Как вырезать их на гадальных камешках, чтобы кидать и читать по ним проблески будущего или вплетать их, как стебли, в пшеничную деву; как мастерить их из ясеневых веточек; как шептать их стихи в заговоре; как бросать их как камушки, швырять как шутихи; как отбрасывать их тени пальцами.
Она научилась использовать Ар, чтобы обеспечить хороший урожай:
и Тюр, чтобы охотничье копье достигло своей цели:
и Логр, чтобы находить воду под землей:
Когда Мэдди исполнилось десять, она знала все шестнадцать рун Старого алфавита, несколько побочных рун дальних стран и две-три сотни самых разных кеннингов и заговоров. Она знала, что Одноглазый путешествует под знаком Райдо, Странника, — хотя его руна была перевернута и оттого неудачлива, из-за чего он претерпел множество испытаний и невзгод на пути.
Руна самой Мэдди не была ни сломана, ни перевернута. Но если верить Одноглазому, это была побочная руна, не руна Старого алфавита, а значит — непредсказуемая. Он говорил, что побочные руны коварны. Одни работают, но плохо. Другие не работают вовсе. А третьи стараются выскользнуть из общего строя, незаметно и ловко перевернуться, деформироваться, точно стрелы, оставленные под дождем, и редко (если вообще когда-нибудь) ложатся прямо.
И все же, по словам Одноглазого, иметь хоть какую-то рунную метку — это дар. Руна Старого алфавита, целая и не перевернутая — пустая мечта. Когда-то боги владели подобными силами. Теперь же люди делают, что могут, тем, что осталось, вот и все.
Но побочная или нет, руна Мэдди была сильна. Девочка быстро превзошла своего старого друга, чьи чары были слабыми и быстро выдыхались. Ее цель была такой же хорошей, как и его, если не лучше. И она быстро училась. Она выучила хуг-рунар, руны мысли, риста-рунар, вырезанные руны, и сиг-рунар, руны победы. Мэдди выучила руны, которые не работали у самого Одноглазого, а также новые руны и побочные руны без имен и стихов, и все же обнаружила, что мечтает о большем.
Поэтому Одноглазый рассказал ей о холме и о змее, что живет в корнях Иггдрасиля, пожирая самое основание мира. Он поведал о стоячих камнях и исчезающих островах, о заколдованных кругах, о Мире мертвых и Нижнем мире, о землях Сна и запредельного Хаоса. Он рассказал о Наполовину Рожденной Хель и о Йормунганде, Мировом змее, о Сурте-Разрушителе, владыке Хаоса, о снежных великанах, о народце тоннелей, о ванах, о Мимире Мудром.
Любимые сказки Мэдди были об асах и ванах. Она никогда не уставала их слушать, за долгие одинокие месяцы между визитами Одноглазого герои этих сказок стали для девочки друзьями. Тор-Громовержец и его волшебный молот; Идун-Целительница и ее яблоки юности; Один, Всеотец; Бальдр Справедливый; Тюр, Воин; Фрейя в соколином плаще; остроглазый Хеймдалль; Скади, Охотница; Ньёрд, Владыка Моря; Локи, Обманщик, который иногда нес старым богам спасение, а иногда — гибель. Мэдди рукоплескала их победам, оплакивала их поражения и, каким бы ненормальным это ни казалось, чувствовала намного большее родство с давно сгинувшими асами, чем с Джедом Смитом или Мэй. Шли годы, и она все больше нуждалась в компании себе подобных. «Где-то еще должны быть такие, как мы. Люди вроде нас, Горящие, семья, — думала Мэдди, — Если бы только мы их нашли, то кто знает…»
В этом, однако, ее постигло разочарование. За семь лет она даже мельком не видела кого-нибудь вроде них. Нет, были, конечно, гоблины, и время от времени рождались кошки и кролики с рунными метками — их, недолго думая, резали.
Но что до людей… Одноглазый говорил, что они вообще встречаются редко и к тому же, как правило, не обладают мало-мальски значимыми силами. Слабый проблеск, если повезет, достаточный только для того, чтобы выживать под вечной угрозой.
А если не повезет? В Крае Света, где Орден правил уже сто лет, рунная метка, даже сломанная, обычно приводила к аресту, затем к Экзамену, а после, в большинстве случаев, к повешению (или Чистке, как в тех краях предпочитали это называть).
Одноглазый говорил, что лучше об этом не думать, и Мэдди неохотно следовала его совету, учила уроки, пересказывала сказки, терпеливо ждала его ежегодных визитов и изо всех сил старалась не мечтать о несбыточном.
В этом году Одноглазый впервые опоздал. Четырнадцатый день рождения Мэдди справила за две недели до этого, от луны остался тоненький ломтик, и девочка начала тревожиться, что, возможно, на этот раз ее старый друг не вернется.
В прошлый визит она заметила в Одноглазом перемены: новое беспокойство, новое нетерпение. Он высох за последний год, пил больше, чем мог себе позволить, и впервые Мэдди увидела, что его темно-серые волосы припорошены белым. Сказались ежегодные путешествия в Край Света. А после семи столь безрассудных паломничеств кто знает, где опустится сеть?
Руны не слишком утешили ее.
У Мэдди был собственный гадальный набор, сделанный из речной гальки, собранной у Стронда. На каждом камешке была нарисована своя руна. Мэдди обнаружила, что если бросить их на землю и изучить выпавший узор, то иногда можно предсказать будущее — хотя Одноглазый предупредил ее, что руны не всегда просто читать и будущее не всегда высечено в камне.
Но все же сочетание Райдо, Странника:
с Турис, руной Тора, и Наудр, Связующей:
наполнило Мэдди дурными предчувствиями.
Рунная метка Одноглазого. Тернистый путь? А третья руна — Связующая — руна принуждения. Он попал в плен? Или же эта последняя руна означает смерть?
Поэтому, когда миссис Скаттергуд сказала, что Одноглазый наконец пришел, опоздав почти на две недели, Мэдди почувствовала огромное облегчение и еще более огромную радость. Девочка побежала к холму Красной Лошади, где ее ждал друг, как он ждал ее всегда, каждый год, и как будет ждать каждый год, всегда.
Но Мэдди забыла об Адаме Скаттергуде. Хозяйский сын редко беспокоил ее, когда она работала, — в погребе было темно, и мысль о том, чем она может там заниматься, его отпугивала, — но иногда он ошивался рядом с пивной в надежде отпустить замечание или колкость. Когда на кухне поднялась суматоха, Адам навострил уши, мудро держась подальше, чтобы не заставили работать, но как только он увидел, что Мэдди выбегает из дверей кухни, глаза его загорелись и он преисполнился решимости все разузнать.
Адам был на два года старше Мэдди и немного выше ее ростом, с мягкими каштановыми волосами и недовольным ртом. Скучающий, надутый, обожаемый матерью, в свои лета он уже был подмастерьем пастора и любимчиком епископа. Другие дети завидовали ему и боялись его, и он постоянно озорничал. Мэдди считала, что он хуже, чем гоблины, потому что гоблины, по крайней мере, забавны, а не только надоедливы, в то время как шутки Адама попросту мерзки и глупы.
Он привязывал шутихи к собачьим хвостам, качался на молодых деревцах, чтобы сломать их, дразнил попрошаек, крал выстиранное белье с веревок и втаптывал его в грязь, хотя всегда был достаточно осторожен и сваливал вину на других. Короче говоря, Адам был подлецом и гаденышем. При виде Мэдди, идущей к холму, он удивился, что ей там понадобилось, и решил насолить и ей тоже.
Адам крался за девочкой, прячась в кустах, что окаймляли тропинку, пока не достиг подножия холма, где тихонько заполз на дальнюю сторону и мигом скрылся.
Мэдди не видела и не слышала его. Она бежала по холму, спотыкаясь от нетерпения, и наконец увидела знакомую высокую фигуру, которая сидела среди упавших камней под боком у Красной Лошади.
— Одноглазый! — крикнула девочка.
Он выглядел в точности как в прошлый раз. Спиной прислонился к камню, во рту — трубка, рядом на траве — мешок. Как всегда, Одноглазый поприветствовал Мэдди небрежным кивком, словно отсутствовал денек, а не год.
— Ну, что нового в Мэлбри? — спросил он.
Мэдди посмотрела на него с негодованием.
— И это все, что ты хочешь сказать? Ты опоздал на две недели, я до смерти волновалась, и все, что ты можешь сказать, — это «Что нового в Мэлбри?», словно здесь хоть раз произошло что-нибудь важное…
Одноглазый пожал плечами.
— Я задержался.
— Задержался! Почему?
— Неважно.
Мэдди неохотно усмехнулась.
— Ты и твои новости. Думаю, тебе и в голову не приходит, что я могу волноваться. В смысле, ты возвращаешься не откуда-нибудь, а из Края Света, и никогда не приносишь мне новостей оттуда. Что-нибудь вообще происходит в Крае Света?
Одноглазый кивнул.
— Много чего.
— И все же ты снова вернулся.
— Да.
Мэдди вздохнула и села рядом с ним на мягкую траву.
— Что ж, главная новость в том, что… я уволена.
Улыбаясь при мысли о физиономии миссис Скаттергуд, она поведала другу о своей утренней работе, о спящем гоблине, попавшемся в погребе, и о том, как в неуклюжей спешке она призвала половину Подземного мира, пытаясь поймать его.
Одноглазый выслушал рассказ молча.
— О Законы, ты бы слышал, как она шумела! Ее вопли преследовали меня всю дорогу от леса Медвежат. Честно говоря, мне кажется, она чуть не лопнула…
Смеясь, Мэдди повернулась к Одноглазому и увидела, что тот смотрит на нее без всякого веселья, напротив, весьма угрюмо.
— Что именно ты сделала? — спросил он. — Это важно, Мэдди. Расскажи мне все, что припомнишь.
Мэдди перестала смеяться и постаралась в точности передать, что произошло в погребе. Она повторила разговор с гоблином (при упоминании о капитане гоблинов ей показалось, что Одноглазый напрягся, но она не была в этом уверена), описала каждую руну, которую использовала, а затем постаралась объяснить, что произошло дальше.
— Ну, сначала я бросила Турис, — начала она. — А потом просто… указала на нору и вроде как… крикнула в нее…
— Какие слова ты произнесла? — быстро спросил Одноглазый.
Мэдди встревожилась.
— Что-то не так? Я что-то не так сделала?
— Просто ответь, Мэдди. Что ты сказала?
— Ничего особенного. Какую-то ерунду. Даже не заговор. Все случилось так быстро, я не могу вспомнить… — Встревоженная, она оборвала себя. — Что не так? — повторила она. — Что я сделала?
— Ничего, — тяжело уронил он. — Я знал, что это всего лишь вопрос времени.
— Что — это? — спросила девочка.
Но чужак лишь молча смотрел на Лошадь за гривой высокой травы, подсвеченной утренним солнцем. Наконец он заговорил:
— Мэдди, ты растешь.
— Ну да, наверное.
Мэдди нахмурилась. Она надеялась, что разговор не превратится в лекцию вроде тех, насчет превращения в женщину, которые она иногда выслушивала от преисполненных благих намерений деревенских кумушек.
Одноглазый продолжал:
— Особенно выросли твои силы. Ты и раньше была сильной, чтобы начать, но теперь твои способности пробуждаются к жизни. Конечно, ты их пока не контролируешь, но это придет. Ты научишься.
И вправду лекция, подумала Мэдди. Пусть и не неприличная, как разговоры о превращении, но…
Одноглазый рассказывал:
— Чары, как ты знаешь, могут спать годами. Как этот холм спал долгие годы. Я всегда подозревал, что, когда одно проснется, другое ненамного отстанет от него.
Он остановился, чтобы набить трубку. Его пальцы немного дрожали, когда он вминал в чашу курительную траву. Стая гусей, вытянувшись клином, пролетела мимо, к Хиндарфьяллу. Мэдди проследила за птицами, и у нее внезапно мороз пробежал по коже. Лето давно кончилось, и осень скоро уступит место зиме. Почему-то от этой мысли девочка чуть не расплакалась.
— Этот ваш холм, — наконец произнес Одноглазый. — Долгое время он спал так тихо, и я даже подумал, что, быть может, неправильно прочитал знаки и это всего лишь очередной аккуратный курган Древних дней, как я изначально и подозревал. Видишь ли, множество других холмов — и родников, и каменных кругов, и менгиров,
[4] и пещер, и колодцев — давало те же знаки, но в итоге оказывалось пустышкой. Но когда я нашел тебя… с той рунной меткой… — Он резко замолчал и сделал ей знак прислушаться. — Ты слышала?
Мэдди покачала головой.
— Мне показалось, я слышал…
Одноглазый подумал, что это похоже на жужжание пчел. Рой пчел, запертый под землей. Что-то, что стремится разрушить стены темницы…
Какое-то мгновение Мэдди раздумывала, не спросить ли его, что значит «с той рунной меткой». Но она впервые видела своего старого друга таким взволнованным, он был настолько не в своей тарелке, что девочка поняла: лучше дать ему время.
Он снова посмотрел на холм Красной Лошади и на вздыбленную Лошадь, залитую утренним солнцем. «Такая красивая, — подумал чужак. — Такая красивая… и такая смертоносная».
— Не понимаю, как вы здесь живете, — произнес он, — учитывая, что спрятано под холмом.
— Ты о сокровище? — выдохнула Мэдди, которая никогда не забывала сказки о зарытом золоте.
Одноглазый задумчиво улыбнулся ей.
— Так оно правда здесь?
— Оно здесь, — признал Одноглазый. — Оно пятьсот лет лежало в земле и ждало возможности вырваться на свободу. Без тебя я отступил бы и никогда бы больше о нем не думал. С тобой у меня появился шанс. Но ты была так юна, совсем крошка. Кто знает, какие силы разовьются в тебе со временем? Кто знает, кем ты можешь однажды стать со своей руной?
Мэдди слушала, широко распахнув глаза.
— Поэтому, — сказал Одноглазый, — я стал учить тебя. Я научил тебя всему, что знал сам, я следил за тобой, отдавая себе отчет, что чем сильнее ты становишься, тем скорее случайно потревожишь то, что спит под холмом.
— Гоблинов? — спросила Мэдди.
Одноглазый медленно покачал головой.
— Гоблины — и их капитан — знают о тебе со дня твоего рождения. Но до сих пор у них не было повода опасаться твоих способностей. Однако твоя утренняя выходка все изменит.
— В смысле? — тревожно спросила Мэдди.
— В смысле, их капитан не дурак, и если он заподозрит, что мы охотимся за… сокровищем…
— То есть гоблины могут найти золото?
Одноглазый нетерпеливо фыркнул.
— Золото? — повторил он. — Эти бабушкины сказки?
— Но ты сказал, что под холмом зарыто сокровище.
— Да, — согласился Одноглазый, — так и есть. Сокровище Древнего века. Но не золото, Мэдди. Нет ни слитка, ни крупицы, ни даже медного грошика.
— Так что же там за сокровище? — поинтересовалась девочка.
Он помолчал.
— Его называют Шепчущим.
— А что это? — не сдавалась Мэдди.
— Я не могу тебе сказать. Возможно, позже, когда мы окажемся в безопасности.
— Но ты же знаешь, что это такое, правда?
Одноглазый едва сдерживал раздражение.
— Мэдди, — произнес он, — сейчас не время. Это сокровище может оказаться опасным не менее, чем ценным. Даже говорить о нем лишний раз не стоит. И во многих отношениях было бы куда спокойнее, если бы оно осталось забытым и спящим. — Он прикурил от огненной руны Кен, ловко прищелкнув пальцами. — Но оно проснулось, к добру или не к добру, и великая опасность грядет, если кто-нибудь найдет его, найдет и использует.
— Кто, например? — спросила Мэдди.
Он посмотрел на нее.
— Кто-то вроде нас, разумеется.
Сердце Мэдди стучало быстрее, чем молот ее отца.
— Вроде нас? Так я не одна такая? И ты с ними знаком?
Одноглазый кивнул.
— Сколько их? — выпытывала девочка.
— Какая разница?
— Для меня — большая, — пылко ответила Мэдди.
Есть и другие, но Одноглазый никогда о них не упоминал. Кто они? Где они? И если он знал об их существовании все это время, значит…
— Мэдди, — начал он, — я понимаю, это тяжело. Но ты должна мне доверять. Ты должна мне поверить, когда я расскажу тебе все, что скрывал до поры, несмотря на то что время от времени я вводил тебя в заблуждение…
— Ты мне лгал, — уточнила Мэдди.
— Я лгал тебе для твоей же собственной безопасности, — терпеливо сказал Одноглазый. — Волки из разных стай не охотятся вместе. Иногда они даже охотятся друг на друга.
Девочка повернулась к нему с горящими глазами.
— Почему? — поинтересовалась она. — Что такое Шепчущий? Почему он так для тебя важен? Кстати, откуда ты столько о нем знаешь?
— Терпение. Сперва Шепчущий. Потом я отвечу на все твои вопросы, обещаю. Но сейчас нам есть чем заняться. Холм не открывался уже сотни лет. Нам придется взломать защиту. Найти руны. Снять заклятия.
Одноглазый вытащил из мешка знакомый предмет и протянул его девочке.
— Что это? — не поняла Мэдди.
— Лопата, — сообщил он. — Потому что волшебство, как и успех, на одну десятую состоит из таланта и на девять десятых — из тяжелого труда. Тебе придется расчистить фигуру Лошади на четыре или пять дюймов в глубину. Это может потребовать времени.
Мэдди подозрительно глянула на него.
— Я вижу, лопата всего одна, — заметила она.
— Гению лопата ни к чему, — сухо бросил Одноглазый и уселся на траву, чтобы докурить трубку.
Работа оказалась долгой и утомительной. В длину Лошадь была двести футов от носа до кончика хвоста. Долгие годы обветривания, пренебрежения и запустения наложили свою печать на часть тонких деталей. Но глина холма была плотной и твердой, а Лошадь была сделана на века. Чтобы обеспечить сохранность силуэта, вокруг нее через определенные промежутки были нанесены предупреждающие знаки и рунные метки.
Одноглазый предположил, что рун всего девять, по одной на каждый из Девяти миров, и им придется найти все, чтобы отворить вход.
Первую, нацарапанную на речной гальке и зарытую под хвостом Лошади, нашел Одноглазый.
— Мадр, Срединные миры. Люди. Хорошее начало, — сказал он, прикасаясь к руне, чтобы та вспыхнула.
Он прошептал заговор «Сотвори из праха…», голова Лошади мгновенно озарилась ответным мерцанием, и почти сразу же Мэдди нашла под дерном руну Юр.
— Юр, Подземный мир. Основание. Теперь все пойдет быстрее.
И вправду пошло: Юр осветила дорогу к Райдо, Чужим землям, спрятанной под брюхом Лошади, затем к Логр — Морю — во рту Лошади.
Далее за одной ногой была обнаружена Беркана, для мира Сна, за другой — Наудр, для Мира мертвых.
За третьей — Хагал, для Нижнего мира, за четвертой — Кен, для Хаоса, или Запредельного мира.
И наконец, прямо посреди Ока Лошади, руна Небесной цитадели — Ос, асы, самая яркая, похожая на центральную звезду Охотника в созвездии Тьяцци, сияющую ясными зимними ночами над Семью Спящими.
Ос. Асы. Небесный свод. Мэдди молча смотрела на руну. Вот миг, о котором она мечтала. Странно, что теперь, когда он был так близок, ей не хотелось продолжать. Это немного разозлило девочку, и все же крошечная часть ее существа больше всего на свете хотела не переступать порог, а вернуться в Мэлбри с его безопасной укромностью.
Одноглазый, должно быть, почувствовал это, он слегка улыбнулся и положил руку на плечо Мэдди.
— Ты ведь не боишься, малышка?
— Нет. А ты?
— Чуть-чуть, — признался он. — Прошло столько времени… — Одноглазый достал трубку, заново прикурил и набрал полный рот сладкого дыма. — Дурная привычка, — заметил он. — Подцепил у народца тоннелей в одном из своих путешествий. Превосходные кузнецы, знаешь ли, но гигиена ни к черту. Наверное, дым помогает им скрыть запах…
Мэдди коснулась последней руны. Та вспыхнула опаловыми цветами, словно зимнее солнце. Девочка проговорила заклинание:
— Асы всем повелевают…
Склон холма разошелся со скрежетом, и там, где было Око, открылся узкий неровный тоннель, уходящий под землю.
Пятьсот лет назад, на рассвете Нового века, не многие цитадели были мощнее крепости на холме Красной Лошади. Построенная на крутой насыпи, возвышавшейся над долиной, она доминировала над всей равниной, и ее пушки неизменно были нацелены на перевал Хиндарфьялл, единственное место в горной цепи Семи Спящих, где мог попытаться прорваться враг.
На самом деле жители Мэлбри понятия не имели, почему крепость в конце концов пала, если только не обошлось без мора или измены, ведь из разрушенного каменного круга было видно все, от Фарнли-Тьяс на севере до Фоджес-Пост, что у подножия гор, на юге.
Дорога была как на ладони, едва прикрытая дроком и редкими кустами. К тому же склоны холма были слишком крутыми, чтобы мужчины в доспехах могли взобраться по ним.
Но доспехов у Адама Скаттергуда не было, пушки давным-давно переплавили, и прошло добрых пятьсот лет с тех пор, как на холме Красной Лошади стоял дозор. В результате мальчишке удалось незаметно залезть на холм, проползти сквозь зайцехвост-траву на подветренную сторону Лошади, затаиться за упавшим камнем и подслушать, о чем беседуют ведьма и одноглазый прохвост.
Адам никогда не доверял Мэдди. От фантазеров он нервничал, а в мире, в котором они обитали, — странном темном мире, где Адама не замечали и не ждали, — ему было и вовсе не по себе. Но в чем он не желал себе признаваться, так это в том, что Мэдди пугала его. Какая нелепость! У нее же дурная кровь, верно? Она никогда никому не понадобится с такой-то руинной меткой на руке. Она никогда никем не станет.
Адам Скаттергуд (хвала Законам) был красивым мальчиком с блестящим будущим. Он уже служил подмастерьем у пастора; капелька удачи (и материнских сбережений) — и его даже могут послать в Край Света, учиться в Универсальном городе. Короче говоря, Адам принадлежал к сливкам Мэлбри — и все же вот он, следит за девчонкой и ее дружком, как какой-то проныра, один, без друзей. Эта мысль ему не понравилась. Он подполз немного ближе к основанию камня и навострил уши, чтобы узнать что-нибудь тайное, что-нибудь важное, что-нибудь, чем он сможет потом изводить Мэдди.
Услышав о сокровище под холмом, Адам усмехнулся. Обширное поле для издевок! Он скажет: «Гоблинша! Ну как, нашла золотишко? Купи себе новое платье, гоблинша. Достань волшебное колечко».
Перспектива показалась Адаму столь приятной, что он чуть не покинул укрытие в тот же миг. Но он был один, и поэтому девчонка и чужак показались совсем не такими смешными, как если бы Адам был с друзьями. Вообще-то они выглядели почти опасными, и Адам порадовался, что сидит в укромном месте за большим камнем.
Когда он услышал о Шепчущем, то еще больше обрадовался, что его не видно. Адам не хотел иметь ничего общего с реликвией Древнего века, ему плевать было на ее ценность — все равно она наверняка проклята или захвачена демоном. А когда дело дошло до открытия холма, Адам готов был расцеловать самого себя от радости: хотя он до жути боялся всего сверхъестественного, было понятно, что на этот раз Мэдди и ее одноглазый дружок переступили черту дозволенного.
Открыть в холме путь в Подземный мир! Нат Парсон найдет повод, что об этом сказать. Даже Мэтту Ло, который пастора терпеть не может, придется признать, что на этот раз Мэдди зашла слишком далеко. Нельзя игнорировать столь вопиющее нарушение Законов, установленных в Хорошей Книге.
А это, возможно, значит, что ведьме раз и навсегда придет конец. Ради отца Мэдди жители Мэлбри долго терпели ее выходки, но подобное колдовство — тяжкое преступление, и, когда Нат Парсон узнает (а Адам решительно намерен поставить его в известность), Мэдди светит Экзамен, а то и Чистка.
Адам никогда не видел настоящей Чистки. Такие вещи редко случались вне Края Света, но цивилизация наступает, как любил повторять пастор, и рано или поздно Орден дотянется и до Мэлбри. Давно пора, по мнению Адама. Магии придет конец, холм сроют, демонов спалят, и в долину Стронд вернется Порядок…
Но время шло, ничего не происходило, и Адама начало клонить в сон. Он прикорнул за камнем и, когда Мэдди наконец открыла Око Лошади, внезапно проснулся, разинув рот от изумления. Одноглазый посмотрел в его сторону, скручивая пальцы, и Адам сразу понял, что чужак прекрасно видит сквозь древний гранит упавшего камня, где именно он прячется.
Адама охватил смертельный ужас, он распластался по земле, ожидая услышать тяжелые шаги по склону холма.
Но ничего не случилось.
Адам немного расслабился, секунды шли, и к нему начала возвращаться уверенность. Конечно же, его не заметили. Все дело в холме с его привидениями и звуками, вот почему ему тревожно. Он не боится одноглазого прохвоста. И уж конечно не боится девчонки!
А кстати, что она делает? Мэдди, похоже, подняла руку; со своего места Адам видел только тень на траве. Он не мог догадаться, что она использовала Беркану и теперь тоже видела за упавшим камнем скрюченного мальчика с лицом, перекошенным от злобы и страха.
Мэдди не нужно было колдовать, чтобы сообразить, зачем сюда явился ее враг. В тот же миг она все поняла. По его цветам девочка прочитала, как он шел за ней, как шпионил за ней и Одноглазым, как собирался бежать в деревню с украденными сведениями и все испортить, как портил всегда.
Теперь ярость Мэдди нашла выход. Почти не думая, с горящей руной на ладони, она швырнула свою злобу и голос в Адама, точно камни, которые он так часто кидал в нее.
Это вышло невольно. Ее крик пронесся над холмом, и в тот же самый миг со вспышкой света и оглушительным треском стоячий камень раскололся надвое и гранитные крошки разлетелись по вершине холма.
За половинками сломанного камня лежал сжавшийся Адам Скаттергуд, лицо его побелело как мел, а по переду отличных саржевых штанов расползлось мокрое пятно.
Мэдди беспомощно засмеялась. Она ничего не могла поделать. Атака напугала ее едва ли не больше, чем Адама, и все же смех накатил и не проходил. Мальчик таращился на нее сперва со страхом, затем с благоговейным ужасом и наконец (как только понял, что не получил ни царапины) с черной и горькой ненавистью.
— Ты пожалеешь, ведьма, — запинаясь, проговорил он, нетвердо вставая на ноги. — Я всем расскажу, что ты замышляешь. Я всем расскажу, что ты пыталась меня убить.
Но Мэдди продолжала неудержимо хохотать. Из глаз ее текли слезы, живот болел, но все равно смеяться было так приятно, что она не могла остановиться, почти не могла дышать. Она смеялась так, что едва не задохнулась. Лицо Адама делалось все мрачнее, пока он, вырвавшись из каменного кольца, удирал вниз по холму Красной Лошади к дороге на Мэлбри. Ни Мэдди, ни Одноглазый не пытались остановить его.
Мэдди подошла к сломанному камню. Смех прекратился так же быстро, как и возник, она ощущала лишь усталость и легкую тошноту. Гранитная глыба была три фута в высоту и почти столько же в ширину, и все же она раскололась надвое. Девочка коснулась разлома: он был неровным и грубым, внутри его повсюду сверкали крупицы слюды.
— Итак, ты умеешь метать мысли-стрелы, — подытожил Одноглазый, который шел за ней. — Отличная работа, Мэдди. Если потренироваться, это может стать полезным умением.
— Я ничего не метала, — беспомощно сказала Мэдди. — Я всего лишь бросила… свой голос. Это не была руна — просто чепуха, бессмысленный крик, как сегодня в погребе.
Одноглазый улыбнулся.
— Смысл, — произнес он, — принадлежит Порядку. Язык Хаоса бессмыслен по определению.
— Язык Хаоса? — переспросила Мэдди. — Но я его не знаю. Я о нем никогда не слышала…
— Нет, знаешь, — возразил Одноглазый. — Он у тебя в крови.
Мэдди глянула с холма на далекую фигурку Адама Скаттергуда, которая становилась все меньше и меньше по мере удаления. Время от времени Адам пронзительно вопил, давая выход ярости.
Девочку начало трясти.
— Я могла убить его!
— В другой раз, может быть.
— Ты не понял? Я могла его убить!
Одноглазому, похоже, было все равно.
— Что ж, разве не этого ты хотела?
— Нет!
Он улыбнулся, но промолчал.
— Я серьезно, Одноглазый. Просто так вышло.
Одноглазый пожал плечами и снова зажег трубку.
— Милая моя, такие вещи просто так не выходят.
— Не понимаю.
— О нет, понимаешь.
И Мэдди почувствовала, что действительно понимает, не зря она была дочкой кузнеца. Та штука, которую она кинула в Адама, — мысль-стрела — не с потолка взялась, она была выкована. Она была тяжелой, как стрела самострела, и Мэдди швырнула ее в Адама с силой и решимостью затаенной злости, копившейся годами.
И вновь ее уколол мгновенный страх при мысли о том, что могло бы случиться, если бы камень не принял удар на себя. Вместе со страхом явилось еще более ужасное озарение: она может (и будет) делать это опять.
Одноглазый, наверное, прочел ее мысли.
— Помнишь, чему я учил тебя? — ласково сказал он. — Огонь горит, такова его природа. Хочешь — пользуйся им, хочешь — нет, но помни: мысль-стрела — это тебе не мушкетон,
[5] сама по себе не пальнет. — Он улыбнулся. — Что до мальчика — ничего страшного не случилось. Жаль, конечно, что он все слышал. Теперь у нас меньше времени. Но это ничего не меняет.
— Погоди минутку, — попросила Мэдди, заглядывая в открытый тоннель. — Ты что, хочешь лезть туда прямо сейчас? После того, что случилось?
— Разве у нас есть выбор после того, что случилось? — поинтересовался Одноглазый.
Мэдди поразмыслила над этими словами. Адам уже обо всем доложил (если, конечно, не задержался штаны переодеть), несомненно украсив рассказ таким количеством баек о демонах, какое только смогло изобрести его ограниченное воображение.
Джед Смит все узнает, и Мэтт Ло, и епископ, не забывайте также о Нате Парсоне, который ждал подобного кризиса со времени своего легендарного паломничества в Край Света и который с радостью возьмется за расследование столь серьезного нарушения. Что бы еще ни случилось, происшествие войдет в анналы истории Мэлбри наряду с самыми важными событиями, и Адама Скаттергуда будут помнить много лет после того, как его кости обратятся в прах.
Солнце поднялось высоко, долина была золотой и зеленой в его бледных лучах. Над крышами домов взвился дымок, и издалека до Мэдди донесся запах горящей стерни, наполнив ее глаза внезапными слезами. Она вспомнила о кузнице, о крохотном домике, примостившемся рядом, о запахе раскаленного металла и дыма, о полукруге бархатцев у передней двери.
Она думала о том, что это был ее мир. Теперь, покидая его, Мэдди поняла, как много он для нее значил. Если она исчезнет сейчас, то молчаливо признает свою вину, и ничто уже никогда не будет таким, как прежде.
— Оно того стоит, Одноглазый? — спросила девочка. — Это сокровище, Шепчущий, чем бы оно ни было?
Одноглазый кивнул.
— Оно того стоит, — подтвердил он.
— Больше, чем золото? — уточнила Мэдди.
— Намного больше, чем золото.
Мэдди снова бросила взгляд через долину. Конечно, она могла остаться и защищаться. По крайней мере, ее ждет справедливое разбирательство. В долине никого не вешали с тех пор, как десять лет назад Черная Нелл — свиноматка с рунной меткой на прогнутой спине — сожрала своих поросят. Но Одноглазый — чужак из племени разбойников и попрошаек, и наверняка его ждет скорый и несправедливый суд. У нее нет выбора. Кроме того, раз уж холм распахнут у ее ног и манит спрятанными сокровищами, как можно повернуть прочь?
Ричард Старк
Проход был узким, с неровными стенами, и вел вниз, внутрь холма. Мэдди шагнула вперед, чуть сутулясь, и осторожно пощупала земляной потолок. К ее облегчению, он оказался сухим и твердым. Из глубины тоннеля пахло погребом. Мэдди сделала еще шаг, но Одноглазый остался на месте, наблюдая за ней, и не спешил двигаться следом.
— Ну? — поторопила Мэдди. — Ты идешь или как?
Исповедь на электрическом стуле
Мгновение он молчал. Потом медленно покачал головой.
— Я не могу, Мэдди, — сказал Одноглазый. — Он узнает меня в тот же миг, как я ступлю в Подземный мир, и сразу же поймет, зачем я пришел.
Не могу с полной уверенностью сказать, когда у меня созрело решение убить Дженис. О, конечно, я с тоской подумывал об этом не один месяц, но вряд ли мне удастся вспомнить, в какой именно момент мои праздные мечтания оформились в четкий и продуманный план.
— Кто — он? — не поняла Мэдди.
Возможно, это случилось в тот день, когда посыльный принес счет за норковую шубу, которую Дженис купила, даже не удосужившись поставить меня в известность. А когда я осведомился, нельзя ли мне по крайней мере взглянуть на обновку, за которую предстояло выложить почти две тысячи долларов – пятую часть моего годового дохода, – она едва не убила меня известием о том, что, возвращаясь в расстроенных чувствах домой после изнурительного похода по магазинам Пятой Авеню, забыла вожделенную вещь в вагоне.
— Хотел бы я тебе рассказать, — продолжал Одноглазый. — Но времени мало, и нельзя тратить его на долгие разговоры. Сокровище, которое ты ищешь, — Шепчущий — не просто груда золота. Оно может быть замаскировано под осколок стекла, кусок железной руды, даже камень. Оно так и норовит спрятаться, но ты узнаешь его по цветам, которые оно замаскировать не может. Ищи его в ключе или в колодце. Оно может быть зарыто очень глубоко. Но если ты позовешь его — оно придет к тебе.
Или, может быть, это случилось немного раньше, когда, изрядно утомившись от праведных трудов на ниве рекламной деятельности, я вернулся в свою шикарную квартиру в центре города и узнал, что в мое отсутствие Дженис ухитрилась приобрести дом в Коннектикуте. Нам больше не придется чахнуть в каменных застенках Манхеттена. Бодрящий сельский воздух придаст нам новые силы. Кроме того, для моего здоровья будет весьма полезно подниматься каждое утро на час раньше и сломя голову мчаться на утренний экспресс.
Мэдди снова заглянула в проход — внутри было темно, как в могиле. Она вспомнила, как Одноглазый говорил ей, что под холмом лежат дороги, ведущие к Смерти, Сну и тому, что за ними…
Девочка поежилась и снова повернулась к своему другу.
А, может быть, все началось в тот самый день, когда в тиши и уединении вновь приобретенного загородного имения я решил просмотреть финансовый баланс нашего семейства и обнаружил, что за последние полгода мы заплатили больше штрафов за превышение банковского кредита, чем потратились на еду. Когда же я с умеренным негодованием сообщил ей эту новость, Дженис преспокойно переложила всю вину на меня – и действительно, разве можно было винить ее в том, что я не успеваю вовремя положить в банк деньги, которые в тот или иной момент могут понадобиться ей на карманные расходы?
— А откуда мы знаем, что оно еще там? Что, если кто-то забрал его?
А, может быть, дело было вовсе не в ней. Может быть, причиной всему была Карен.
— Его не забрали, — ответили Одноглазый. — Я бы узнал.
Карен, ах Карен! Я наконец получил повышение, которое давало мне возможность хоть как-то поспевать за расходами Дженис, а вместе с повышением у меня появился личный кабинет и личная секретарша. И этой секретаршей оказалась Карен.
— Но ты сказал, что есть и другие. А теперь…
Это была, в общем-то, довольно банальная история. Дома ждет жена – постоянный источник ссор и раздражения. На работе – элегантная и сметлива – если не сказать смазливая – секретарша, с которой всегда можно поговорить по душам, с которой так легко забываются гнетущие заботы повседневной жизни. Все чаще я стал задерживаться допоздна в городе, оправдываясь перед Дженис завалом работы, – и неизбежное случилось. Мы с Карен полюбили друг друга.
— Правда в том, Мэдди, — перебил он, — что я вообще не уверен, там ли он, и не уверен, как он собирается действовать, если он там. Но если я пойду с тобой, а он окажется внизу… И никто не знает, какие чары он сумел сохранить…
— Кто — он? — снова спросила Мэдди.
Наши отношения могли бы выродиться в обыкновенную интрижку между боссом и секретаршей, как это часто бывает, но это был не тот случай. Карен была слишком чиста, нежна, слишком положительна для этого. Я понял, что должен расстаться с Дженис и жениться на Карен. Когда я буду свободен, Карен станет моей.
Одноглазый криво усмехнулся.
Сначала я подумал о разводе. Я не сомневался в согласии Дженис, потому что в то время разводы как раз вошли в моду среди людей нашего круга, а Дженис постоянно стремилась идти в ногу со временем. Но затем я вспомнил об алиментах. Какими бы ни были причины развода, юридически я в любом случае оказываюсь ответчиком, а Дженис – истицей. А это означает алименты. Я слишком хорошо знал ненасытность Дженис в отношении денег. Мне и раньше-то с трудом удавалось обеспечивать нас двоих. Прибавьте сюда еще и Карен – и через полгода я наверняка окажусь в долговой тюрьме.
— Ммм… друг. Старый. Стал предателем в Зимней войне. Я думал, он мертв, и, возможно, это так и есть, но у таких, как он, девять жизней, и он всегда был везунчиком.
Нет, развод исключался, и какое-то время ситуация представлялась мне абсолютно безысходной. Затем Дженис купила себе одну из этих игрушечных, но совершенно неуправляемых иностранных машин, и я стал молить бога, чтобы они обе – Дженис и машина – размазались по асфальту где-нибудь в районе Мэрит Паркуэй, но время шло, и ничего существенного не происходило. Эти современные машины не только безнадежно уродливы, но еще и до нелепого надежны.
Мэдди открыла рот, но Одноглазый ее перебил:
Стены нашего дома кирпичные, внутри – штукатурка, линолеум, пластик, значит, вероятность пожара была невелика. Пассажирские поезда, конечно, время от времени сходили с рельсов, но надежды на то, что Дженис может угодить в число и без того немногочисленных жертв, не было никакой – даже под Рождество!
— Послушай, Мэдди. Он ждет меня. Тебя он подозревать не станет. Он может даже не заметить тебя. И ты сумеешь найти Шепчущего и принести его мне до того, как он сообразит, что происходит. Ты согласна?
В итоге я вынужден был взять все на себя. Если Дженис являла собою помеху на пути к моему счастью с Карен, значит эту помеху нужно было устранить.
И снова Мэдди заглянула в Око Лошади. Оно мрачно зияло перед ней, точно Лошадь просыпалась после долгих веков сна.
Со временем это убеждение все более крепло, оно становилось все сильнее и сильнее, и наконец я рискнул открыться Карен. Вначале она была сильно испугана и шокирована моим предложением. Но после долгих уговоров поняла наконец, что, пока Дженис жива, мы никогда не сможем пожениться, и постепенно приняла мой план как печальную необходимость.
— А как же ты? — поинтересовалась девочка.
Теперь оставалось только решить «когда» и «как». В моем распоряжении было четыре различных способа убийства: убийство, представленное как несчастный случай, убийство, представленное как самоубийство, убийство, представленное как естественная смерть, и убийство, представленное как убийство.
Одноглазый усмехнулся, и его единственный глаз вспыхнул огнем.
— Может, я и стар, Мэдди, но вполне еще справлюсь с толпой деревенщин.
Несчастный случай я исключил сразу. Месяцами я измышлял всевозможные несчастные случаи для Дженис и в конце концов понял, что все они кажутся мне весьма маловероятными. А если уж я, который больше всего на свете желал, чтобы с Дженис произошел какой-нибудь очень несчастный случай, сам мало верил в возможность этого, то как же в это могла поверить полиция?
Возможно, неверный свет обманул девочку, но ей показалось, что ее друг неведомо как подрос, стал казаться моложе, сильнее, цвета его вспыхнули ярче и мощнее, словно годы слетели с него — годы, а может, и не только они. Ведь Мэдди знала, что Зимняя война закончилась пятьсот лет назад; чудовищные волки проглотили солнце и луну, а Стронд разлился до подножия гор, сметая все на своем пути.
Что же касается самоубийства, то я сомневался в том, что многочисленные приятельницы Дженис все как один присягнут на Библии, что они не встречали человека более счастливого и довольного своей жизнью, чем моя жена, и что у нее абсолютно не было поводов покончить с собой.
Нат Парсон называл это Бедствием и распинался о том, как Древнейший устал от творимого людьми зла и наслал лед и огонь, чтобы очистить мир.
Что до естественной смерти, то я слишком мало понимаю в медицине, чтобы переиграть коронера на его поле.
Одноглазый называл это по-другому: Рагнарёк.