— Маленький лорд Фаунтлерой, капитан Уиллик хочет опять с вами побеседовать.

Я шатаясь вышел из камеры и послушно пошел за ним.

Кларенс тащился сзади. Мой сон был тяжелым, и потная одежда липла к телу, а в голове шумело.

Мы снова спустились вниз, прошли по уже знакомому мне коридору и вошли в комнату с голубым линолеумом на полу. Уже знакомый мне пожилой полицейский — по-видимому, это и был капитан Уиллик, — как и тогда, сидел за столом, а лампочка, свисавшая с потолка, ярко горела, заливая комнату ярким светом. В комнате находились и другие люди, но, поскольку я был без очков, я не мог разглядеть их лица, я различал лишь их смутные очертания, подобные теням на фоне стены.

— Идите сюда, Стендиш, садитесь, — сказал капитан Уиллик.

Я подошел к столу, но не рассчитал и ударился коленями о стул, когда обходил его, чтобы сесть. Я сел, потирая колено, и Уиллик спросил:

— Где его очки?

— Вместе с другими ценными вещами, — ответил Джерри.

— Принесите их. — Всего два слова, но их тон и манера удивили меня. Они были произнесены нехотя и с какой-то затаенной злостью, которая, казалось, была обращена не на меня, и не Джерри, и вообще ни на кого бы то ни было, а на него самого. Впервые мне пришла мысль, что капитану Уиллику не нравится то, что он сам и его команда делают со мной, и это меня удивило. Я внимательно посмотрел на него, стараясь как можно яснее разглядеть выражение его лица. Но не смог и подумал, что это не имеет значения. Его лицо его не выдаст. Если бы на мне были очки, если бы мое зрение было таким же хорошим, как мой слух, если бы я не так сильно зависел от моей способности слышать, я, возможно, вообще не смог бы уловить малейшие нюансы в его голосе.

\"Но если ему не нравится то, что он делает, почему бы ему не покончить с этим”, — недоумевал я, но ответа не находил. И потому решил спросить его самого:

— Зачем вы делаете то, что вам самому не нравится? Он ответил быстро и сердито:

— Замолчи! С меня достаточно всей этой самоуверенной нахальной чуши!

— Но я не собирался... Спокойный голос из угла произнес:

— Лучше помолчи, парень.

И это прозвучало как дружеский совет. Я не узнал этот голос и не мог понять, кто говорил, но я послушался совета. Этот капитан Уиллик был очень раздражительный, возможно, потому, что ему не нравилось то, что он делал, и самое лучшее для меня — помалкивать. Капитан был прав: за время, проведенное в “холодильнике”, мой пыл охладился. Я продолжал чувствовать, что со мной обращаются несправедливо, но уже не верил, что способен что-нибудь изменить крикливыми заявлениями. В конце концов все уладится; негодяи устанут от меня, отпустят и начнут охотиться за очередной жертвой.

Мы молча ждали, когда вернется Джерри с моими очками. Я надел их и некоторое время моргал, пока глаза не привыкли и стали различать лица людей и окружающие предметы. Теперь я увидел, что у стены стояли трое: тот, который ворвался тогда к нам в номер вместе с Джерри и капитаном Уилликом, и еще двое, скроенные по тому же шаблону. У всех у них были расстегнуты пиджаки и криво повязаны галстуки, и все они держали руки в карманах.

Перед капитаном Уилликом на столе лежала стопка бумаг, сколотых вместе. Он мрачно вперился в верхний листок, но тут же перевел взгляд на меня:

— Ну, теперь ты намерен отвечать на вопросы? У меня вертелся на языке грубый ответ, но я сдержался и спокойно ответил:

— Да.

— Хорошо. Тогда расскажи, как ты первый раз встретился с Чарлзом Гамильтоном.

— Я вам уже отвечал на этот вопрос. Я никогда его не видел.

— Вообще никогда?

— Да.

— М-м-м. А когда Килли впервые встретился с ним, тебе известно?

Казалось, он снова хочет довести меня до бешенства, но я решил не поддаваться и сказал:

— Он тоже никогда с ним не встречался.

— Ты в этом уверен?

— Да.

— Это он сказал тебе, что никогда не встречался с Чарлзом Гамильтоном?

— Он сказал, что мы встретимся с ним впервые.

— Так длинно?

— Я не помню точно, как именно он сказал, но смысл был именно такой.

— Ты сказал, что, когда вернулся в мотель в шесть часов, Килли был на месте?

— Я вернулся в четверть шестого, и он был на месте.

— Выходил ли он до того, как ты пошел за гамбургерами?

— Тогда это могло произойти только позже, — сказал я. Я не знал, что Уолтер вообще куда-то выходил. И тут, с опозданием, я понял, что это был один из провокационных вопросов, а Уолтер никуда не выходил и не должен был выходить, потому что ждал Гамильтона.

Но Уиллик, по всей видимости, не обратил никакого внимания на мой ответ. Он только сказал:

— И никто из вас не выходил с того момента, как ты вернулся, до того, как появились мы, верно?

— Верно.

— А когда раньше в течение дня ты был с Килли, ты не навещал никого, кроме миссис Гамильтон, верно?

— Верно.

— К кому он ходил, пока ты отлучался?

— Ни к кому.

Уиллик посмотрел на меня, притворившись удивленным:

— Тогда куда же он ходил?

— Никуда.

— Ты сказал, что он выходил, пока тебя не было.

— Нет.

— Ты этого не говорил?

— Нет.

— Я готов поклясться, что ты так сказал. — Он поглядел на типов, стоявших у стены. — Не так ли, вам ведь тоже так послышалось, парни?

Они все дружно согласились, что все именно так им и послышалось. Я указал на стенографиста, который снова работал в углу, и сказал:

— Почему вы не спрашиваете у него? Уиллик посмотрел на меня так, будто я просил его отдать мне в жены его дочь, и медленно сказал:

— Не пытаешься ли ты указывать мне, как мне делать мою работу?

— Нет, — сказал я.

— Ты просто стараешься вывести меня из терпения, — сказал он. Он поднялся из-за стола и, проходя мимо молодчиков у стены, буркнул:

— Я скоро вернусь. Попробуйте добиться от него правдивого ответа.

— Уж будьте уверены! — сказал Джерри. Он подошел и с обычной своей ухмылкой сел за стол. Трое других встали вокруг меня, глядя на меня сверху вниз.

— Ты собирался рассказать капитану Уиллику о револьвере Килли. Можешь рассказать это мне, — сказал Джерри.

— У него нет оружия, — ответил я.

Один из его подручных не преминул заметить:

— Он ведь противоречит сам себе, не так ли?

— Я прекрасно понимаю это, — продолжал Джерри и вдруг приказал мне:

— Сними очки!

— Что?

— Окуляры! — рявкнул еще один из троицы и сорвал с меня очки. — Мы хотим, чтобы ты их снял.

Меня обуял страх, как тогда в мотеле, когда впервые увидел направленное на меня оружие. Я съехал немного с сиденья стула, не в силах унять сотрясавшую меня дрожь.

— Ну, так Килли рассказал тебе, куда он отлучался, пока ты ездил за гамбургерами? — спросил Джерри.

— Он никуда не ходил.

Один из троицы ударил меня по лицу ладонью, не очень сильно, а другой заорал:

— Просто отвечай — да или нет! И снова Джерри:

— Я повторю вопрос. Рассказал ли тебе Килли, куда он отлучался, пока ты ездил за гамбургерами?

— Нет, — ответил я.

— Ты знаешь, куда он ходил?

— Нет.

— Ты знаешь, что он сделал с револьвером?

— Он не... Нет.

За моей спиной послышался ехидный смешок.

— Хорошо, — продолжал Джерри. — Почему Килли угрожал миссис Гамильтон?

— Нет.

Наступило пораженное молчание. А затем Джерри сказал:

— Что?

— Нет.

— Что означает “нет”?

— Вы же велели мне отвечать “да” или “нет”. Один из них сказал одобрительно:

— О, этот парень не промах.

И меня снова ударили по лицу, немного сильнее на этот раз.

— Ну, Пол, — сказал Джерри, — зачем ты усложняешь собственное положение? Ведь дело-то очень серьезное. Ты этого еще не понял?

— Нет. — Но когда та же рука опять ударила меня по лицу, я сказал:

— Начинаю понимать.

— Вот так-то лучше. Пол. — Джерри положил мне руку на колено и сказал:

— Знаешь, парень, ты мне нравишься. У тебя есть характер.

— А ваш характер мне не нравится, — сказал я ему в ответ.

Последовавший затем удар был таким сильным, что я едва удержался на стуле.

— Полегче, Бен, ты ударил свидетеля. Слушай, Пол. Я еще раз повторю свой последний вопрос. Почему Килли угрожал миссис Гамильтон?

— Бен собирается снова меня ударить, — сказал я. — Килли ей не угрожал.

Удара не последовало, что меня удивило. Джерри заглянул в лежавшие на столе бумаги. Зашуршала бумага, и Джерри сказал:

— Ничего не понимаю. Послушай-ка, Пол. Миссис Гамильтон утверждает, что Килли сказал ей, кавычки, если ваш муж не появится в мотеле к семи, вы об этом пожалеете. Лучше ему прийти, иначе, многоточие, кавычки. Ну, Пол, ты хочешь сказать, что Килли этого не говорил?

— Он говорил не в такой форме и не в таком смысле, — сказал я.

— Пол. Ты собираешься играть с нами? Килли подтвердил, что это его слова.

— Но это не его слова. Миссис Гамильтон не хотела, чтобы соседи видели, как ее муж разговаривает с людьми из профсоюза, поэтому мы сказали ей, что поговорим с ним в мотеле, но, если он не появится до семи, мы снова вернемся и поговорим с ним у него дома, только и всего.

— Это возможно, — сказал Джерри. — Должно быть, ты говоришь абсолютную правду, Пол, и мне хотелось бы думать, что это так. Но вы должны были просто и ясно объяснить это миссис Гамильтон. Вы до смерти напугали бедную женщину, неужели вы этого не понимаете? Почему вы не сказали, что работаете в профсоюзе?

— Мы сказали.

— Ну, ладно, ладно, Пол. Она сказала, что вы вдвоем ворвались к ней в дом и...

— Она лгунья!

Рука снова ударила меня по лицу, а голос произнес:

— Не прерывай!

— Теперь слушай. Пол, — сказал Джерри. — Миссис Гамильтон дала свидетельские показания под присягой, что вы постучали в ее дверь, потом вошли в дом и стали искать мистера Гамильтона. Затем потребовали сказать, когда он возвращается после работы. Она отказалась вам это сообщить, и тогда вы сказали ей, что остановились в мотеле и Гамильтон должен прийти туда к семи или вы снова за ним придете. И это все, что вы сказали ей.

— Она врет, — сказал я. — Мы первым делом сказали ей, что мы из профсоюза, и она знала о письме, которое ее муж написал нам...

— Она говорит, что ничего не слышала ни о каком письме. И ты знаешь, что мы не нашли его, когда обыскивали ваш номер.

— Оно было в портфеле.

— Я его не видел.

Я молчал, потому что, что бы я ни сказал, закончится ударом по лицу. Но меня все равно ударили, и голос грозно произнес:

— Отвечай на вопрос!

— Никакого вопроса не было! Пощечина.

— Не повышай голос!

— Ладно, Бен, — сказал Джерри и снова обратился ко мне:

— Пол, почему ты покрываешь этого парня, Килли? Мы знаем, что ты чист, почему бы тебе не проявить благоразумие и не сказать правду?

— Я не знаю, какую правду вам надо, — сказал я. Моя щека ныла, как от зубной боли.

— Правда бывает только одна, Пол, не так ли?

— Я всегда думал именно так.

— Ну хорошо. Ты же не хочешь обвинить миссис Гамильтон во лжи, не так ли?

— Я вынужден это сделать.

— Нет. Послушай, не надо нарываться на неприятности. Ты объяснил, что именно имел в виду Килли, я верю этому, но зачем все другое вранье? Килли сказал то же, что нам сказала и миссис Гамильтон, но она просто не правильно поняла его слова, только и всего. Разве это невозможно?

— Мы не врывались в ее дом силой.

— Я не об этом говорю, Пол. Я говорю о том, что было сказано. То, что я тебе процитировал. Так это было на самом деле или нет?

— Нет, не правильно.

— Хорошо, подожди секунду. — Он снова продел мне цитату и сказал:

— Разве не это говорил Килли? Может быть, не слово в слово, но, во всяком случае, очень близко к этому.

— Да или нет, — раздался угрожающий голос. Я беспомощно развел руками, но они ждали.

— Да, — сказал я.

— Ну, хорошо, — сказал Джерри. — Я рад, что ты наконец признал это, Пол. Рад, что ты начинаешь внушать доверие. И конечно же ты не хотел называть миссис Гамильтон лгуньей.

— Но она и есть лгунья.

— Ну, Пол, ты опять за свое. Ты только что признал...

— Мы не врывались силой в ее дом! Пощечина.

— Не прерывать! — Еще пощечина. — И не повышать голос!

— Ах ты, сукин сын... — Я вскочил со стула, размахнулся изо всех сил, метя в маячившую рядом со мной физиономию, но, естественно, промахнулся. Зато ответный и точно рассчитанный удар пришелся мне в живот, чуть ниже пояса. Я сложился пополам, было трудно дышать, кровь хлынула мне в голову, и кто-то толкнул меня обратно на стул. Я продолжал держаться за живот, отчаянно ловя воздух открытым ртом.

— Теперь, Пол, ты не будешь пытаться ударить офицера, не так ли? — спросил Джерри.

Но я снова попытался, хотя все еще не мог перевести дух, и на сей раз я целил в Джерри. Однако прежде чем я успел подняться, меня снова усадили на стул, а затем у меня за спиной с шумом открылась дверь и капитан Уиллик закричал:

— Что, черт подери, здесь происходит? Непривычно смущенным тоном Джерри забормотал:

— Он стал ужасно недисциплинированным, капитан.

— Мне кажется, я велел вернуть ему очки?

— Да, сэр.

Мне тотчас же сунули в руку очки, но я не пытался их надеть. Воздух постепенно проникал мне в легкие, причиняя при этом такую жгучую боль, что я того и гляди мог расплакаться, поэтому я глубоко презирал себя... за слабость.

— Вам, парни, должно быть стыдно за себя, — изрек капитан Уиллик. — Убирайтесь к черту отсюда и оставьте парня в покое.

— Да, сэр.

Послышалось шарканье ног, затем настала удивительная тишина, и, когда дверь снова закрылась, я понял, что мы остались с капитаном Уилликом одни.

Он обошел стол и сел за него, говоря:

— Надень очки, сынок. — Его голос звучал ласково и сочувственно.

И у меня вдруг потекли слезы, жгучие, соленые слезы от бессильной злобы и унижения. Я наклонил голову, закрыл лицо руками и топнул ногою об пол, пытаясь остановить слезы. Но тщетно, они лились безудержным потоком.

Уиллик по-отцовски погладил меня по голове и сказал:

— Успокойся, сынок, все не так уж плохо. Я резко отдернул голову от его руки и, по-прежнему заливаясь слезами, заорал:

— Уберите от меня свои руки! Вы думаете, я слабоумный, думаете, я не понимаю, что вы делаете? Злой и добрый, злой и добрый, думаете, я этого не знаю? Сначала меня избивают, и, если это не помогает, появляетесь вы и изображаете отца исповедника. Неужели вы не понимаете, я же знаю, что вы все это время стояли под дверью и подслушивали!

— Мне очень жаль, сынок, если у тебя сложилось такое мнение обо мне.

— Вы лицемер. Лицемер, лицемер, лицемер!

— Ну давай успокаивайся, слышишь меня?

— Лицемер, лицемер, лицемер, лице... И я снова получил пощечину.

Тогда я замолчал и постарался взять себя в руки. Я вытер лицо и надел очки.

— Хорошо, значит, будет злой и злой. Когда у вас устанет рука, они придут вам на смену. Катитесь вы все в ад!

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Мы все можем покатиться в ад. Но по пути туда, парень, мы собираемся превратить твою жизнь в ад. Положение серьезное, и если ты думаешь, что твои сопляцкие шутки и...

— Что за серьезное положение? Если вы все тут считаете, что у вас есть основания для всей этой чертовщины, то почему вы не скажете об этом открыто и не прекратите обращаться со мной как с дублером Хэмфри Богарта?

Он замолчал и, брезгливо сморщив губы, смотрел на меня из-под нахмуренных бровей. Затем кивнул:

— Хорошо, парень. Я скажу прямо, без обиняков. Вы с Килли приезжаете в наш город, в этот мирный и красивый город, где никто не сделал вам ничего плохого. Вы же являетесь в дом к миссис Гамильтон и начинаете ей угрожать, а спустя четыре часа после этого мистера Гамильтона убивают на автомобильной стоянке у одного из корпусов обувной компании. Ну а теперь что ты об этом думаешь?

Глава 7

Думаю? Я не мог думать. Я мог только в оцепенении взирать на Уиллика в этот напряженный момент между вспышкой молнии и ударом грома.

Застрелен. Слово отдавалось эхом в моем мозгу. Застрелен. Застрелен. Застрелензастрелензастрелен...

Если достаточно долго повторять слово, оно потеряет всякий смысл. Я однажды произнес про себя “пианино”, а затем все повторял это слово до тех пор, пока правило не сработало. Был предмет, большой музыкальный инструмент, и был этот ряд звуков, пианино, и вот они перестали быть вместе. Это длилось всего несколько минут, я уже почти поверил, что пианино — это придуманное мною несуществующее слово, а для названия музыкального инструмента существует какое-то другое.

Я думаю, в этот миг мой мозг пытался проделать что-то подобное со словом “застрелен”. В моем мозгу продолжало звучать это слово, сначала медленный тихий первый слог, а затем громкий как выстрел двухсложный раскатистый конец слова. Застрелен.

Но это не всегда срабатывает. Сцены из военного фильма: вот бежит солдат и внезапно падает, камера приближается, солдат в окопе вскидывает вверх руки и валится на спину. Сцены из детективного фильма: киллер в черном костюме шатается и падает с пожарной лестницы; охранник банка оседает и тыкается лицом в тротуар. Сцены из вестерна: индеец пятится назад, падает со вставшей на дыбы лошади и быстро откатывается в сторону, а его противник в крытом фургоне сражен наповал.

Мне не приходилось видеть застреленного человека; эти образы мне понадобились, чтобы представить себе эту картину. Слово продолжало пульсировать у меня в мозгу, рождая все новые и новые образы, они набегали один на другой, а я все еще пребывал в этом мгновении между молнией и громом. И Уиллик терпеливо ждал, следя за выражением моего лица.

Мой мозг кишел какими-то странными образами и обрывками фраз. “Застрелен”. А дальше: “Убийство первой степени”. “Мы признаем обвиняемого виновным”. “После чего тебе накинут петлю на шею и ты будешь висеть, пока не наступит смерть”.

Я? Это меня повесят?

И когда грянувший гром вернул меня к действительности, я медленно сфокусировал свое зрение на лице Уиллика и прошептал:

— Вы собираетесь сфабриковать против меня дело. Он с удивлением уставился на меня:

— Что?

— Мистер Флейш велел вам сфабриковать обвинение. Он велел вам.

— Ты, проклятый сопляк!.. — Его лицо снова исказилось от гнева. — Кто пытается сфабриковать против тебя дело? Никто не предъявляет тебе никакого обвинения! Никто даже не винит тебя ни в чем.

У меня от удивления отвалилась челюсть, и меня обуял панический страх.

— Нет, нет, и никто не избивал меня. Не заточал в камеру, не рвал моего чемодана, не ломал пишущей машинки Уолтера, и никто не пытался вынудить меня сказать, что Уолтера не было в мотеле в тот момент, когда... когда его... Гамильтона, убивали. И... и никто не сфабриковал ложные показания миссис Гамильтон, никто не пытался вынудить меня заявить, что у Уолтера имеется револьвер и что он давно знаком с мистером Гамильтоном или...

— Заткнись — О... и никто не срывал с меня очки и не бил меня в живот...

Он потянулся ко мне через стол, схватил меня за рубашку на груди и приподнял, поставив меня на ноги. Наши лица оказались на расстоянии дюйма одно от другого, и я ощущал его зловонное дыхание.

— Заткни свою глотку, — прошипел он. — Ты толкаешь меня на крайности, и я пришью-таки тебе срок. Я обвиню тебя в нападении, на офицера и сумею это доказать, будь уверен. Если ты не хочешь угодить на два года в тюрьму, одумайся немедленно.

Я весь дрожал. Я зажал рот и глаза руками, затаил дыхание и ждал. Я ждал, когда Уиллик скажет мне, что у меня нет выхода, что я погряз в этих джунглях навсегда, и в тот момент, когда у меня уже не останется никаких сомнений в том, что он намерен сделать со мной самое худшее, что только возможно, я открою глаза на одно короткое мгновение, чтобы убить его.

Знаете, Уиллик, я способен на это, Уиллик. Никогда прежде мне и в голову не приходило, что я способен на нечто подобное. Да, я убью его. Какой из вас получился хороший учитель, Уиллик!

Но он молчал, не проронив больше ни слова, жребий еще не был брошен, и я продолжал висеть, дрожа, в его кулаке, пока, наконец, он не отпустил мою рубашку и не отодвинулся от меня. Тогда я открыл глаза и увидел, что он опять сидит за столом с потемневшим от гнева лицом. Он посмотрел на меня и хриплым голосом сказал:

— Сядь!

Я сел. Дрожь постепенно стала униматься.

— Сожалею, что потерял терпение, — сказал он. — Ты не должен был так меня злить.

Ну и ловкач, подумал я, сумел ко всему прочему представить себя пострадавшей стороной!

— Одну вещь ты сказал, — пробормотал он. Он перелистал пачку бумаг, лежавшую перед ним. — О показаниях миссис Гамильтон. Она продиктовала их, подтвердила под присягой и расписалась под ними. Я готов во многом тебе поверить, но на этот раз я желаю услышать правду. Мне надоело возиться с тобой, я хочу услышать правду и покончить с делом.

Я ждал. Он все еще мог сказать свое последнее слово. Я ждал.

— Все, что я хочу знать, — сказал он, — это почему вы не сказали миссис Гамильтон, что вы из профсоюза.

Так, значит, вот в чем дело. Я действительно почувствовал облегчение и даже сел поудобнее, вытянув ноги. Наконец мы подошли к последней черте. Я в последний раз скажу ему правду, а он скажет мне, что я упустил предоставленную мне возможность, и тогда я перегнусь через стол и сомкну руки у него на глотке, и никакая сила в мире не заставит меня их разжать, пока он не перестанет дышать.

Я сам удивился своему спокойному, ровному голосу, когда заявил:

— Первым делом Уолтер сказал миссис Гамильтон, что мы представители Американского союза инженерно-технического персонала и квалифицированных рабочих.

— Черт тебя подери! — Он пододвинул ко мне бумаги. — Вот читай!

Почему я должен читать эти измышления? Я не притронулся к бумагам и повторил:

— Первым делом Уолтер сказал миссис Гамильтон, что мы представители Американского союза инженерно-технического персонала и квалифицированных рабочих. Что дальше?

Он откинулся в кресле и, подняв брови, смотрел на меня.

— Ты знаешь, я почти верю тебе, я действительно хотел бы верить. Но только второй партнер уже объяснил, что это не ее дело, кто он и откуда приехал.

Я помедлил, прежде чем ответить. Сейчас я мог бы изменить свои показания, согласиться с показаниями Уолтера. Возможно, это было бы самое лучшее. Но, не предусмотрев такого варианта с самого начала, я попал в положение, когда отступление было уже невозможно. Я не мог пойти на попятную, даже если бы и захотел.

— Ну? — спросил он.

— Уолтер более умный, чем я. Он, вероятно, не хотел, чтобы Джерри его избил.

Он обдумал сказанное мною, скривил губы и так нахмурил брови, что почти не было видно глаз. Он перебирал документы и некоторое время спустя произнес:

— Но почему она соврала? Какова была причина?

Был ли он искренен? Я следил за ним, стараясь понять, и постепенно паническое спокойствие рассеивалось, и я снова мог соображать. Наблюдая за ним, я думал: “Он просто лицемер, страдающий от комплекса вины, больше ничего. И какова будет его защитная реакция, как он сможет себя простить?\"

Если я этого не сделаю, то сделает кто-нибудь другой. А человеку надо зарабатывать на жизнь.

Что все это для него означало? Я чуть не засмеялся, когда вспомнил, что минуту назад я на самом деле собирался его убить.

Он секунду смотрел на меня, затем сказал:

— Подожди здесь. Я вернусь через минуту.

Я отвернулся от него.

Он вышел, тяжело ступая, и закрыл за собой дверь. Я закурил сигарету, и у нее был отвратительный вкус. Я не спал уже не помню сколько времени, и с самого утра у меня не было ни крошки во рту. Я скорчился, но продолжал курить, с трудом ухитряясь ни о чем не думать, а докурив, положил окурок в пепельницу.

И в этот самый момент дверь открылась и вошел Уиллик.

— Вы свободны, можете идти, — с ходу объявил он. — Ваши вещи у дежурного на входе. Здесь с вами хочет поговорить репортер.

Я с любопытством взглянул на него:

— Да неужели?

— Я бы на вашем месте не стал особенно распространяться перед ней.

— Перед ней?

— Она ждет вас в офисе внизу, если вы захотите с ней говорить.

— Я бы хотел с ней поговорить.

Я был свободен. Самого страшного удалось избежать. Меня наполнила какая-то сумасшедшая радость. Чем дольше я находился под подозрением в этом здании, тем более неуправляемыми становились мои чувства и тем более сумбурными.

Уиллик что-то проворчал себе под нос и пропустил меня в коридор. Я шел за ним вниз по лестнице на первый этаж. Он указал на дверь и сказал:

— Сюда.

Я задумался над тем, что скажу ей, этой девушке-репортеру, и у меня снова резко испортилось настроение. Я начал злиться, и злость грозила перерасти в ярость. Мне хотелось сказать Уиллику на прощанье что-нибудь этакое, ехидное. Но в последний момент забыл об этом и расстался с ним, не сказав ни слова.

Глава 8

Как только я увидел ее, девушку-репортера, я сразу же узнал ее, но не мог вспомнить, где и когда с ней встречался. Ей было лет девятнадцать — двадцать, она была элегантна и красива, разве что красота ее была чуть-чуть вызывающей или чрезмерно броской. Черные волосы подстрижены коротко, по последней моде, и уложены волнами. Глаза слегка подведены. На ней был темно-синий костюм с узкой длинной юбкой и коротким жакетом поверх белой блузки. На ногах — чулки и черные туфли на высоком каблуке.

Она стояла возле окна у дальнего конца длинного деревянного стола. Кроме этого стола и простых деревянных стульев по обе его стороны, здесь никакой другой мебели не было. Когда я вошел, она обернулась и пошла мне навстречу с характерной для ее профессии холодной улыбкой. Она обошла стол и протянула мне тонкую белую руку жестом, достойным Одри Хепберн.

— Здравствуйте. Я Сондра Флейш из “Путеводной звезды”.

Моя рука застыла в воздухе.

— Флейш? Улыбка стала шире.

— Да, он мой папа. Но я не работаю у него. Я работаю в “Путеводной звезде”. И тогда я вспомнил:

— Да, ну конечно же...

Тоненькие брови поползли вверх.

— Простите? — Ее протянутая мне рука тоже застыла в воздухе.

— Вы учитесь в Монекийском колледже?

Она опять улыбнулась, но сейчас в ее улыбке сквозило удивление.

— Да. Учусь.

— Я тоже там учусь.

Улыбка погасла, и на лице отразилось разочарование.

— Вы учитесь?

— Ну, конечно, учусь. Минутку, я покажу вам свою зачетку. — Я полез было в карман, но вспомнил, что они отобрали ее у меня. — Подождите минуту, я только возьму у дежурного свой бумажник.

— Ну, что вы, — поспешно сказала она, — я верю вам на слово.

Я смотрел на нее и улыбался как дурак, затем уселся за стол.

Мне не пришло в голову связывать фамилию управляющего с Сондрой Флейш прежде всего потому, что в колледже я, в сущности, ее не знал. Она была известна тем, что вела колонку в “Индейце”, газете колледжа, поэтому приходилось не раз слышать о ней и даже встречать ее в студенческом городке. Но мы не были знакомы, потому что она водила компанию с богатыми студентами, а я с седеющими ветеранами, и наши пути никогда не пересекались.

Но теперь, при весьма странных обстоятельствах, мы в конце концов познакомились, и я смотрел на нее как на старого друга. Знакомое — весьма отдаленно — лицо возбудило во мне воспоминания о нормальном, духовном мире, который мне был близок и дорог, а Сондра олицетворяла этот мир. И сейчас я просто сидел и смотрел на нее.

По-моему, ей нравилось, что я любуюсь ею. Она снова улыбнулась уже не заученной профессиональной улыбкой, а просто тепло, по-человечески, а потом села напротив меня.

— Вы удивили меня, — сказала она. — Я не ожидала встретить соученика в нашей местной Бастилии.

— Я и сам не ожидал очутиться здесь, — сказал я. — Но какого... что, скажите, Бога ради, вы делаете здесь?

— Прохожу полугодичную практику, — сказала она. — Папа хочет, чтобы я проводила дома хотя бы часть времени, и поэтому я здесь. У меня степень магистра по журналистике, так что эти полгода стажируюсь в “Путеводной звезде”. — Она улыбнулась и пожала плечами. — Это не “Нью-Йорк тайме”, конечно, но, думаю, с этим можно повременить до окончания колледжа.

— Господи, — сказал я. Я и вправду сказал “Господи”. — После всего этого г... всего этого абсурда, который я пережил, вы просто услада для моих больных глаз... в буквальном смысле слова... И больной челюсти, — добавил я, поглаживая себя по лицу, там, где особенно остро ощущалась “зубная боль”.

Сондра нахмурилась.

— Вы хотите сказать, что они вас били?

— “Били” — не то слово.

Из большой черной сумки, висевшей у нее на плече, она достала карандаш и блокнот для стенографирования.

— Сейчас вы все мне расскажете, — сказала она. Я так и сделал. Я рассказал ей о своей работе, о письме Чарлза Гамильтона и обо всем, что последовало за ним, когда мы приехали в Уиттберг. Она делала записи скорописью, задавая попутно вопросы, уточняя подробности, и все время слушала меня с серьезным, а порой со взволнованным видом. Когда я закончил свой рассказ, она быстро пролистала свои заметки, а затем сказала:

— Это ужасно, Пол. Я никогда не думала, что полиция в этом городе может быть такой злобной, и я не могу поверить, что это мой папа приказал им действовать таким образом. Должно быть, они действовали по собственной инициативе, и если думали, что это понравится моему папе, то глубоко ошибались. Я расскажу ему об этом, поверьте мне, и поговорю с редактором, чтобы мою статью поместили на первой полосе. Ждите сегодняшнего вечернего выпуска. Им это не сойдет с рук, Пол, поверьте мне.

— Хотелось бы надеяться.

— Им не удастся отвертеться. — Она поднялась, очень молодая, очень решительная и очень красивая. — Вот увидите. Вы возвращаетесь в мотель?

— Скорее всего, да.

— Я вам туда позвоню. Мы доберемся до самой сути. — Говоря это, она подошла и протянула мне руку, и на этот раз я ее пожал. — Именно для этого существуют репортеры, — сказала она. — Чтобы доносить до народа правду.

Я улыбнулся ее убежденности.

— Вот уж мы им зададим, — шутливо заметил я.

— Держу пари, что зададим. — Она крепко пожала мне руку. — Бегу в редакцию, чтобы успеть подготовить материал к вечернему выпуску.

— Правильно.

— Я позвоню вам. Пол.

— Хорошо.

Мы вышли в вестибюль, и я проводил ее до входной двери, где на высокой платформе у самой массивной дубовой двери сидел мужчина в форме с нашивками на рукавах. Там мы снова обменялись рукопожатиями, и она снова пообещала позвонить. А я поспешил за своим бумажником.

— Я Пол Стендиш, — сказала я дежурному. — У вас мой бумажник.

— Совершенно верно. — Он протянул мне пакет со словами:

— Проверьте содержимое, напишите вот здесь, что все получили в полной сохранности, и поставьте свою подпись.