-Благородной Войны была нарушена уйма других договоров, после её окончания никто уже толком не знал, где свои, а где чужие. Вполне возможно, что вон тот проект на горизонте союзник. Но это ещё бабушка надвое сказала. А население того проекта тоже знать не знало, враги мы или друзья. Казалось бы, чего проще – возьми и спроси. Ан-нет, слишком опасно: можно выдать себя.

Микроджунгли забавляли Катю, каждый день приносил что-то новое, до сих пор невиданное – ну просто райское место! В этом огромном природном «телевизоре» передачи переключать было невозможно, да и картинку поменять тоже, но радости этот вид доставлял достаточно, и именно в муссоны, когда было за кем понаблюдать. Катя садилась в кресло напротив окна, и ее личная передача «В мире животных» начиналась. Не хватало только Николая Дроздова и любимой музыки с летящими журавлями.

Вот так и живем, и мало что напоминает нам об угрозе извне. Политика Вечной Бдительности и Мгновенной Готовности отдана на откуп армии, а всех остальных – простых обывателей – это вообще не колышет.

Но вот в лифте завелся лазутчик. Меня передернуло при мысли о том, что ему удалось так глубоко проникнуть в наши оборонительные порядки. А ведь следом за ним, возможно, лезут другие, и поди угадай, сколько их. Да и стены защищают нас, лишь пока все потенциальные недруги находятся снаружи.

Письмо Лидке из Дели, 15 октября 1984 года:

Я сидел, ошеломленный этой ужасной вестью, и силился переварить её. А потом вспомнил о Линде.

Часы показывали четверть одиннадцатого. Моля бога, чтобы лазутчика уже поймали и чтобы Линда сочла его появление в лифте достаточно уважительной причиной для опоздания, я снова выбежал в коридор. Но лифт по-прежнему не действовал. Значит, лазутчик все ещё сидел там. Силы оставили меня, и я привалился к стене. Голова пухла от самых мрачных мыслей. Но тут я заметил дверь справа от лифта. Она вела на лестницу.

Я никогда прежде не обращал внимания на эту дверь. Лестницей у нас никто не пользуется, разве что обуреваемые жаждой приключений мальчишки, играющие в полицейских и воров. Моя нога не ступала на эту лестницу с тех пор, как мне исполнилось двенадцать лет. Правду сказать, я вообще считал лестницу нелепым приспособлением. Ведь у нас были лифты, которыми можно пользоваться, когда в них не сидят лазутчики. Зачем же тогда лестница?

«Лидка, любимая, приветик!
У нас опять лето, уже второе! Чего-чего, а мне совсем не верится, что мы живем здесь почти год… Никогда бы не подумала, что смогу столько прожить без тебя, без Лиски, без мамы с папой, без Москвы. И пусть я географически здесь, половина меня, и, наверное, лучшая, осталась все равно с вами. И сейчас я вижу, как ты сидишь на кухне, читаешь письмо, улыбаешься и плачешь. Уверена, что плачешь, потому что так устроена. Не плачь, а? И выключи чайник, он, наверное, уже весь выкипел… А потом, как прочитаешь, пойдешь звонить подругам и Принцу и будешь подробно пересказывать мое письмо, именно пересказывать, а не читать. Потом станешь долго искать очки, чтобы начать писать мне ответ. Про дядю Севу, который поражается твоим нынешним знаниям об Индии, про Таню с Феликсом, которые приходят к вам пить чай и ждут очередной твой рассказ, про Принца Мудило, который все время переводит разговор на себя и развлекает тебя дурацкими пошлыми анекдотами, записанными на бумажке, и про Колю, который всегда молчит и только качает головой. Ты, Лидка, будешь смеяться, но все это мне очень важно, я бы без этого столько не вытерпела, а так прочитаю письмо, представлю себе все это и становится намного легче. Дементий меня утешает, но ведь еще так долго тут ждать, до февраля, когда мы приедем наконец в отпуск… Тут я, к сожалению, жду, а не живу по-настоящему, хотя стараюсь получать от страны удовольствие.
Здесь уже отцвели деревья. И не чахлыми, еле заметными блеклыми цветочками, а нагло и крупно, как ты любишь. Как если бы на березе расцвели тюльпаны, на осине васильки, а на дубе – желтые одуванчики. Представляешь? Ты была бы в восторге!
Тут есть одно дерево, которое облетает самым последним. Оно, хотя и имеет, вероятно, какое-то научное название, зовется среди индийцев очень романтично – “смерть европейца”. И совсем не потому, что его огромные красные цветки пахнут, мягко говоря, чем-то неземным и говнистым, а тяжелые плоды, созрев и падая с десятиметровой высоты, могут действительно если не убить, то покалечить неосторожного прохожего, и не обязательно европейца. Дело совсем в другом. Дерево цветет в конце апреля – начале мая, а в это время, считается, приходит настоящее лето, безо всяких поблажек, без единого облачка, без одной капли дождя. Зато начинаются пыльные бури, которые всегда застают врасплох и от которых не найти укрытия. За несколько секунд все вокруг темнеет, птичьи голоса замолкают. И вдруг – у-у-ух! – тебя обдает с головы до ног пылью, грязью, песком. Причем с такой силой, что кажется, все это должно войти в кожу и никак потом не отмоешься. Пыльная буря прекращается так же внезапно и резко, как началась, будто вырубили гигантский вентилятор. Недавно попала в одну из них… Вот такие необычные неевропейские условия…
День здесь сейчас очень удлинился, даже кажется, что он никогда не кончается – солнце заходит, а жара остается. Воздух стал каким-то тяжелым, вязким и масляным. Чтобы вдохнуть, нужно усилие, все лето состоит из таких вот усилий. Не уверена, что ты бы чувствовала себя здесь комфортно. Но ничего, надеюсь, что это уже наше последнее здесь лето. Только считается, что еще год остался, а на самом деле время пролетит – не заметишь. Это я не столько тебя, сколько себя успокаиваю. Дементий работает очень много, пишет статью о положении индийских женщин. В общем, пишет: положение ничего так, неплохое, хоть и могло бы быть лучше. Так что за них не переживай.
Крепко тебя целую!
Как прошел мамкин день рождения? Устали, наверное, с готовкой? Представляю, как вы закрутились. Кто помогал, кто был, что ели, что подарили? Напиши мне все поподробнее, видишь, сколько вопросов. И напомни, пожалуйста, маме, чтобы она мне побыстрей ответила про ее работу, я волнуюсь, как она сдала статью и что сказали умные люди. И передай, что я их очень здесь жду! Обещали же приехать на какую-то конференцию!
Целую крепко! Твоя Козочка».


Если верить доктору Килбилли, этому живому кладезю бесполезных сведений, Проект строился в те времена, когда ещё существовали такие штуковины, как муниципальные власти (это – что-то связанное с городами своего рода конгломератами проектов), а у местного муниципального правительства были какие-то там правила пожарной безопасности, уже тогда безнадежно устаревшие. Они обязывали сооружать лестницы во всех зданиях города, и в итоге в нашем Проекте тоже появилась лестница с тридцатью двумя тысячами ступенек.

Что ж, в кои-то веки она, наконец, может пригодиться. Меня отделяли от Линды всего тринадцать лестничных пролетов. Двести восемь ступенек. Я что, не могу преодолеть двести восемь ступенек, чтобы добраться до возлюбленной? Конечно, могу. Если дверь на лестницу не заперта.

Прием

Она открылась, хоть и весьма неохотно, потому что ею не пользовались уже черт-те сколько лет. Со скрипом, визгом и стоном створка чуть сдвинулась, и мне удалось протиснуться на пыльную, провонявшую плесенью лестничную площадку. Я глубоко вздохнул и приступил к нисхождению – восемь ступеней, площадка, ещё восемь – этаж. И так далее.

Прятаться у себя в норке можно было до поры до времени, Катя не хотела ни встреч, ни новых знакомств, все пыталась отговориться и уклониться от походов в посольство на всяческие собрания и мероприятия. Жара на нее влияла расслабляюще, с утра она все ждала вечера, когда можно будет высунуть нос на улицу, но выходить из дома не хотелось в принципе. Сидела в прохладной гостиной и писала какие-то заметки, которые со временем решила собрать в большой индийский дневник. Да вдобавок из журнала «Юность» подкинули хорошую работу – перевести с английского повесть некой южноафриканской писательницы про маленького черненького мальчика. Еще ездила с Камчой на рынок, да раз в неделю – в советский продуктовый магазин в посольстве. Так что дел хватало.

Далее-то далее, но далеко я не ушел. Между сто пятидесятым и сто сорок девятым этажами в стене была крошечная дверца. Я остановился и с любопытством оглядел её. Когда-то на створке была намалевана некая надпись, но краска давно осыпалась. Тем не менее, слой пыли на месте букв был тоньше и светлее, чем на остальной поверхности двери, и я, пусть с трудом, но сумел разобрать слова: «ШАХТА ЛИФТА. СЛУЖЕБНЫЙ ВХОД».

Я нахмурился. Эту дверцу должен был охранять как минимум взвод бдительных солдат. Почему же она без присмотра? Может, за ненадобностью её просто не нанесли на новейшие карты Проекта? Или она опечатана изнутри? Или военные уже поймали лазутчика? Или начальство допустило халатность?

Но вот настал момент большого выхода в большие люди, а именно на один из самых крупных приемов в честь Первого мая. С Катиной нелюбовью к официальным встречам сделать над собой усилие было очень сложно, но муж сказал: надо для работы – значит, надо; все оправдания, почему он снова пришел один, без жены, уже исчерпали себя – то она приболела, то восстанавливается после болезни, то уехала, то устала. Вот в посольстве и намекнули, что вести себя надо более активно и обязательно чем-то заниматься – кружок ли для посольских детей вести, стенгазету делать, помогать подготавливать приемы, в общем, зарекомендовать себя положительно, а главное, участвовать в общественных делах.

Пока я задавал себе все эти вопросы, створка распахнулась, и появился лазутчик с пистолетом в руке.



Наверняка это был он. Во-первых, пистолет. Во-вторых, испуганная физиономия, затравленный взгляд, нервная повадка. В-третьих, то обстоятельство, что он вышел из шахты лифта.

Во всей красе! Корреспондент советского Гостелерадио с супругой на приеме в Дели, 1984

Сейчас, задним числом, мне кажется, что он перетрусил не меньше моего. Помнится, у нас получилась короткая, но живописная немая сценка. Мы застыли, разинув рты и выпучив глаза.



А это уже не подготовка, а самый настоящий прием в посольстве. Среди гостей и доктор Гопал с женой

К сожалению, лазутчик опомнился первым. Быстро и бесшумно прикрыв аварийную дверь, он перестал бестолково размахивать пистолетом и прицелился мне в брюхо.



– Не двигаться! – громко прошептал он. – И – ни звука!