– Лечат?.. – Он задумался, кобра на макушке сменила цвет глаз. – Хей, я штекнулся, о чем ты! Ты майнешь, это болезнь! Но болеют только растительные формы. У тебя пробой гена наследственной памяти. Если прибыть вовремя, в пансионе за неделю раскрутят кислоту, и придешь в норму. Прошу, не пугай меня, драйв!
– Не переживай! – Я рассматривал собственные окольцованные пальцы на ногах. – Мы обязательно туда сходим, но прежде мне надо осмотреться! Обещаю, больше тебя не трону! И… не сообщай пока никому. Ты поможешь мне?
Изабель разглядывал меня, закусив губу. Мне не очень хотелось его связывать.
– Любой случай пробоя приравнен к психо… Максим. – Изабель снял со лба дымящие очки. К слову сказать, он соображал гораздо лучше, чем казалось вначале. И адаптировался к ситуации быстрее меня. Но это же был его мир… – Железяка сникала, есть случаи агрессии, суицида и даже убийства. Мы лепили дом и потому отключены от нэта, иначе копы были бы уже тут.
– Зови меня Снейк, ладно? Мы лепили дом?
– Да, мы лепили наш дом, а на высоте весь частотный хард автоматом глушится, чтобы не мешать баржам. Когда мы спустимся ниже сотни метров, Глубина найдет нас, и тогда…
– Меня засекут? – В ушах снова гулко забили барабаны.
– Полиция Психо видит каждого… В ресурсе любого гражданина Содружества константли дежурит вирт-пансион, сканит организм с дискретом в минуту, на предмет отклонений по хэлфу. Сбои по психо проходят на левел опасности А и выдаются на нэт секьюрита, чтобы пресечь агрессию.
– То есть любая болезнь становится им известна?
– Снейк… Макс, болезней нет. Например, ты меня ударил, это агрессия. Тебе повезло остаться в живых, при включенном харде я выставляю левел обороны на максимум филинга.
– То есть у вас нет драк? Затеешь драку, и компьютер тебя убьет?
– Все есть, Снейк! – Он поглядел на меня со странным выражением. – Но при активном вирт-пансионе атаковать гражданина невозможно. Или получи визу на отключение, или… Если ты, к примеру, в зоне навигации. Посмотри вниз.
Я послушался. Следя за соседом краем глаза, подполз к краю платформы. Изабель продолжал сидеть, уставившись в точку. Все-таки губка под моими коленями слегка шевелилась. Я выглянул, и сердце на секунду остановилось. Мы висели на колоссальной высоте. То, что мнилось мне балконом, оказалось, скорее, одним из тысяч лепестков на бесконечном вертикальном стебле. Ниже нас торчала еще пара «балкончиков», а дальше, насколько хватало глаз, раздувались гигантские желтые тыквы, в светящихся полосках, треугольниках и кружочках окон. Квартиры… В ближайшем жилище окно на моих глазах переползло по стенке, догоняя солнечный луч. Посмотреть выше мне мешал следующий, нависающий метрах в пяти, лепесток. Слева и справа, всюду тянулись, переплетались желтоватые гладкие стебли, с десяток метров в обхвате. Некоторые квартирки-«тыквы» разбухли до размеров солидного трехэтажного дома, они прорастали в соседние стебли, поскольку родной побег их уже не выдерживал.
– Изабель, тут все… – голос мой хрипел, – все дома такие?
– Откатись, бой, только жилой массив. Не будет же правительство сидеть, как манкиз на ветках! Им нужны коридоры и кабинеты.
Мне понравилось его видение предмета. Кое в чем общество не менялось, даже в наркотическом сне.
– Это живой лес?
– Мальчик, я не профи в биоландшафтах. За основу, по-моему, взята какая-то лиана, скрещена в космосе с бамбуком… Последнюю быструю модификацию выпустили лет двадцать назад, она позволяет вселять десять тысяч в месяц. Было бы кого вселять… А в Канаде, говорят, за основу приняли лиану с баобабом, им так больше нравится. Посмотри направо, там грузовая магистраль.
Не меняя горизонтального положения, я повернулся, куда он мне указывал. Справа лес раздавался в стороны, образуя своеобразную прогалину, шириной метров двести, и вдоль по ней, ниже нашего лепестка, бесшумно скользили транспортные баржи. Караван огромных мультяшно размалеванных сигар казался бесконечным. Метров на пятьдесят ниже в обратную сторону катился встречный поток. Между потоками, без единого намека на крепежные тросы, убегал вдаль ряд светящихся поплавков. Далеко внизу блестела поверхность воды.
– Пока мы не вылепим стены, излучения хардов способны сбить настройки навигации. – Изабель ткнул пальцем в то. место, где я упал. – Поэтому Департамент сообщений блокирует активность.
Я вернулся к нашему стволу. На гладкой теплой поверхности просматривались три дверцы и узкое окошко посредине. Под окошком оставалось место для ладони.
– Положи руку, – скомандовал с пола Изабель. – Глаза – на уровень риски.
Я растопырил пальцы. Не мои пальцы. Мои настоящие кисти намного скромнее, кроме того, лишь в страшном сне капитан Молин мог увидеть на собственном предплечье объемную татуировку, изображающую голого юношу в… женской позе. Юноша подмигивал и совершал движения задом. Прикрыть тату было нечем, но, по крайней мере, Снейк предпочитал платью некое подобие комбинезона, с клетчатой безрукавкой навыпуск. Накрашенные полированные ногти на мизинцах и больших пальцах. На левом большом пальце под слоем лака фотография Изабель, на правом – какой-то урод с сине-зеленой бородой…
Окошко бодро залопотало по-английски:
– Снейк Ксения Антонио, добро пожаловать домой. Компания «Ландшафт-синтез» счастлива предложить вам сто восемьдесят две конфигурации жилой площади соответственно выделенному вам ресурсу. Если вы желаете внести изменения в заявку, проведите повторную авторизацию. Если ваши планы не изменились, выберите этажность…
– Так, дружище, – сказал я будущему сожителю, отдергивая руку, – с хатой мы успеем, где тут лифт?
Все три лифта оказались самыми обыкновенными, яйцевидной формы, персон на двадцать каждый, с пуфиками у стен, со стереовидео под потолком. Стоило нам войти, в углу, выставив ладонь, повисла полуголая брюнетка со счастливым лицом и обнадежила, что обеды начнут поставляться в дом уже со следующей недели. После чего уставилась на меня. Изабель застонал:
– Тебя нельзя отпускать одного! Скомандуй «вниз»! Скорее!
– Вниз! – строго произнес я. Брюнетка продолжала улыбаться.
– Ладонь! – подсказал китаец. – И не отворачивай от нее лицо!
– Делаем, начальник! – озлился я. – Чего ты орешь?
– У нас оставалось три секунды на идентификацию. Дальше вход блокируется, и просыпаемся уже в полиции.
Зато, пока летели вниз, я рассмотрел себя в зеркале. Ни малейшего сходства, разве что верхние веки и уши… Настоящий буйвол, мышцы буграми, а лицо узкое, сухощавое, опять же со слабой, но узнаваемой примесью восточной крови, разноцветные, искрящиеся радужки. На макушке – «Взлетающий Змей» с подсветкой и трехслойным парфюмом, согласно времени суток. Цена прически – семьсот евро в новых; в углу глаза – тайм-навигатор, за ухом – валик харда, модель «Квик-стан-дард-оптима», двести гигов постоянной, зарядка от дыхания…
Китаец кидал инфу, я впитывал, насколько мог быстро. И тут в лифт вошли соседи. До того как раздвинулась прозрачная диафрагма, я успел кое-что заметить. Они жарко целовались, и одна вовсю мяла грудь подружке. Для наркобреда все слишком отчетливо…
Две женщины, возраст не разобрать, впрочем, первая почти ребенок, пониже ростом, потрясающая фигурка, прозрачный комбинезон в облипку. Под комбинезоном голое тело в изысках боди-арта. Ее почти не портила лысая голова с натянутой поверх металлической сеткой. Подружка, выше меня на полголовы, шире в плечах, седая грива до пояса, такая же, как на мне, клетчатая безрукавка, загорелые лодыжки, на каждой из которых звякали десятки серебряных браслетов, под мышкой – кобура с чем-то длинным, не успел рассмотреть…
– Хей! – сказала старшая басом и встретилась ладонью с призрачной лифтершей.
– Хэй! – ответил я, пытаясь отвести взгляд от задницы маленькой гейши. Рисунки на ее теле плавно перемещались, птицы взмахивали крыльями, голая женщина прыгала в бушующий водопад… Изабель оставался совершенно равнодушен.
– Неплохо, йэп? – заметив мой интерес, рассмеялась седая. – Жасмин, долли, повернись, покажи спереди!
Жасмин с улыбкой повернулась. Я не знал, куда спрятать глаза.
– Обошлось мне почти в три туза, но ты же в курсе, Снейк, какие прайсы аскает этот факнутый грек!
– Да уж… – выдавил я.
Изабель тут же вклинился, пришел на помощь. Что бы я делал без него? Помер бы с голоду в недостроенной тыкве?
– На Охоту, Серж? – Он кивнул на содержимое заплечной кобуры.
– Драйв с нами! – кивнула Серж. – Будет откатно, по пятьсот с носа, и двадцатый разряд, на поражение.
– Платить полтуза, чтобы увидеть, как подстрелят твою задницу? Йэп! Вай двадцатый? – Изабель поежился и взял меня под руку. Я не стал сопротивляться. – Слишком опасно!
Женщины заливисто захохотали. До меня наконец дошло, что обе находятся под кайфом.
– Изи, ты в Глубине отстала от жизни, долли! – отсмеявшись, сказала Серж. – Пока ты фантазишь новые вирусы, двадцатый разряд – уже год как норма! Снейк, красавчик, найди меня в нэте, если передумаешь, я придержу пару плейсов! Хей, бойз!
Обнявшись, они двинулись к выходу. Жасмин послала мне воздушный поцелуй, под мышкой качалось зачехленное оружие. Я выдавил улыбку. Оба ее соска вылизывали фиолетовые монстры.
– Седьмой этаж, – сообщил лифт. – Ресторан, христианская молельня, смоук-бар, допинг-бар, водный дансинг, арсенал, эскорт. Такси местное и региональное. Пересадка в элеватор до банов шесть и двадцать восемь. Пневматик линий «А», «Тэ» и «Тэ три». Приносим извинения, взлетный коридор Москва-Ярославль закрыт до восемнадцати ноль-ноль ввиду беспорядков. Воспользуйтесь коридором шестого микрорайона.
Мы вышли, рука об руку, и очутились в лабиринте, во всяком случае, так мне показалось. Изабель сдвинул на нос свои узкие очки. Розовый свет, шесть эскалаторов, музыка в ритме африканских шаманов. Прозрачный пол, под ногами толпа народу грузится в длинное двухэтажное раскрашенное, как новогодняя елка, сооружение. Ствол нашего супербамбука уходил еще глубже, расширяясь в полумраке нижних этажей. Я задрал голову. По спиральным желобам снизу вверх устремлялись разноцветные струи воды, неспешным хороводом кружили розовые светильники. Мне показалось, под днищем ближайшей нижней «тыквы» пронеслось нечто, трепеща огромными мушиными крыльями. За ухом пискнуло, и мягкий шепот прямо в голове произнес: «Хард активирован. Проверка произведена, нарушений нет, общий уровень доступа». Изабель потянул меня в сторону:
– Май Год, Снейки, мы в нэте. У тебя две минуты задать личный доступ, и драйв в пансион, я прошу тебя! Ты совершенно беспомощен, один не протянешь и часа.
– Так помоги мне, ты же обещал!
Он вздохнул, дымя очками. Это плод моего воображения, сказал я себе, это действует наркотик. Отчего все строится столь логично?
– Почему у тебя дым идет из очков? – сменил я тему.
– Дым? – Он рассеянно поднял узкие глаза. – Это модно… И это не очки, а мультивизор, я же криэйтор. Хочешь взглянуть?
Вначале глазам стало больно, затем фокус изменился, приноравливаясь к моему зрению. Я видел стоянку такси, видел спаренные кольца, внутри которых покачивалась сигара пневматика, видел десяток стариков, сосущих кальян в смоук-баре. И одновременно я видел три висящих в воздухе объемных экрана с пробегающими потоками цифр.
– Значит, твой дед убивал вирусы, а ты создаешь? Сознательно вредишь, так? В моем мире это называется хакерством.
Наверное, я произнес чудовищную глупость. Изабель застыл с открытым ртом. Мимо нас, без посторонней помощи, проплыли санитарные носилки с толстой женщиной, нырнули в кишку эскалатора. Толстуха с кем-то пересмеивалась, нацепив мультивизор.
– Бой, я тебя прошу, никому не токай энифинг в этом роде, тебя зафризят в Психо, и даже Чак не сможет хэлп, штекаешь? Пока идет война, криэйторам платят десять тузов за каждую удачную мутацию, и я не хочу потерять этот джаб! – Он разволновался, даже вспотел.
– Я не хотел тебя обидеть. Ну, извини! – Внезапно меня озарило: – Ты говорил, что война с японцами кончилась?
– Война с Чайной идет одиннадцатый год.
– Война с Китаем?! Ты сказал, что вчера прилетел из Пекина!
Он потянул меня за рукав:
– Нельзя стоять на открытом месте больше трех минут… Слушай, я не думал, что будет так фантазно спикать с парнем из пробоя! Почему война должна помешать поездкам домой? Чайна не соблюдает Конвенцию по чистоте генотипа…
– Изабель, а чем занимаюсь я? Скажи, хуже уже не будет.
– Ты? – Он замолк, раздумывая. Мне почему-то стало не по себе. – Когда Серж была мужчиной, ты жил с ней. Вы… любили друг друга. – Последняя фраза далась ему с напряжением. – Вы вместе джабали в «Охоте братьев Ли», и… ты был одним из лучших в штате.
– И на кого мы охотились? – Мне подумалось, что я знаю ответ.
– Это не вы, а на вас охотились…
– А потом? – Я разглядывал то, что называлось такси. Водителей не наблюдалось, но шашечки на боку этих торпед имелись. Периодически то один, то другой сегмент стоянки опускался вниз, чтобы отправить свободную машину на уровень бана или поднять наверх вернувшуюся, с пассажирами.
– Потом тебя дважды ранили в сердце, ты получил свои миллионы страховки и решил свалить. А Серж сменила секс, потому что ты втюрился в Чака.
– Стало быть, когда я ее любил, она была мужчиной?
– Снейк, ты крейзи? Ну не феминой же!
– Стало быть, женщины любят женщин?
– Кроме порченых… И не глуши мне мозг, что в дикие времена было иначе!
– Оп… А как назвать тех, кто не порченый?
– Натуралы, естественно…
Я отогнул ворот безрукавки. Под левым соском белели тонкие, еле заметные шрамы. И ниже, на боку, и на локте.
– Мне дважды попали в сердце, и я остался жив? – Тонкости тендерных взаимоотношений я решил оставить на потом.
– Йэп, натурально, ты умер. Просто для клона сердечной мышцы перегрузки не рекомендуются, и ты оттуда ушел. Теперь мы живем трио… Чак, ты и я.
– Кем Чак работает? – Я оставался почти спокоен.
– Снейк, милый… то есть Макс, никто почти не работает, кроме процентов двадцати крейзи, вроде меня. Бой, тебя уже отследили… Ты не знаешь, как активировать личный доступ. Чак едет сюда, он поручился, что мы доставим пробитого без помощи полиции. Йэп! Велено проводить тебя в пансион Гаутамы… Странно.
– А зачем пароль, если хард мой личный и всегда на мне?
– А если штатники, или япошки, или китаезы начнут атаку в общем доступе? Пока восстановится нэт, ты спасешь личный ресурс. И кроме того, как ты в общем доступе будешь отслеживать баланс?
Не вполне понятно, но звучит разумно.
Позади открылся лифт. Помахав нам ручкой, прошла красотка с живым удавом на шее. За ней, то и дело опускаясь на четвереньки, трусил голый мужик в кожаной маске и ошейнике. В маске не было прорезей для глаз, мужик постоянно налетал лбом на встречные предметы, но какая-то сила тянула его за женщиной. Когда они прошли мимо, я забыл обо всем, желудок напрягся, готовясь выплеснуть остатки завтрака… На спине у любителя ходить на четвереньках отсутствовала кожа. Шевелились позвонки, под ребрами дергалось что-то красное…
– Ты меня слушаешь, Снейк?! – Изабель проследил за моим остекленевшим взглядом. – Донт варри! Консуэла забавляется, купила нового песика!
– Забавляется?! Да с него содрана кожа!
– Ничего не содрано, просто скин-инъектор меняет структуру кожных покровов, хватает на пару дней.
– Он добровольно на это пошел?
– Йэп! Песику нравится быть рабом, вай нот? В эскорте очередь желающих. Это дает пенсионный стаж и гражданство. И вообще, многим нравится, есть целая сеть клубов… Пойдем, нам надо в арсенал, забрать свои ганы. В жилой массив с оружием доступ закрыт.
В арсенале меня поджидал очередной конфуз. Приветливое личико за стойкой расплылось в улыбке, затем повернулось, демонстрируя, вместо волос на затылке, плоскую черную поверхность. Мало того, изящное женское туловище составляло со стойкой единое целое. Ганы представляли собой два бильярдных шара, послушно зависших в сантиметре у меня над плечами.
– И как они… стреляют?
– Начнется атака – поймешь, – туманно объяснил Изи.
Местный эскалатор был крутым и гладким, но стоило задрать ногу, как пупырчатая поверхность изогнулась, образовав ступеньку. Как только я поставил ступню, за ухом негромко звякнуло.
– С моего счета сняли деньги за вход? Значит, без компьютера, то есть без харда, я бы в метро не попал?
– Ты бы никуда не попал, Снейки, ни в транспорт, ни домой, ни в один бар. Поэтому песики так стремятся стать гражданами Евросоюза.
– А наличные деньги существуют?
– Где-то есть парочка стран… В Африке! – Он задумался. – Запроси хард, если интересно.
– Россия входит в Союз?
– Не помню точно… Лет двести.
Что ты вообще помнишь, подумал я.
К перрону подплыл сверкающий болид. Рядом двое парней горячо целовались. Один держал за руку мальчишку лет пяти. В вагоне, сплетясь руками, хихикали две девушки.
– Который сейчас год, Изабель?
Он молча указал пальцем в жерло тоннеля. Над сияющими голограммами реклам вспыхивала надпись «2400. С Новым годом!»
3. Пансион
– Вы воспринимаете себя Максимом Молиным, тысяча девятьсот семидесятого года рождения, служащим в особом подразделении по борьбе с наркотиками?
– Да, я воспринимаю себя именно так.
Мне стало весело. Собственная бредовая фантазия пытается убедить меня в том, что я – не я.
– Очень хорошо, – с нажимом произнесла она. – Можете взять одежду и оружие.
– Я свободен?
– Ваша семья за вас поручилась. Завтра вас доставят в это же время. Если удастся выяснить характер повреждений, начнем восстановительный цикл. На время пробоя, до возвращения личности, мы вживляем психосканер. Допуск к личному ресурсу восстановлен. Мистерии посещать только в сопровождении. Активная оборона запрещена, пассивный радиус ганов – десять метров.
Моя семья… Изабель и Чак подмигивали мне из приемной. Оба здорово набрались. Чак мне, кстати, понравился. Нет, упаси боже, не в интимном плане. Во-первых, он не паниковал. Во-вторых, употреблял привычный русский язык и не вис у меня на шее. В-третьих, он сразу предложил сделку: с моей стороны – послушание и следящий сканер, с его – домашний уход.
– Что со мной в одиночестве может случиться? – спросил я, пока такси, на глубине пятидесяти метров, неслось по бану. Чтобы не видеть, как они лижутся и Чак шурует у Изабель под платьем, я нарочито внимательно изучал пейзаж за окном. Машины двигались в восемь рядов, строго выдерживая одинаковую скорость и интервал, – все перестроения, видимо, контролировались из единого центра. На фоне серой стенки тоннеля со скоростью транспортного потока вышагивала сказочная трехмерная блондинка в сопровождении трех бронированных головорезов. «Трехдневный эскорт в зоны риска! Всего 8000 новыми! Артефакты диких времен!»
– В разных районах Питера действуют свои законы. Ты можешь случайно угодить в зону свободного кайфа или вольных Мистерий и неадекватно отреагировать, это опасно. – Чак теребил зеленую бороду, участливо похлопывал меня по руке. Изабель уже успел ему шепнуть, что лучше со мной не целоваться.
– Если так опасно, то оставьте меня в пансионе, зачем вам головная боль?
Они изумленно переглянулись.
– Макс, если Снейк попадет в реестр Психо, ему не дадут визы на воспроизводство! Пансионы никого не оставляют на воле, в городе полно чокнутых! Плиз, покажи лояльность, будь послушным одну неделю, ведь он твой… потомок.
– Снейк планирует иметь ребенка?!
– Он три года провел в тренинге на Сатурне, чтобы джабать зверем в «Охоте братьев Ли», затем три года на Охоте, это почти рекорд. Зверям запрещен тяжелый допинг, Макс, поэтому им проще получить визу на ребенка. Пожалей своих правнуков, Макс!
– А ты, Чак? Ты хочешь детей?
– Йэп, бой! – Он захохотал, вскидывая зеленую бородку. Зубы у моей второй жены были превосходные. – Мне поздно, мы с Изи выбираем кайф. После стольких лет медузы мутации клеток неуправляемы…
– Подожди… Все эти медузы, тиба и прочая дурь, они в свободной продаже?
– Май Год, Снейки. – Изабель положил голову на колени Чака. – Запроси в харде Декларацию прав. Вообще-то кайф делится на пойзоны, или отраву, как тебе удобнее, ею глушатся в основном за пределами Союза, затем идет собственно кайф, это для малолеток, – сплины, Красный, Черный тиба, Бальзам Хо…
– Бальзамы Хо тоже признаны отравой, – перебил Чак. – Смертность превысила норму, и много жалоб на слепоту. Акции Хо упали за месяц вдвое.
– Взрослые люди глушат медузу, колумбийские грибы, – продолжал Изи. – Коку, джойстики, эквадорский гриб, опий, кому что по карману. Иногда чистки стоят дороже допинга, а не сменишь кровь – не доживешь до сорока…
Я зажмурился. В висках настойчиво барабанило, не так, как прежде, но ощутимо. Такси сдвинулось на три ряда вправо, скользнуло на тормозной пандус и выпрыгнуло на поверхность, плавно болтаясь промеж магнитных буйков. Святые яйца! Слева выросла и тут же умчалась назад «Аврора», заключенная в стеклянный колпак. Излучины реки не было и в помине, крейсер стоял посреди огороженного пруда. Я попытался сориентироваться, но Большая Нева ушла под землю, на месте Троицкого моста висели соты аэровокзала, а Петропавловская крепость, также под колпаком, переехала в район Марсова поля. Кусочек исторического центра размещался в глубоком ущелье, среди убегающих ввысь небоскребов. В нижних этажах колоссов суетились человеческие фигурки, а далеко наверху продолжалось строительство. Опорные балки, точно куски скелета, не обросшие пока «мясом», тянулись к небу, между ними, в провалах будущих окон, поблескивала гора стекловидной бурой массы. Ни подъемных кранов, ни обломков кирпича, ни машин с раствором.
– Бактерии, – указал пальцем Чак. – Питаются псевдомитом на кремниево-молибденовой основе, особый строительный хард управляет расходом их выделений, согласно проекта…
– А Нева?! – не выдержал я.
– Что с ней такого?
– Как это «что»? Она течет в другую сторону!
Река не просто сменила направление. Примерно в том месте, где раньше Литейный проспект заглядывался на шпиль Финляндского вокзала, она обрывалась двадцатиметровым кипящим водопадом, даже целым каскадом, и энергично устремлялась в сторону Ладоги.
– Красиво, йэп? – засмеялся Изабель. – Донт варри, бой, она никуда не течет, это для красоты. Ладожская промысловая экосистема закрыта для притока, а в Балтике, дальше Кронштадтской стены, сплошной пойзон. Годится лишь для отмывки изотопов в реактор.
Место, раньше называвшееся Петроградской стороной, буйно заросло тропическим лесом, а за верхушками пальм вздымались знакомые заросли жилого бамбука. Желтый Город… В далекой безоблачной синеве колыхалось что-то вроде громадной паутины, на растяжках бесчисленных нитей удерживались полые гибкие трубы, внутри которых стремительно проносились темные тени. Более подробно я не успел рассмотреть, тоннель снова нырнул под землю.
– А кто будет матерью ребенка?
– Хард подберет женскую клетку.
– То есть вынашивание искусственное?
– Я где-то читал… – Чак поглаживал Изи по горлу. – В колониях порченых, в Африканских штатах, не перевелись еще подпольные родильные дома… Йэп, Макс, черт знает когда, лет триста назад, ООН выдвинула идею взаимного военного контроля, никто сегодня не вспомнит, как это называлось. Короче говоря, после того как Всемирный хард ООН начал сканить все игрушки массового поражения, реальные войны почти прекратились. Но до того успели закидать друг друга таким количеством химического дерьма и вредной биотики, что нормальных детей не стало. Тогда япошки предложили первую эрзац-матку с балансиром генетической отсечки. Модель до сих пор стоит в Музее Человека в Токио, я видел… Размером с лайнер. В тридцатых годах прошлого века случился последний вал мутаций, после него фемины добились окончательного запрета на роды, Содружество ввело визовую квоту на воспроизводство и учредило Демо-полицию… Уроды теперь не появляются.
– А если и появляются, то… – Изабель не договорил, Чак толкнул его в бок.
– То что? – наседал я.
– Макс, ай эм нот шуэ, что тебе стоит в этом копаться. Ты жил в дикие времена, когда государство не заботилось о гражданах. Но так и быть, слушай! Если мутация все же возникла, до двенадцати лет, до секс-зрелости, хард Департамента здоровья отзывает визу на гражданство. Йэп, не пугайся! Ребенка всего лишь стерилизуют и выселят с пожизненным содержанием за пределы Содружества, в Африканский союз или Индию, неважно.
Я попытался переварить услышанное.
– Итак, почти все население употребляет допинг, а потом высылает в резервации собственных детей?
– Я не знаю, что такое «резервация». – Чак закапал в ноздри какую-то гадость, посидел откинувшись, передал капсулу младшему. – Мы живем в свободном мире, Макс. Ты волен делать с собой, что хочешь, но не вправе угрожать свободам окружающих! И наша семья считается здоровой, мы вправе получить визу на воспитание мальчика.
За ухом звякнуло. Со счета главы семьи упали две сотни евро в пользу опустошенного бара таксомотора. Стоимость передвижения так и осталась тайной: у Снейка имелся годовой проездной на региональный транспорт… Собственно, никакого личного транспорта я пока не приметил. Мы высадились в холле пансиона, сдали оружие киберу.
– Снейк, я покажу тебе город и все растолкую, только не задавай тут никаких вопросов, о\'кей?
Царившая в здании кутерьма сразу не понравилась. От провожатых меня отсек парень, одетый в лучших традициях римских легионеров, в надвинутом на лоб шлеме, в металлическом воротнике. Круглый в сечении коридор поднимался пологой спиралью. По всей длине стены на уровне поручня прощупывался узкий паз, вроде канальца в старинных карнизах, где крепятся занавески. «Легионер» молниеносно обвил мне запястье гибким шнурком, сунул его свободный конец в стенную щель, и меня тотчас потащило вперед. Десятью метрами выше подобным же образом транспортировали еще троих. В параллельном коридорчике, отделенном прозрачной преградой, вопила и брыкалась ошалевшая от ужаса старушка. К ней сверху спикировал белесый предмет, похожий на мяч для регби; старуха тут же затихла, откинулась назад, но упала не на пол, а в подлетевшие носилки… Склонившись над подобием лестничного пролета, я заметил целую толпу, окруженную цепью киберов. Буянивших людей загоняли по кормовому трапу в чрево транспортной баржи.
Доктор Караян (как ее назвать – сотрудница? клерк?) оказалась, слава богу, не роботом, а вполне живым человеком, хотя и вышла ко мне в каске. Панорамный мультивизор, за ухом «Квик-супер-оптима», в два раза мощнее, чем даже у криэйтора Изабель. Молчаливый провожатый упаковал меня в подобие стоматологического кресла и унесся, очевидно, за следующей жертвой. Левую руку плотно обнял мягкий браслет, затылок втянуло в подушку. Проекция моего мозга, рассеченная на сегменты, мерцала над пультом. Чтобы я не скучал, Караян любезно включила мне личный доступ. Нацепив свой визор, я обнаружил много нового.
Тринадцать частных вызовов, предложения сразу от пяти Демо-пансионов сдать клетки, китайцы и штатники платили больше всех… Я усмехнулся: утечка мозгов продолжается… Так. Мой финансовый баланс. Акции ферм биомассы в Сахаре принесли за сутки пятнадцать тузов, зато котировки орбитальной корпорации сверхчистых сплавов уверенно падали. Я никак не мог сообразить, богатеет наша ячейка общества или катится в финансовую пропасть… С ума сойти! Снейк держал полмиллиона в производстве Черного тиба в Афгане… Эти ребята неисправимы, даже во сне!
Блоки местных новостей… Профессор Мила Теодор Равич настаивает на отмене табу осеменять одной отцовской клеткой до двадцати материнских… Кибер-игрушки и дети. Аспекты межличностных отношений… Атака вируса во взлетном коридоре Москва-Ярославль, имеются жертвы… Беспорядки среди мутантов на карантинном терминале, полиция приносит извинения гражданам за ночные неудобства… Твою мать! Приостановлено движение по новому руслу Петербург – Белфаст… Скончались двое пробитых при попытке нападения на женщину… Концерт всемирно известного восьмилетнего органиста… Индекс первой сотни европейских компаний упал на шестнадцать пунктов… Поставки сжатого воздуха с Тибета признаны неэффективными… Временно закрыта Зона свободного кайфа в Старовыборгском округе, на джой-концерте один из пробитых, под действием нелицензированного «Витамина Н», спровоцировал массовую агрессию, сто шесть человек погибло в давке, четыреста парализовано активной защитой ганов… В акватории открыт сезон охоты на…
Стоп. Как туда вернуться, черт подери?
– Господин Антонио, не двигайте головой!
– Извините. – Я совсем забыл про собственный пробой. Как туда вернуться, в прошлый сюжет?
Что-то в каше звукового фона показалось мне подозрительно знакомым. Двое закованных в латы полицейских, непонятно, киберы или люди, укладывали задержанного, спеленутого белесыми нитями, на носилки. Я суматошно тыкал пальцем в окошки обозревателя. Наверняка можно было просто скомандовать голосом, но я обещал Чаку лишних слов не произносить.
В конце концов я разобрался. Концерт снимали шестнадцать мобильных камер, создавая эффект полного панорамного присутствия. Я двинулся пошагово назад, переключал камеры, то удаляя, то приближая изображение. Вот первые вспышки, вот толпа хлынула в стороны, оставляя на полу раздавленных. Святые яйца, нам бы такую аппаратуру!
Я его нашел. То есть я нашел человека, разрисованного свастиками, с имитацией воткнутого в затылок топора, с искрящимся живым хвостом в копчике… Человек на пару с подружкой соответствующей окраски по очереди лизали нечто похожее на эскимо… Дальше. Рев музыки, крики, хохот. Дальше. Ага, вот и полиция. Отсекают грамотно, клином. Наезд камеры. Двое, трое, семеро задержано. Клейкая лента вылетает из рукавов, струясь в бегущей толпе, сама находит жертву, упаковывает за пару секунд. Нашим бы ментам такое снаряжение! Ага, вот оно!..
– Что, взяли, волки позорные? Взяли Вовку Бурсенко? Хер вам, пидоры… Не подходи, сдохну, а не дамся!..
Выхватывает нечто, похожее на блендер. Сиреневые дуги разрядников. Тишина. Труп кладут на носилки. Дальше мне стало неинтересно.
Я был поверхностно знаком с однофамильцем. Осужденный на двадцать лет по сто сорок шестой, часть вторая, рецидивист Владимир Бурсенко скорей бы умер, чем стал пассивным гомиком. Собственно, так он и поступил. Вспорол вены оконным шпингалетом в изоляторе Управления…
– Получите одежду! – повторила тетка в зеленом. Колпак над ее креслом растаял. – Любой допинг категорически воспрещен. Передвижений без сопровождения избегайте. Есть вопросы?
– Доктор… – Я понимал, что нарушаю обещание, но другой возможности могло бы не представиться. – Доктор, личный доступ восстановлен не полностью. – Они оба смотрели на меня – Чак издалека, с явным напряжением, лицо докторши было скрыто забралом визора. – Я не смог войти в ресурс Психополиции.
– Для этого необходим специальный доступ.
– Понятно… – Она явно медлила, не торопилась уйти. – Но мне не удалось войти и в файлы Демо-департамента.
– Это также закрытый ресурс.
Мне показалось, она чуть улыбнулась. Сочла меня безобидным идиотом? Чак демонстрировал мне страшные глаза.
– Господин Молин! – Караян сделала ударение на фамилии, подчеркивая уважение к чужому сумасшествию, затем сняла с лица визор и оказалась вполне ничего. – Господин Молин, я дам вам совет. Наслаждайтесь бесплатным вояжем. Сходите сегодня на Мистерию, покатайтесь по Неве… Видите ли, пробой бывает двух типов. Ранее наше ведомство санкционировало замещения по запросам исторических факультетов. На короткий срок вносились изменения в гены, управляющие «дальней» памятью, при этом носитель должен быть здоров, не употреблять нелицензированные препараты, и, главное, должна четко прослеживаться родословная. Но данная процедура была признана опасной. Теперь, ввиду создавшегося положения дел, на вызов наследственной памяти наложены ограничения, с конца двадцатого века и до сего дня.
– Именно оттуда идут неуправляемые пробои?
– Вы верно сориентировались, господин Молин. Мы не знаем, с чем это связано, почему пробой пришелся именно на наше время, а не случился сотней лет раньше. Опасность в том, что почти все замещенные граждане оказываются опасны для общества. За редким исключением… – Она улыбалась так, словно что-то недоговаривала. – Для восстановления гена требуется от четырех до восьми дней. И ежедневные корректировки у нас. Надеюсь, вы оправдаете доверие… вашей семьи.
– Подождите, – запротестовал я. – Одну только секунду! Вы сказали – до восьми дней. Но это в случае вашего вмешательства. А если пробитый не обратится в пансион, если он адаптируется, то обратной замены сознания не произойдет?
– Поздравляю, господин Молин. Заметно, что вы работали в службе порядка. – Доктор опять улыбнулась краем рта. – Вам знакомо слово «дисциплина», и на ближайшую неделю вы забудете то, что я сейчас скажу?
– Забуду.
– Не пытайтесь самостоятельно атаковать закрытые ресурсы. Вас тут же обнаружит Диип-полиция, и ручательство семьи не поможет. В Диипе никто не защищен, кроме постоянных жителей… Мы стремимся избежать паники среди населения, поэтому возникли информационные ограничения.
– Святые яйца! Тут ежедневно сотни гибнут, обожравшись грибов и в потасовках, а вы считаете опасным десяток свихнувшихся?
– Счет идет не на десятки! – Стенка яйцеобразного пульта отошла в сторону, доктор вышла, опустила лежанку и присела рядом со мной. Изабель и Чак, выпучив глаза, таращились сквозь разделяющий нас, устремленный вверх тончайший поток воды. – Динамика такова, что возникло опасение массового психоза. Пансионы не готовы к тотальной реконструкции, мы вынуждены привлекать добровольцев, расширять стационары… Если пробой затронет руководство или оборону, возникнет хаос… Вы представляете себе? Если на посту боевого криэйтора окажется антисоциальный элемент из диких времен? – Она запнулась, очевидно, сболтнула что-то лишнее. – Извините, я не хотела обидеть лично вас.
Я кивнул. Из головы не шел тип с хвостом и памятью зэка Бурсенко.
– А какие есть предположения? Если наука научилась вызывать пробои искусственно, неужели хард не в состоянии расшифровать причину сбоя?..
– Господин Молин, мне шестьдесят семь лет, и в следующем году я, возможно, смогу претендовать на четвертый дан. Пятого при жизни мне не достичь, я отдаю себе отчет в собственных интеллектуальных возможностях… – Она вздохнула. Я не дал бы ей и сорока. – Это закрытая информация, могу лишь сказать, что в Глубине, в Диипе, над этой проблемой целенаправленно работают несколько Мудрых шестого и седьмого данов, с них сняты все прочие задачи. А содержание одного лишь мозга обходится государству дороже среднего космодрома. Им даны полномочия задействовать любые вирт-ресурсы. Независимо от стоимости. Теперь вы понимаете, какова степень опасности?
– Пожалуй… Я только не понимаю, зачем вы мне это рассказываете.
Она придвинулась, еле заметно, еще чуть ближе и положила мне руку на руку. Это всего лишь престарелая яйцеголовая лесбиянка, напомнил я себе.
– Вы верно заметили, господин Молин! – Доктор Караян сменила тон. – От нас обоих зависит, как долго ваша личность продержится в теле Снейка Антонио. Иногда возврат происходит даже без нашего участия, а иногда пансион бессилен… Для изоляции пробитых граждан в наше ведение переданы два карантинных терминала, психологи отрабатывают варианты адаптации… Упрощенно решение выглядит так. Долговременная память имеет произвольный и непроизвольный форматы, их интерференция неизбежна. При использовании соответствующей мнемотехники достаточно легко вернуть Молину практические профессиональные навыки Антонио… На случай затруднений я оставляю свои адреса в вашем харде.
В такси оба младших члена семьи закапали в нос. Изабель затих, свесив голову, а Чак накинулся на меня с вопросами. Кое-как я его успокоил, заявив, что госпожу Караян интересовали исключительно вопросы древней литературы. Скорее всего, он не поверил, но приставать не стал и погрузился в изучение бара. «Тайваньскую медузу» надлежало запить достойной дозой алкоголя.
Я прокручивал нашу милую беседу. Постарался расслабиться. Прослушал все еще раз, выделяя про себя акценты, нарочно сделанные доктором. По опыту известно, иногда детали всплывают с третьего раза, а она мне явно пыталась что-то сказать.
Изи с пакетом спиртного на полу, платье чуть ли не до головы задрано, смотреть противно… Чак завалился набок, выронив капсулу. До его дома нам оставалось семь минут, машина летела где-то в районе бывшего Ломоносова, справа поверхность залива, до горизонта, покрывали гидропонные фермы, слева тянулись купола кислородного завода. Жерла водозаборов пересекали дорогу через каждую сотню метров и спускались в Балтику, точно хоботы ненасытных слонов.
Когда я сложил догадки, картина выросла прелюбопытная… С гипнотической настойчивостью голубоглазая моложавая старушка вычерчивала рисунок вселенского кошмара, но прямо выразить мысль не хотела.
Медовым голосом комп предложил прослушать личное сообщение. Я отщелкнул гнездо на левом браслете – это мы уже освоили, – активировал носитель. Как и тайм-навигатор в левом глазу, браслет выполнял множество функций, от зажигалки до автозагара, но меня сейчас интересовала инфа.
«Подтвердите личный доступ». Я послушно ткнул пальцем в сетчатое окно на браслете, лучик лазера сам нашел сетчатку.
«Подтвердите специальный уровень доступа». Ого! Пароль голосом и одновременно двумя руками, по двум висящим в воздухе клавиатурам. На самом деле это были никакие не клавиатуры, скорее два шара, в которые погружались кончики пальцев.
«Контрольный вопрос: ваше настоящее имя?»
Секунды три я глотал воздух открытым ртом. Задать этот вопрос мог себе только я сам. Прекрасно, это лишь подтверждает иллюзорность происходящего… Я ввел ответ вручную. Секунду спустя визор заполнило объемное отражение скуластого лица Снейка, точно я приблизился вплотную к зеркалу.
«Хэй, Макс. Донт варри, джаст слушай и постарайся штекнуться! Это я, Снейк Ксения, и я втыкаюсь, кто ты. Если ты в моем харде, стало быть, пробой прошел хэппи и на календаре двадцатые числа декабря. Поюзай моим боди, так и быть… – Он игриво погрозил пальцем. – Лу-ук, не обижай Изабель, криэйторы – пиплы нервные. Теперь полный ахтунг, бой! Из респекта к пра-пра-дедушке я выполняю твой аск. У тебя времени в обрез. Мне стоило немало сил отправить себя в пансион Гаутамы. К счастью, Алла Караян любит охоту с моим участием, тебя выпустят на поруки… Йэп! Драйв в Брюссель, там найдешь банк «Альт-Националь», у них есть кое-что на имя Снейка Антонио. Они сбросили на хард эту инфу – «получить в декабре две тысячи триста девяносто девятого»… Но ресурс откроется только на тебя, во время пробоя. Других френдов с таким именем у меня нет, надеюсь, что я не ошибся… Гуд лак, бой! Если встретишь Кристмас в моем боди, подари Сержу Аркелофф парфюм от Роше, самый редкий, с океанической фермы, найдешь! Я не могу заранее, моллюск живет всего неделю… О прайсе не думай, ей будет в кайф, только Чаку ни слова! Кстати, если возникнут проблемы, обращайся к ней. Итс олл, би хэппи, долли!» Он помахал волосатой ручищей и исчез.
«По вашему запросу сообщение уничтожено».
Я стянул со взмокшего лба визор. Главное – не соскочить с катушек. Если на минутку, лишь в виде исключения, допустить, что я действительно нахожусь в будущем, то есть не я, а матрица моей памяти в мозгу Антонио, то… Но он заявил, что выполняет мою просьбу! Я никогда не оставлял просьб человеку, которого произведет на свет искусственная матка четыреста лет спустя… И до кучи – доктор Караян. Снейк убежден, что ему пошли навстречу из-за спортивных достижений, но тут тоже не все просто…
– Чак! – Я потряс его, бородатый болтался, словно кости выпали из суставов. – Чак, отведи меня на Мистерию!
4. Мистерия
Пока не выросла наша «тыква», семья Снейка ютилась в трехэтажном особняке старинного испанского покроя, с внутренним патио, фонтанами и раскидистыми алоэ вдоль садовых дорожек. От исторического прототипа дом отличался тем, что с нажатием кнопки, в течение получаса, полностью менял внутреннюю конфигурацию, мебель и цветовую гамму. Отсутствовало понятие несущей стены, можно было вообще убрать перегородки, превратить помещение в одну большую комнату, но при этом крыша удивительным образом держалась. Какое-то время я этим забавлялся, двигая спальни и уничтожая лестницы, потом надоело. Неизменными оставались картины Чака. Нет, эти полые геометрические фигуры на картины походили не слишком, но автор называл их именно так. Трапеции, кубы, цилиндры, в которых, внутри и снаружи, непрерывно перемещались цветные капли, создавая иллюзии – то бескрайней иссохшей пустыни, то водопада, то таинственной горной гряды. На фоне текущих пятен в глубине повисала главная сюжетная линия; здесь также могло встретиться что угодно, от группы танцующих детей до бегущего стада жирафов…
Я так понял, переезд стал необходимым из-за сужения ареала искусственного климата. Календарь рядом с термометром смотрелся бы гротескно: 23 декабря, плюс 20 по Цельсию, и это на широте Петербурга. Изабель тужился растолковать мне политику правительства в области погоды. Подобные вопросы решались прямым голосованием: если население города согласно платить бешеный налог за микроклимат – нет проблем. Поддержание субтропического оазиса обходилось с каждым годом все дороже, и многие северные мегаполисы ограничивались «отоплением» центра и жилых районов. Колоссальные средства в то же время уходили на поддержание холода в полярных областях. Под действием дыхания подводных плантаций ледники неумолимо таяли, но возвращение сельского хозяйства назад, на изгаженную сушу, представлялось еще более дорогим мероприятием. Кроме всего прочего, огромные массивы угодий, освоенных в двадцатом веке, прекратили существование, уступив дефицитную площадь промышленности.
Чак уехал молиться и заодно порисовать, он состоял в Церкви ангелов Хо, нечто среднее между воинствующей теософией и классикой буддизма. Все-таки восточные корни давали о себе знать, но творчество привлекало его сильнее религии. Прозрачные шедевры он создавал не в одиночку, иногда над особо сложной оптической композицией трудилось человек пять. Большинство картин требовали предварительного компьютерного моделирования, но высшим шиком считалось обойтись без машины и удержать трехнедельную, а то и месячную работу в голове. А затем наступало самое странное и обидное, во всяком случае, мне бы стало обидно. Картины выносились прямо на улицу, в зоны гуляний, на задворки Мистерий, развешивались в барах. Денег никто не получал. Чак так искренне засмеялся, когда я указал на недопустимость столь легковесного отношения к собственному труду:
– Какие музеи, бой? Музеи созданы, чтобы хранить старину! Если запихнуть в экспозиции все, что пишут сегодня, придется отдать под музейные площади всю жилую зону!..
Оставаться одному мне было скучно, я напросился с Изи в пансион на чистку. Пока он, утыканный клизмами, валялся в барокамере, мне предоставили массажную ванну со стационарным нэтом, откуда я не мог выбраться больше трех часов. Изабель появился посвежевший, чернокожий, с подновленной почкой и потащил ужинать в Кронштадт, в подводный ресторан. Там вплотную к окнам подплывали касатки, и можно было манипулятором протянуть им кусок мяса. В чем тут фишка, я не мог понять очень долго, ну, касатки и касатки, ничего особенного, – пока Изабель не огорошил сведениями из области океанологии. Места, где водилась рыба и прочая подводная живность, представляли собой страшную редкость, содержание природных заповедников обходилось недешево, а товарный рыбный промысел давно осуществлялся на гигантских фермах. Зато в среде бомонда верхом крутизны стало подводное уединение с последующими творческими всплесками, например дрессурой новых видов аквариумных рыб и созданием из них живых мозаик с изменяющейся окраской…
Чем дольше я напрягал зрение и слух, тем сильнее закрадывалось в мозг отвратительное чувство упадка. Технические достижения не просто ошеломляли, многих вещей я так и не смог охватить – требовался иной уровень восприятия. Нефть давно кончилась, о диких лесах вспоминали как о легенде. Большая часть Сибири после вырубки зелени превратилась в неухоженную тундру, а южные районы, подобно африканским пустыням, представляли из себя колоссальную солнечную батарею с многоярусными теплицами биомассы внутри. Засохшее ложе Каспия занимал крупнейший в Содружестве грузовой космодром для вывоза отходов. Союзнички по-прежнему отодвигали самое вредное подальше в Азию… За это Россия монопольно продавала опускающейся в воду Западной Европе землю, а если точнее, ненужные горы. Измученные потопом голландцы, англичане и прочие через цепочку концессий вывозили с Урала миллиарды кубов грунта и вываливали у своих берегов. Испания тоже порывалась продать верхушки сьерры, но у Испании не было мусорного космодрома. Вот так-то!
Физиков поздравляли с успешной поимкой элемента, имеющего атомный номер 282, но никто не объяснял, зачем он нужен. Провожали на покой последний термоядерный реактор, работавший на дейтерии, энергетики второе десятилетие вяло завершали монтаж второго кольца солнечных батарей за орбитой Венеры, японцы наращивали береговую линию грунтом, поднятым из глубин океана, тысячи последователей умалишенного по имени Мунтегеро вживляли псевдожабры и уходили жить на дно…
Сеть трансконтинентальных, воздушных и подземных, тоннелей лет сто назад заменила зачахшую керосиновую авиацию. Пневматик грузоподъемностью двадцать тысяч тонн проходил путь в вакуумном желобе от Гамбурга до Нью-Йорка за шесть часов. Спецслужбам позволялось рассекать на ионных катерах с гравикомпенсаторами, а малую авиацию представляли флай-киберы на мускульной тяге. Я заглянул в историю вопроса и удивился, что сей транспорт почти не изменился за истекшее столетие. Неясно… Тридцать процентов бюджета страны пополняли платежи за вывоз в космос отходов со всей планеты. Ежедневно в сторону Солнца стартовали несколько сотен одноразовых барж. Японцы вырастили особый штамм Желтого Города, питавшийся всем подряд – им своего мусора даже не хватало, Америка отходы отстреливала, а баржи возвращала на лунную Станцию очистки. Мы, как всегда, шли своим путем… Появляться вне городов без защитных спецкостюмов не рекомендовалось, за пределами климатических барьеров туго жилось даже крысам. Никто не мог точно угадать, где вскроются очередные опасные захоронения. Бригады химзащиты ООН боролись с контрабандой чистого горного воздуха. Кислородные заводы, попавшие после ряда диверсий под госмонополию, не успевали расщеплять воду.
Из тридцати восьми миллиардов населения более двадцати, в той или иной степени, несли в себе китайскую кровь. Китайские Демо-пансионы, в обход Конвенции по чистоте, продолжали принимать клетки европейцев и платили за них сумасшедшие деньги. При этом сами по себе деньги никого, кроме профессиональных финансистов, особо не интересовали, и всякая сумма при сделках такого рода сопровождалась натуральным эквивалентом. Скажем, сто тысяч новых евро подразумевали столько-то тонн чистой воды, или кусок острова на сваях, засеянного настоящей травой, или права аренды стадиона, которые также можно было перепродать. Мне стало жутко любопытно, как вульгарный, обещанный большевиками коммунизм соединяется с самой оголтелой прагматикой.
Нынешняя восточная война, по сути, была уже третьей и велась почти исключительно средствами Глубины. Первая восточная кампания началась двести сорок лет назад. Тогда забурлила полемика, предоставлять ли обладателям высших данов право на полный клон тела. К тому времени на планете и в космосе проживало уже несколько миллионов человек, потративших состояния на собственное воскрешение, и даже несколько тысяч, повторивших операцию. На горизонте замаячил призрак бессмертия, но Союз Мудрых из Диипа вовремя окатил человечество холодной водой. Повторить структуру мозга, пронести сознание в новые извилины оказалось пока не под силу. Даже в условиях идеального сохранения, в подземных биосистемах, где плавали мозги Мудрых, они не проживали дольше ста двадцати лет… Кроме того, вторичное клонирование повлекло за собой страшную цепь органических отклонений, что-то в мозгу безнадежно портилось при его пересадке в новое тело. Пока спохватились, родилось два поколения мутантов.
ООН проголосовала за запрет полного клона, но возникли три малюсенькие проблемки. Во-первых, восстали производители биороботов. Это сейчас киберов выращивают из псевдомита на орбитальных заводах и никто не стремится к полному сходству с людьми, а тогда, с появлением первых органических чипов, нашлепали сотни моделей, порой даже без лицензий, и за основу шли человеческие зародыши. В среднем, дорогущий кибер отрабатывал под водой, на полюсе или на Венере около десяти лет и отправлялся на свалку.
Истинный прорыв в удешевлении рабочей силы наметился с открытием биохарда. Первые живые компьютеры занимали места и потребляли энергии в сотни раз больше искусственных и размещались в основном на орбитальных станциях. Благодаря им был освоен метод почкования киберов, но главное даже не это. Биохард сумел решить проблему скоростной переналадки функций, в течение года роботы освоили тысячи новых специальностей. У людей высвободилась масса свободного времени, народ бросился оттягиваться, кто как умел, большинство устремилось в Глубину. В каждом доме появились Камеры погружения, и добрая половина молодежи вообще перестала выходить в реал. На политическую арену помимо нашей доблестной партии Любителей пива на полном серьезе вышли Партия искусства, Партия этического просвещения и прорва иных бредовых организаций. Люди забыли, что такое физическая работа, что их кто-то кормит и обустраивает, и создатели умной механики постарались напомнить об этом. Пришлось для железяк сделать исключение, – в конце концов, потомства кибер-клоны не давали.
«Ах, так!» – сказала американская Гильдия дальнего флота и немедленно подала иск. Шло освоение недр Сатурна, и представители рискованных профессий не желали расставаться с привилегией. Любого члена экипажа, застрахованного Гильдией, ожидало на Земле запасное тело. Существовали инструкции, как правильно консервировать мозг в случае аварий…
Меня начало подташнивать…
Гильдии тоже пошли навстречу, был утвержден список опасных профессий. И тут возникла третья трудность. Китай, Корея и Израиль отказались подписать договор, прося отсрочки. Отсрочку они получили, но в результате представитель Китая заявил, что правительство его страны не может нести ответственность за частные научные изыскания… Компьютер ООН к тому моменту уже контролировал на планете практически все пограничные изыскания, и спрятать лабораторию с циклом работ стоимостью в миллионы было почти невозможно. Почти… В вирте началась война, эксперты требовали контроля за китайским хардом, криэйторы не давали возможности противнику ввести в бой реальную технику, квантовые технологии породили первые штаммы мутирующих, или так называемых шлейфовых, вирусов практически самообучающихся систем… Когда все закончилось, человечество лишилось трех четвертей сети. Погибло сколько-то миллионов народу, в подавляющем большинстве люди стали жертвами спровоцированных несчастных случаев. У многих взорвалась собственная персоналка. Боевые гамма-экструдеры, сейсмические бомбы и прочая дребедень, которую при мне еще не придумали, вышли из строя на второй день войны. Про биооружие никто и не вспоминал, банки органов восстановили бы любые потери за пару месяцев.
Какое-то звено во всех этих исторических преданиях тревожно поскрипывало. Я пока не понимал, какое именно… Бедность российские управители, слава те Господи, давно победили, или союзнички нас подтянули за собой. Показатели уровня жизни базировались теперь на совершенно иных критериях, в прожиточной корзине для Петербурга питание не упоминалось вовсе. Это приятно грело. Зато имелись такие пункты, как «критическая плотность посещений в подземном секторе», «допустимая квота кислорода», «площадь климата на душу» и совсем уж зловещее – «процент условно постоянно погруженных ». Процент погруженных в Глубину зимой возрастал до тридцати семи, во как! Хорошо это или ужасно?
Мелкие арабские проблемы моего века на фоне сегодняшних разборок растаяли и забылись. Энергичная исламская вера какое-то время победно шествовала по планете, пока натуралы в Европе не взяли верх и не добились принятия новой Декларации прав и свобод. Понимаемая вначале, как мероприятие чисто театрального характера, Декларация постулировала совершенно новый подход к основным ценностям. Евросоюз снял ограничения на производство сельхозпродукции, и в течение первой трети двадцать второго столетия фермы биомассы завалили бывшие нищие колонии едой. Евросоюз первым внедрил пансионы Психо и показал всему остальному миру, что генетическую агрессивность можно растоптать в зародыше. И наконец, завершающим ударом по экстремизму всех мастей стало решение о свободной потребительской корзине, включавшей вначале сотню основных товаров, затем две сотни и так далее… Имущественные преступления сошли на нет.
Израиль нарастил кусок суши за счет моря, превышающий собственную территорию, какое-то время там перестреливались, пока ООН не ввела войска в разделительный коридор, а затем не принудила воинственные страны под угрозой изоляции подчиниться параграфу шестнадцать. Шестнадцатый вводил обязательный психомониторинг для рождающихся младенцев, и за какие-то сорок лет стало ясно, что искусственное воспроизводство дает более толерантных граждан. Арабских шейхов настигли два удара. Сперва мир потерял интерес к нефти, затем к валюте США. Вместе с Америкой миллионы рантье пережили Вторую депрессию, когда раздувшиеся акции штатовской электроники закачались под напором биотехнологий. Китай продавал всему миру самые дешевые Желтые Города, разорив индустрию космических пластиков. Китай выращивал самую дешевую крепежную паутину… Китай за копейки поставлял почкующихся киберов рабочих специальностей. Зато Штаты держали монополию на антиграв-пульсаторы и пугали ими весь мир.
Так, сказал я, попозже надо поподробнее разобраться…Поднебесная сумела в три этапа выкупить у России гигантский кусок заброшенной радиоактивной территории, в том числе Курилы, которые после перепродала японцам. Русская дипломатия двадцать второго века почему-то считала это большим успехом… Подводные рыбные фермы китайцев бесплатно снабжали продукцией страны Восточного пакта (то, что раньше называлось Пакистаном, Афганистаном и так далее) в обмен на право ассимиляции генотипа. Тут уж не до религиозного фанатизма…
Я вернулся к любимым баранам. Нигде точно не указывалось, сколько порченых осталось. В целом законы Содружества выглядели достаточно лояльно, в мегаполисах меньшинствам позволялось открывать клубы, содержать свои масс-медиа и даже кое-где заключать браки. Им запрещалось проводить агитацию в каналах общего доступа и акции в общественных местах, но без скандалов не обходилось. Как я понял, в «глубинке» отверженная часть населения не смела и носа высунуть. На некоторых шоу-мероприятиях вспыхивали натуральные побоища. Поискав политическую подоплеку, я довольно быстро наткнулся на Партию натуралов России. Что-то неуловимо знакомое… «Лидеры партии отличались завидной харизматичностью… Подобно первым христианам в логове римских язычников, малочисленные натуралы диких времен несли светоч освобождения миру… Ценой великих жертв они неопровержимо доказали непрерывность эволюции человека разумного… Мы не позволим вернуться хаосу и вырождению… Животные инстинкты спаривания выполнили свою функцию на определенном историческом этапе… Неуправляемая агрессия, череда захватнических войн, перенаселенность, безответственность перед лицом будущих поколений – все это звенья одной ржавой порченой цепи, которая, подобно колючему цепкому сорняку, тянется за нами из смрада застойных столетий… Да, мы веруем в Божий промысел и смиряемся перед Его мудростью, человек еще не достиг высших ступеней знания и физического совершенства… Да, мы гуманисты, потому что, в отличие от извращенных правителей прежних эпох, хотим видеть наших детей здоровыми и морально свободными, ибо что есть гуманизм, как не забота о гражданине?.. Нет оправдания мракобесию, нет оправдания лидерам государств, для которых „чистота генотипа“ – пустой звук, для которых… Нет, наше человеколюбие не имеет ничего общего с соплями либералов, скулящих о несчастных мутантах, которые только и ждут развала границ… Мы не позволим посягнуть на права, за которые умирали наши деды… Наш девиз – Содружество, справедливость, суверенитет!..»
Сильно, сильно, есть о чем призадуматься. Особенно если учесть, что российская партия пышно расцветала на стволе одноименной партии Европарламента…
Ограничения накладывались также в области деторождения. Дабы исключить роды естественным путем и, соответственно, появление мутантов, порченые подростки при первых симптомах отклонений подвергались стерилизации. Гражданские права на воспроизводство не нарушались, перед стерилизацией клетки сдавались в банк, как и у натуралов. Листая сайты, в каком-то журнале я наткнулся на научную полемику. Одна партия генетиков утверждала, что клетки порченых объективно несут опасный ген, противники же заявляли, что у натуралов процент рождения порченых детей примерно такой же…
Две милые пожилые дамы в обнимку, изысканный сиреневый макияж, на глазах слезы. «Я не очень-то задумывалась, нужна ли мне дочь, но у нас с Китти сложились трудности с покупкой музыкальной студии, а в Демо предложили такую сумму… И вы знаете, мы привязались к ней, к нашей малышке… Кто бы мог подумать, Господь карает нас за грехи наши… Когда она сказала, что ей по нраву мальчики, я чуть не наложила на себя руки…»
А вот – гораздо интереснее. «…Одна из легендарных фигур в истории Охоты, питерский порченый Бронеслав Наташа Ольшанский по прозвищу Воробей… в сорок лет удостоен четвертого дана французской Академией наук… диссертация в области нейтрино… третий дан за внедрение дипольных гравимоделей… в который раз задержан… выпущен под поручительство… требует разрешить естественное деторождение для порченых… предложил, в виде эксперимента, отменить финансирование воспроизводства… арестован за организацию беспорядков… требовал предоставления гражданства мутантам, высланным в азиатские страны…»
Я подумал, что с этим парнем следует незамедлительно познакомиться. Набрал его имя в поиске, но пришел Изи и чуть ли не насильно выдернул меня из нэта.
Потом я покушал вполне натуральной пищи. Немножко переборщил с уровнем пеномассажа, чуть ноги из зада не вырвало. В ресторане сидел тихо и украдкой разглядывал сотрапезников. У Изабель нашлись приятели, компания дизайнеров альтернативных пространств. Складывалось впечатление, что ребята чувствовали себя в реале несколько неуютно. Не будь рядом Изи, их сленг был бы для меня совершенно непереводим. Они похвастались, что выиграли очередной конкурс на лучшую Вселенную неоднородной плотности. М-да…
На подиуме выступала девчонка, выдувавшая мыльные пузыри полуметрового диаметра, в большом пузыре плавал другой, поменьше, и так далее, вроде матрешки, а между ними она ухитрялась вдувать разноцветный дым. Публика хлопала и уносила пузыри с собой. Изи сообщил, что девочка учится на втором курсе Академии художеств, но ее работы уже выставляются на лучших Мистериях Москвы.
Поздно вечером к нам присоединился Чак, похвастал новым костюмом, нечто вроде тельняшки до земли, только полосы бегут и на спине – киносериал из жизни индусов. Я одобрил. Меня он также заставил переодеться и сменить татуировки. Я надеялся, что представление посвящено кому-то из древних греков, и приглядел себе в нэте нечто более-менее соответствующее, но нарядили меня… мягко скажем, неприлично. Заказанное мы получили, не выходя из кабака. Я в который раз поразился телосложению Снейка: при желании он держал обоих сожителей на вытянутой руке. Чак сказал, что после гравитации Сатурна зверь делает на Охоте прыжки по двенадцать метров, иначе ему не уйти от разряда, но у меня тело уже начало возвращаться к обычной норме.
Пока собирались, дружки ширнулись по новой, чем-то сладким. Перед посадкой в машину, уже слегка раскачиваясь и тупея на глазах, Чак умоляюще повторил прежний завет: ни на шаг! В салоне мне досталось подобие водки с лимоном.
Выяснилось, что Мистерия Церкви ангелов Хо начиналась утром и длилась обычно двое суток, потом помещение сутки надраивали, уступали другим устроителям, и так круглый год. Мы высадились на первом минусовом ярусе района Свободной любви, преодолели двойной кордон киберов, сдали оружие и дальше покуривали на плавно струящемся тротуаре. От непрерывного вращения головой заныла шея. Чтобы не отстать, подхватил обоих под руки. Так и шли – черный, белый и желто-полосатый. Изабель шепнул, блестя плавающими зрачками, что, держась за руки, мы демонстрируем семью, а к одиночкам чаще пристают… За ухом непрерывно звякало, мы купили специальные наушники для отсечки инфразвука, которым грешили некоторые джой-исполнители, затем раза два съели по порции мидий, прошли пару высоченных порталов, которые сами по себе собирали деньги… Наверху, в пятнадцати метрах, потолок мутно-оранжевый, голубые трубы экспресс-доставки, под ногами прозрачный пол. От яркости красок, от дыма курилен слезились глаза. Кафе, допинг-бары, бордели всех мыслимых ориентации висели гроздьями в три этажа, людская масса кружилась в лабиринте переходов, лесенок, балкончиков.
Квартал тотализаторов был выполнен в виде многоступенчатых мексиканских пирамид, причем каждая ступень у них вращалась, как гигантская головоломка Рубика. Ставки принимались на все – от собачьих забегов в Арктике до количества убитых на сегодняшнем празднике. Что интересно, деньги шли в ход, но мало кого интересовали, любой крупный куш обстругивался налогами, а на карманные расходы у всех и так хватало. Истинно увлеченные ставили на кон ресурсы Диипа, с воплями проигрывали сотни и тысячи гигов, а также неясные мне позиции в виртуальных играх. Играли на запрещенную наркоту, на драку с охраной, на выход в Зону Риска без защитных средств, на венерианскую эмиграцию, на рабство в эскорте…
Можно было поставить гражданство против ста миллионов, из которых в случае победы восемьдесят тут же отойдут государству. Прилавок, нельзя сказать, чтобы штурмовали, но ажиотаж наблюдался. Полицейская капсула дежурила поблизости, готовая отбуксировать свежих «иностранцев» в карантин. Чак показал мне два места, где играли на собственную жизнь против полумиллиарда евро. Как правило, сказал Чак, это парни из Глубины, многие давно потеряли связь с реалом, привыкли подыхать и возрождаться по десять раз за день…
– Зачем владельцам игры чужая жизнь?
Чак пожал плечами:
– А игрокам она зачем? Зачем вообще жизнь, бой?.. Я, например, понятия не имею, для чего она мне. Вот Снейк прыгал в Охоте, ему пиково было, теперь Охота кончилась, он, как и я, глушится. Я с детства мечтал смацать полный драйв по планете. И что? Везде побывал, скучно. Если ты имеешь в виду материальный профит, то игра не выглядит как «чет-нечет», это долгая комбинация, иногда на несколько дней. Права на трансляции выкуплены заранее, показ по платным каналам. Представь, как поднимается рейтинг какого-нибудь факнутого заплыва среди акул возле Австралии, если на кону чья-то судьба! Владельцы спортклубов сами из кожи вон лезут, платят тотализаторам, чтобы их включили в розыгрыш, только не всех берут. Харды этих ребят, – он кивнул на ближайшую пирамиду, – отлажены на выигрыш.
– Не настолько они и крутые! – встрял Изабель. – Чак райт говорит – суицидные психи почти все из Диипа, потому что они тоже вертят хардом, как хотят. Вот и надеются на бэст. Иногда, кстати, выигрывают…
Виды порой открывались поразительные. Христианский золоченый собор напротив нудистского бассейна с трамплинами и пенным наполнителем. За столиком, в окружении пышного розария, восседала компания престарелых матрон в розовом, монахини какой-то там конфессии, в жизни не выговорить, степенно передавали друг другу мундштук кальяна… И тут же, этажом выше, на металлической терраске двое намазанных маслом черных стегали плетками третьего, обвязанного цепями. Напротив сновали полчища кибер-официантов, гремел настоящий джаз-банд, на перекрестке открылась вдруг поверхность пруда с кипящей почти, подсвеченной водою. Полуголые люди стояли в очереди, бросались вниз парами, проносились по кругу в ревущей воронке и с дикими воплями исчезали за краем… Святые яйца! С той стороны пруд превращался в десятиметровый водопад, вода низвергалась в пруд ярусом ниже, и еще ниже…
– Что это? – Я дернул Чака за рукав «тельняшки». Навстречу нам, слегка припадая на передние мохнатые лапы, бежали два симпатичных паучка, размером с мотороллер.
– А… Крейзи, заколдованные, не обращай внимания… Пошли скорее, пропустим бой слонов!
– Как это – заколдованные? – Я не в силах был оторвать взгляда от жутких созданий. Из вздутых брюшек сочилась зеленая жидкость, шесть пар лап скрежетали по пластику. – Можно поверить в любую победу науки, но не в колдовство.
– Да нет никакого колдовства! – Изабель закапал в нос уже третий раз, его лодыжки все сильнее заплетались. – Это так говорится, что заколдованы они, на самом деле ты их так видишь, практика гипно-массовки…
Широкий проспект плавно спускался вниз, туда, где грохотала музыкой исполинская чаша, туда, где в блестящем под куполом шаре трое в шлемах с трезубцами кидались на одного озлобленного… тигра. Нет, тигров такой величины на Земле не существовало! Народ впускали группами, рассаживали в круглые кабинки с мягкими перильцами. Мне это напомнило колесо обозрения или фуникулер. Стационарных посадочных мест в колизее не было, тысячи кабинок медленно двигались по сложной траектории, сохраняя осевое вращение, перемещаясь от одного шоу к другому, то поднимаясь вверх, то планируя на сорокаметровую глубину вдоль бесконечного ряда разбегающихся галерей. В дальнем конце стадиона возвышалась исполинская ослепительно подсвеченная статуя Будды. На дне, сплетясь трехметровыми бивнями, поливая кровью арену, катались… нет, не слоны. Такими, по книжкам, я представлял себе мамонтов. Зрители визжали.
Парящая впереди нас кабинка пошла вниз, внутри развлекались две женские пары. Рыжеволосая, с палочкой Красного тиба во рту, устроилась на лице подружки. Это еще полбеды, а вот соседка… Соседка ласкала лежащую в полном отрубе девицу сразу четырьмя руками… Я потряс Чака.
– Гордость Церкви Хо! – прокричал он мне в ухо. – Мы первыми добились жизнеспособных дублей доисторических энималз. Саблезубые тигры, мамонты, даже ящеры… Мы берем первые призы на нью-йоркских Парадах жизни. Ангелы Хо посрамили и христиан и мусульман с их крейзиманией, что только Бог может быть криэйтором сущего…
– Четыре руки, Чак!
– Ее личное дело! Не дороже, чем сменить секс!
– Но тогда можно и две головы, и четыре ноги, черт возьми!
Изабель сменил курс, мы поднимались выше. Тигр прикончил одного из гладиаторов, двое оставшихся висели у него на загривке. Толпа в кабинках, зависших вокруг шара, неистово ревела. К нам, притормаживая крыльями, спускался официант.
– Две головы нельзя, зафризят в Психо. – Чак принял у робота поднос. – А с ногами делай что хочешь, но кентавры сейчас не в моде!
Я рассмотрел наконец вблизи устройство флай-кибера. Точно такие же, в сложенном виде, стояли у Чака дома, на взлетной площадке. Два широких маховых крыла, как у летучей мыши, поверх них – компактные лепестки для зависания и вертикального взлета. Скорее напоминает строение осы, чем птицы. Желваки псевдомускулов, укрытые в пластичную броню, и спереди, на брюхе, крепежные разъемы для люльки. Вместо человека в люльке находилась улыбающаяся официантка, из экономии выполненная без ног, но с шестью проворными ручками.
– Чак! – сказал я, поразмыслив. – Я не припомню, чтобы буддизм поощрял насилие!
– Йэп, бой! А ты поумнее Снейка. – Оба рассмеялись, Изабель заправлял в кальян листики коки. – Чтобы штекнуться, надо стать хотя бы Адептом первого круга… Скажем проще, в отличие от старой школы или от нашего противника, Церкви Бао, мы отрицаем карму.
– То есть за грехи не воздастся?
– Макс, Небесный Иерусалим давно построен! Как бы ты себя ни вел, Нирвана уже здесь! – Он постучал у себя за ухом. – Для того чтобы сеять мир в душах, идеи перевоплощения устарели.
– Эта мысль стара даже для моего времени! У нас миллионы людей тоже пили водку, висели годами в вирте, играли в игры вместо того, чтобы работать. А теперь они убеждают себя, что достигли блаженства… Это же тупик, Чак!
– Игры? – Чак отобрал у Изи кальян, медленно затянулся. – Нет, игры – это другое. У свободного гражданина есть право выбирать между реалом и виртом. Завтра я отведу тебя в Диип, ты воткнешься, оттуда реал кажется таким же фантомом, как Диип отсюда, только в реале достичь состояния Джана практически невозможно, а там на выбор триста миров. Там лучшие театры и лучшие мюзиклы, потому что в реале не создашь таких декораций, самые пиковые актеры дерутся за право играть в Глубине. С коллегами по креатуре Изабель встречается только там, даже семью новую завел. Йэп!
– Но это иллюзия!
– Не больше, чем реал! Какая разница, где стремиться к совершенству?! Ты часто юзишь слово «работа» , Макс! Откинься, бой, хомо джабил тысячи лет в надежде на отдых, а жрецы всех религий кормили его райскими глюками. Нирвана давно здесь, просто кайфуй и смотри Мистерию!
Я устал спорить. Тем более посмотреть было на что. Крылатый служитель культа парил вдоль ярусов, поджигая в жаровнях благовония. Слева по курсу, в следующем шаре, словно вытканном из золотой паутины, носился здоровенный птеродактиль. Его преследовала культуристка с флай-мускулом за спиной, с дубиной и нунчаками в руках. У обоих противников вовсю шла кровь. Десятка два девчонок, повиснув снаружи на паутине, давали советы, но их крики заглушал неистовый музыкальный фон. На арене один мамонт забодал наконец другого, на месте их сражения возник гигантский дансинг, с батутом вместо пола. Некоторые танцоры прыгали вверх метра на три. Мне показалось, среди беснующейся публики я приметил разнополые пары.
– Тут, на празднике, встретишь кого угодно… Выгонять их запрещено! – скривился Чак. – Там, на пятом ярусе, у уродов свои притоны…
Жужжа крыльями, вскинув разрядники, промчалось, в полном боевом, звено полицейских. На подвесной сцене справа трахались два парня, один сплошь покрытый бурой шерстью, точно медведь, и с когтями в три сантиметра. Очевидно, разыгрывался своего рода спектакль, потому что под хохот зрителей выпрыгнул третий, юркий, с хвостом, и напал на «медведя» сзади. Я отвел глаза, а потом поневоле обернулся. Мать вашу, это был совсем не хвост! Некоторые технологии будущего представляли несомненный интерес…
Прогремел гонг. Танцующая масса задрала головы. В вышине, в мельтешении кружащихся кабинок, статуя Будды медленно открывала сияющие глаза. По сторонам от вечной улыбки стена на глазах превращалась в соты. Распахивались одно за другим окошки, за каждым из которых притоптывал бритоголовый монах. Десятки, сотни окон, и открывались все новые. Сменился ритм музыки,в воздухе повеяло чем-то слегка узнаваемым, из мелодий наших уличных кришнаитов. В кабинках, на прогулочных ярусах, внизу, на батуте, ударили в ладоши, принялись раскачиваться вместе с братией. Жаровни исторгали дым. Пучки света из глаз Будды устремились в возникший в противоположном конце зала циклопический кристалл. Тысячи вскочили на перила, синхронизируя хлопки. Из-под купола дождем посыпались лепестки роз, настоящих, с приторным ароматом, но еще сильнее забивал ноздри дым курильниц. Только сейчас я смог оценить истинные размеры чаши, где без труда разместилась бы пара олимпийских стадионов.
– Любви вам, братья и сестры!., ры… ры… ры…
– Любви!!!… ви… ви… ви-и…
Меня приятно порадовало, что с ума сходили не все. Еще одно полицейское звено спикировало вниз, волоча за собой парочку спеленутых арестантов. Изи и Чак в обнимку приплясывали на перильцах. Я освоился с управлением, направил нашу летающую веранду в сторону пятого яруса. Пора заводить знакомства, не век же взаперти куковать… На одном из мостков, свесив ноги в пропасть, выпивали и целовались несколько разнополых. Причалить пока мешала очередь к шестому ярусу. Откупорив пакетик с водкой, я запоздало нацепил наушники и обнаружил, что меня давно домогаются в личном допуске. Просто окружающий шум заглушал слабые писки компьютера.
– Снейки, мальчик! Это Серж! Ты обкурился?.. Узнаешь меня?
– Да, конечно… – Я поперхнулся водкой. Серж вышла из стационарного харда. Седую гриву заплела в косички и сменила цвет глаз.
– Где ты находишься? – В ее басе сквозила нервозность.
– На Мистерии.
– На какой из них?
Хороший вопрос! Мне бы в голову не пришло, что в городе могут одновременно происходить два мероприятия подобного масштаба. И что-то с дымом явно не так: я заметил, ноги сами отбивали чечетку.
– На этой… как ее… Церкви Хо!
Братия добавляла в чаши курилен бальзам. В груди поднималась волна веселья.
– А, эти факнутые искатели Аватары… С каких пор, Антонио, Чак заразил тебя своими глюками?
Я молчал. Настоящий Снейк знал бы, как ответить. Совсем иным языком.
– Ты ведь не Снейк, раит? – Она огляделась по сторонам. На левой щеке багровели свежие швы. – Слышишь, мальчик, ты же не Снейки? Ты же из пробоя, раит? Отвечай мне, или засунул язык в жопу своему косоглазому?
– Язык у меня на месте, – обиделся я. Судя по всему, полгорода знает, кто я такой.