Уже в пятом часу банкиру пришло в голову, что надо бы купить цветов. Вернее, распорядиться, чтоб купили и принесли. Он уже почти нажал кнопку вызвать Любу, но передумал. Сообразил, что будет не очень красиво, если подчиненные побегут за цветами для девушки хозяина. Особенно если девушка хозяина — такая же подчиненная. Это, безусловно, крепко подпортит образ хозяина в глазах наемного коллектива. Хозяин есть полубог, существо из особого теста, лишенное недостатков и слабостей; нельзя посвящать коллектив даже в самые невинные подробности частной жизни хозяина; многие годы потрачены на создание такого положения вещей, когда люди цепенеют при одном только появлении хозяина в их поле зрения; какие тут могут быть цветы?
Сам куплю. Отпущу Василия, заберу машину и доеду до ближайшего ларька. Никто ничего не узнает. На первый взгляд смешно и глупо бояться пересудов среди тех, кого ты кормишь, — но только на первый взгляд. Разложение начинается с мелочей.
Около двадцати минут он пытался заставить себя сочинить очередной абзац своей книги — в текущей главе речь шла о различных вариантах стратегий развития финансово-кредитных учреждений в условиях растущего рынка но так ничего и не сочинил, в голову лезли только общие фразы; в итоге послал все к черту, пригладил перед зеркалом волосы и пошел. Беззлобно над собой издеваясь. Ишь, Ромео. На свидание намылился. На пятом десятке. Седина в бороду, бес в ребро…
Но когда Алиса села в машину и повернулась к нему, и поздоровалась, и получила в подарок завернутые в пластик пятнадцать бледно-желтых роз (цвет был выбран за оригинальность), и улыбнулась, и тихо, почти нежно, поблагодарила, и положила букетище на сдвинутые колени, и стала, в легкой задумчивости, поглаживать, словно кошку, Знаеву стало глубоко наплевать на то, как отнесется наемный коллектив к влюбленности босса. Более того, его перестал интересовать весь мир, со всеми его товарно-денежными отношениями, психологиями, этиками и философиями, изобретенными в пыльных кабинетах унылыми сублимантами. Конечно же, судьба позволила банкиру создать банк вовсе не ради обогащения — а исключительно с той целью, чтобы однажды, в начале лета, в конце первого десятилетия нового века, туда пришла наниматься на работу девочка с золотыми волосами.
А для чего мы — не все, но многие из нас — мучаемся и что-то пытаемся создать? Вылепить? Придумать? Построить? Сочинить? Для окормления гордыни? Ничего подобного. Только для того, чтобы к нам, на площадки, нами в пустоте созданные, на поляны, нами расчищенные, на пажити, нами возделанные, в дома, нами возведенные, приходили женщины.
И оставались.
Ехали медленно. Жарким пятничным вечером город обратился в шоферский кошмар. В престижной машине преодолевать заторы совсем нетрудно; гораздо труднее (если ты не жлоб, конечно) уговорить себя не рассматривать водителей грузовиков и владельцев дешевых автомобилей отечественного производства. Открыв окна настежь, несчастные обливались потом, ругались и нервничали, вид их внушал неравнодушному наблюдателю столь острую жалость, что иному плохо выбритому мужичонке с тощими предплечьями хотелось крикнуть: «Залезай ко мне, друг, у меня прохладно и тихо, посиди, остынь, приди в себя».
Конечно, Знаев ничего такого никому не предложил. Молчал. Рыжая — тоже. Пусть сама заговорит, первая, думал он. Можно было, да, затеять непринужденную беседу, рассказать две-три потешные истории из жизни борцов за денежные знаки. А то музыку включить. В обширнейшей коллекции банкира имелись вещи, гарантированно поражающие дамские сердца наповал: «Blue Valentines» Тома Уэйтса, и «And You My Love» Криса Ри, и его же «Looking for the Sommer», и «I\'m your Man» Леонарда Коэна, и «As the years go passing by» Гэри Мура, кое-что из Ника Кейва и Оскара Бентона, — однако Знаев не стал исполнять мальчика-обаяшку. Давно не мальчик, он решил, что с Алисой, особенной женщиной, ему следует быть самим собой. Вести себя естественно. Пусть попробует принять меня таким, каков я есть. Если у нее получится — тем лучше для нас обоих.
Все же от тоненькой, комфортно откинувшейся в кресле девушки, смотревшей сейчас куда угодно, только не на своего спутника, исходила энергия приязни, благорасположения, — не к мужчине, который вез ее развлекаться, а ко всему миру; просто так, молча и безучастно, нырнуть в такое биополе было все равно что заявиться в окровавленной рубахе на детский утренник. Знаев устыдился своей угрюмости и стал было придумывать тему для разговора, потом устыдился того, что не способен мгновенно и без усилий придумать тему для разговора, — в конце концов окончательно потух, тяжело вздохнул, но здесь его спутница сама элегантно нарушила молчание:
— Тот мужчина… С животом… Директор фирмы «Альянс»… Вы его не любите, да?
— Почему не люблю, — хмыкнул Знаев. — Люблю. Просто он мне надоел. Я из него вырос.
— Я так поняла, он вам не чужой.
Банкир напрягся, чтобы не сказать лишнего, и осторожно сформулировал:
— Мы знакомы двадцать лет. Паша Солодюк — неплохой парень. Он бывал полезным человеком. Даже нужным человеком. Но сейчас он — ненужный человек.
— Нужный, ненужный… Я не очень понимаю.
— Это просто, — сказал банкир с удовольствием. — Есть люди нужные. Есть полезные. Вот я сегодня обедал с высокопоставленным чиновником. Он помогает мне провернуть большое дело. Он — нужный человек. Но как только я проверну дело, он сразу перестанет быть нужным. Однако не перестанет быть полезным.
Алиса усмехнулась:
— Тогда кто такие «полезные»?
— Полезные — это немного другие. У меня есть визитка начальника ГАИ Центрального округа Москвы. Этот начальник мне не нужен, поскольку я давно не попадаю в дорожные происшествия. Но он — полезный человек, потому что я всегда могу попасть в такое происшествие…
— А Александр Николаевич?
— Горохов, что ли?
— Да. Он нужный? Или полезный?
— Он не нужный и не полезный. Он — МОЙ человек.
— А Солодюк?
— Солодюк — СВОЙ человек. Такой, который все понимает. Которого давно знаешь. Которому можно все говорить открытым текстом…
— Зачем же вы своего человека — так жестко?…
Ага, под дверью подслушивала, усмехнулся про себя Знаев и сухо ответил:
— А затем, что положением своего человека нельзя злоупотреблять. Свои, бывает, на шею садятся. Да еще и понукать норовят… Вот я вам приведу пример, Алиса. Представьте себе, что у вас есть огород и вы выращиваете коноплю. Марихуану. Представили?
— С трудом, — рассмеялась рыжая.
— Это просто. Не в смысле «выращивать», а в смысле «представить»… Опасное, незаконное предприятие — но вы готовы рисковать. Выращиваете. Продаете. Хорошо зарабатываете. Вдруг к вам приходит старый приятель. Весь из себя бледный и бедный. И говорит: чувак, пусти меня к себе в огород, я тоже хочу коноплю растить. Тихо, в уголочке. Мешать не буду. Черт с тобой, говорите вы; иди, занимайся, вот тебе делянка, совет понадобится — обращайся в любой момент… Проходит время. — Банкир вдруг разозлился. — Десять лет проходит, понимаете? Все эти годы вы свои преступные конопляные деньги аккуратно в мешочек складываете. Бережете и приумножаете. А он, ваш приятель, — тратит и пропивает. Однажды вы решаете, что заработали достаточно, дальше можно уже не рисковать, вместо конопли растить редиску и спать спокойно. С легким сердцем вырубаете вы дурную травку, высаживаете разрешенную законом редиску — и становитесь уважаемым законопослушным человеком… А ваш товарищ продолжает возиться на своей делянке. Занимается исключительно коноплей. Подчеркиваю — в вашем огороде. За долгие годы он не скопил денег, не завел собственную плантацию. Жил одним днем. Пил и развлекался. Теперь у вас в огороде редиска — и только в углу конопля, да и то не ваша. Ты говоришь товарищу: «Друг, сворачивайся, ты теперь не нужен, ты меня под удар ставишь. Огород — мой, конопля — твоя, так не пойдет. Из-за твоей крошечной делянки у меня могут весь огород отобрать, и все деньги тоже…» А он отвечает: «Что тебе, жалко, что ли, успокойся, все будет нормально…» И прочую подобную ерунду…
— Я поняла, — серьезно кивнула рыжая. — И я знаю, отчего такое бывает.
— Ну и? Отчего же?
— А не надо связываться с коноплей. Надо жить честно.
— Честно… — уважительно повторил банкир. — «Честно» — значит «с честью», да? Предлагаю вам, дорогая моя Алиса, другой пример. Представьте, что у вас есть огород и вы растите редиску. Только редиску. Все в вашей деревне растят редиску. Пятьдесят дворов, пятьдесят огородов — везде редиска. Все живут очень бедно, зато весело. Весело, зато бедно… И, разумеется, очень и очень честно. Вдруг один начинает растить коноплю. Все вокруг растят редиску, а он — коноплю. Разбогател, жена довольна, дети счастливы. Соседи думают — сейчас за ним приедут, повяжут, в тюрьму посадят… Но увы: никто не приезжает! Глядя на такой расклад, кое-кто из односельчан, по окраинам, тоже начинает понемногу увлекаться коноплей. Дурное дело нехитрое. Проходит время — например, два года, — и вы, честная и бедная Алиса, вдруг обнаруживаете, что остались со своей редиской и со своей честностью одна-одинешенька. Остальные возделывают коноплю и прекрасно себя чувствуют. Лечат стариков в лучших больницах. Учат детей в лучших школах. Ваши — в драных штанишках, а соседские — сыты, обуты и гоняют на новых велосипедах…
— Ну и пусть, — сказала Алиса. — Нельзя строить счастье через преступление.
Знаев печально покачал головой:
— А кто говорит про счастье? Мы говорим про честь, а не про счастье. Разумеется, конопляные плантаторы жутко несчастливы. Они подозрительны, они плохо спят, каждый день ждут ареста и вздрагивают от любого звонка в дверь…
— Зачем же им нужна такая ужасная жизнь?
— Затем, чтоб были счастливы их дети. Именно в этом заключается честь.
Рыжая помолчала и спросила:
— А у вас есть дети?
— Сын.
— Тогда мне все понятно.
«Что тебе понятно, милая девочка?» — хотел съязвить банкир, но сдержался.
— А у вас? — спросил он.
— Нет.
— Тогда и мне все понятно.
— А ваша жена…
— Я разведен…
— …хорошо: ваша бывшая жена — каково ей было жить с конопляным плантатором? Получать от него деньги, про которые она точно знала, что они добыты нечестно…
Финансист засмеялся.
— А какая ей разница? Она не спрашивала, откуда деньги. А муж ничего не говорил. И совесть его не мучила. Кстати, и теперь не мучает. Он не дружил с законом — но ведь и закон не дружил с ним. Закон не защищал его от убийц. А также от кризисов и дефолтов. Закон всегда был к нему равнодушен… — Знаев резко переложил руль, перестраиваясь в соседнюю полосу; Алиса вздрогнула. — Слушайте, зря вы заговорили про честность. И тем более про жену. Ее нет. И расстались мы вовсе не потому, что ей было наплевать на мои способы заработка.
Сейчас она поинтересуется, почему мы расстались, — с неудовольствием подумал банкир. Рыжая помолчала — ей очень шло, когда она задумывалась над словами собеседника, — и спросила:
— Что за спектакль мы едем смотреть?
— «Лысая певица», — с облегчением ответил Знаев. — Эжен Ионеско. Классик театра абсурда.
— Вам не хватает абсурда?
— Бытового, примитивного — хватает. Не хватает настоящего. Бытовой абсурд раздражает, а настоящий — оздоравливает. Почему-то в нашем сумасшедшем городе даже за настоящим абсурдом — и то приходится идти в театр.
— Сейчас лето, — сказала рыжая. — Насколько я знаю, летом театры уезжают на гастроли.
— Тот, в который мы едем, — совсем маленький театр. Новорожденный. Он еще не дорос до гастролей. Давай на «ты»?
Девушка с золотыми волосами дерзко щелкнула пальцами.
— Ладно.
Едва Знаев вошел — светски поддерживая даму под локоть — в фойе, едва увидел группы обмахивающихся программками театралов, как испытал ощущение свободы. Реальность, с ее деньгами, компьютерами, телефонами, прохиндеями всех мастей, с удовольствием именующими себя хлебным словечком «бизнесмены», отступила; придвинулось, проглянуло в улыбках седеньких билетерш, нечто другое: то ли ненастоящее, то ли, наоборот, самое настоящее.
— Смотри на людей, — посоветовал он Алисе и, пользуясь моментом, прижал девушку плотнее.
— Смотрю, — сразу ответила рыжая. — Хорошие люди. Только вон те двое — очень странные…
— Неофиты. Первый раз пришли. Кстати, пьяные. Но такие тоже нужны. Пусть лучше сидят в театре, чем дома возле телевизора.
— А почему нас пустили без билета?
— Секрет, — сказал банкир. — Пойдем сразу в зал. Я не люблю стоять в фойе. Надо принимать красивые позы, а я не умею.
Зал имел неплохую акустику, но скверную вентиляцию, и к концу первого акта актеры взмокли — и господин Смит, и господин Мартен, и особенно Брандмайор, затянутый, согласно прихоти постановщика, в костюм Супермена; Знаев замечал, как в зал летят капли пота; он смотрел, как игра превращается в труд, чтоб опять обернуться игрой, и так до бесконечности. Публика реагировала сдержанно, но правильно. Все-таки пьеса, представляющая собой изощренную и, с точки зрения банкира, чрезвычайно грустную издевку над мещанами, обывателями, честными бюргерами — одним словом, над человеками посредственными, чья посредственность пожирает и своих хозяев, и самое себя, — смотрелась актуально, если не сказать злободневно. Рыжая, конечно, не все поняла, в двух местах полушепотом издала недоуменные междометия, — очевидно, ожидала громогласных монологов, бурных скандалов, мощной интриги и прочих штук из арсенала традиционной драмы, невесомый финал с клоунадой и танцами ее даже не позабавил. Впрочем, Знаев другого и не ожидал. Сам он не был прожженным интеллектуалом и не хотел этого от своей подруги. Его всегда пугали слишком умные женщины.
Когда отгремели аплодисменты, рыжая не стала спешить: спокойно подождала, пока схлынет толпа, спешащая к выходу, и банкир понял, что ему окончательно повезло.
Возле машины остановились. Алиса задержала взгляд на резиновом кольце в руке спутника.
— Зачем ты все время держишь в руке эту штуку?
— Укрепляю силу кисти.
— Ты спортсмен, да?
— Еще какой. — Знаев энергично потерзал в пальцах свою игрушку. — Хороший бублик, правда? Удобный. Кстати, абсолютно не отнимает времени. Я могу разговаривать, думать, ходить, лежать — и одновременно упражнять мышцы ладони.
— А каким спортом ты занимаешься?
— Штангой. Плаваньем. Бег люблю. Бокс. Пострелять уважаю. На машине погонять. Раньше регби практиковал вместе с друзьями. Во второй линии…
— Ты оригинал, — уважительно, но с легкой усмешливостью сказала рыжая.
— Да, — серьезно согласился банкир. — И ты не представляешь, до какой степени. Поэтому я намерен скармливать тебе себя в гомеопатических дозах. Чтоб не шокировать. Как тебе спектакль?
— Я не все поняла. А вот ты, я заметила, смотрел не отрываясь. Любишь театр?
— Очень, — честно ответил Знаев. — Могу сказать, почему.
— Скажи.
— Это самое хрупкое из искусств. Оно не способно противостоять времени. Писатель может сочинить книгу, которую люди будут читать на протяжении столетий. Художник может написать картину — она останется в веках. А спектакль играется только один раз. Я смотрю на действия актера — и понимаю, что он больше никогда не сыграет именно так, как теперь, в конкретную минуту. Завтра тот же актер произнесет те же реплики, в тех же декорациях — но это будет уже совсем другое представление. Я смотрел «Лысую певицу» восемь раз — и я видел восемь разных вариантов. Один актер сегодня блеснул, другой был не в лучшей форме, третий решил сымпровизировать, четвертый с похмелья путал текст… Я прихожу сюда тренировать внимание. Учиться ценить ускользающее мгновение… Извини, что выражаюсь высокопарно…
— Ничего страшного.
Знаева захлестнуло благодарностью. Он открыл дверь автомобиля и сделал приглашающий жест.
Усевшись, девушка почему-то сделалась печальна.
— Кстати, — сказал банкир, — тот парень, который играл Брандмайора, вчера прошел кастинг, получил хорошую роль в крупном сериале… Через год он станет звездой. Видела, как блестели его глаза?
— Ты с ним знаком?
— Я тут со всеми знаком. Постановка делалась на мои деньги.
— Значит, ты тут спонсор?
— Нет, — вежливо возразил Знаев. — Я не спонсор. Просто дал ребятам денег. Чтоб поддержать… Не надо так на меня смотреть.
— А как я смотрю?
— Ты смотришь с изумлением. Так, словно считала меня жлобом и жадиной, а потом вдруг выяснила, что жлоб и жадина бескорыстно помогает нищим актерам.
Рыжая помедлила и тихо сказала:
— Ты не выглядишь жлобом и жадиной.
— Благодарю, — холодно ответил банкир.
Она сделала некое слабо выраженное движение в его сторону. Впрочем, не завершившееся ничем.
— Ты обиделся?
— Нет.
— Почему ты заговорил про жлобов?
— Я их не люблю.
— Я тоже. Если бы ты был жлобом, я бы не стала с тобой… — Девушка помедлила, отыскивая слово, и подобрала нейтральное, почти подростковое: — Общаться.
— Знаю, — сказал Знаев. — Именно это мне в тебе и нравится. Ты не уважаешь жлобов. И сама не такая. Лишена демонстративного эгоизма…
— Только это?
Ага, — азартно подумал банкир, — появились игривые нотки. Похоже, лед начинает таять. А я уже было решил, что меня ждет фиаско…
Он не любил неприступных женщин.
— Мне, — спокойно ответил он, — многое в тебе нравится, Алиса. В данную минуту мне кажется, что ты состоишь из одних положительных качеств.
— Почему именно в данную минуту?
— Потому что сейчас я переживаю самую лучшую стадию влюбленности. Первую. Я, Алиса, вижу тебя исключительно в розовом цвете.
Внимательно выслушав, рыжая улыбнулась, потом проделала легкий вздох — хотела что-то ответить, но ничего не сказала.
— Говори, что хотела сказать, — не сводя с нее взгляда, немедленно попросил Знаев.
— Нет. Я промолчу.
— Ну и зря. На твоем месте я бы воспользовался моментом и все выяснил. Спросил бы: скажи, дядя, прямо, чего ты добиваешься?
— Я уже спрашивала. Вчера.
— Это было вчера.
— А что с тех пор изменилось?
Банкир развел руками:
— Мои чувства стали глубже.
Ее усмешка была сразу и грустная, и озорная.
— Ладно, я спрошу еще раз. Чего ты добиваешься?
— Тебя. Я хочу твоей любви.
— Много хочешь.
Прозвучало резко, однако Знаев чувствовал, что движется в верном направлении. Коварный, он решил сменить тему:
— Куда поедем?
— Ты езжай, куда тебе нужно. А мне пора домой.
— Ладно. Поедем домой.
— Нет, — печально сказала рыжая. — Я как-нибудь сама. Извини.
— Ничего страшного, — вежливо отреагировал банкир. — Я все понимаю. Я примерно представляю, что ты думаешь. «Чувак решил, что я легкая добыча… Сводил в ресторан, потом в театр, прокатил на хорошей тачке, подарил цветочки, теперь считает себя вправе придвинуться поближе…» Угадал?
— В общем, да.
— Ну так не стану я тогда, Алиса, поближе придвигаться. Ты боишься меня и мне не веришь. Не потому что я дал тебе повод мне не верить, а потому что — привыкла. Не верить мужчинам… Теперь слушай. — Знаев вздохнул и зачем-то понизил голос: — Я… человек особенный. Я таким родился и, даст бог, таким же помру. Я хорошо воспитан и женщин не обманываю. Сексом и связанными с ним приключениями я давно наелся. Вот так, — он провел пальцем по горлу. — Теперь хочу отношений. Нормальных. Не любовных — человеческих. Точнее, сначала человеческих, а только потом — любовных, и то если получится… У нас с тобой, я уверен, получится. Потому что ты тоже особенная. Неиспорченная. Нет в тебе гнилой сердцевины, и это сразу заметно. Однако самое смешное то, что ты нравишься мне не поэтому…
— А почему?
Банкир покачал головой:
— Даже если бы ты была порочная, лживая, ленивая, жадная и тупая сучка, мое отношение к тебе было бы точно таким же.
Он посмотрел вокруг; смотреть было не на что. Зато на сидящую рядом девушку он был готов любоваться сколь угодно долго.
— Ты мне нравишься. Как женщина. Вот и все. Чисто внешне. Плечи. Ноги. Шея. Лицо. Волосы. Запах. Это химия, дорогая моя Алиса. Меня к тебе тянет. Что тут еще сказать?
— Не надо больше ничего говорить. Я все поняла.
— Тогда, — сурово сказал Знаев, — давай прощаться. Хочешь домой — езжай домой. Хочешь без меня — езжай без меня. Я все тебе рассказал. И о себе, и о моем к тебе отношении. Подумай, взвесь… Я позвоню.
— Мне правда нужно домой, — жалобно произнесла рыжая и положила ладошку на запястье банкира. — Прости меня. И позвони мне.
— Хорошо.
— Ты точно не обиделся?
— Обижаться — не мой стиль, — бодро ответил Знаев. — Я не обиделся, даже когда ты говорила про этот… Бес… пер…
— Бесперспективняк, — весело отчеканила Алиса.
— Да. В общем, я не обидчив. К тому же у меня есть планы. Друзья пригласили развлечься. Провести время с пользой для тела и духа…
Он подмигнул. Укол был легкий, изящный — банкир с наслаждением обнаружил во взгляде рыжей возмущение. Ничего себе! — прочел он. Значит, ты с самого начала понимал, что сегодняшний вечер ограничится театром и платоническим расставанием в половине десятого?!
Мгновенно справившись с собой, рыжая — Знаев восхитился ее самообладанием — мило улыбнулась, вышла и отправилась ловить такси. Несколько поспешнее, чем надо. Хотя, наверное, то был особый женский приемчик идти по плохо освещенному переулку быстро, почти бегом. Чтоб, значит, не пристали хулиганы.
Да, дорогая. Я взрослый дядька. Ты езжай домой, к маме, а мне есть чем себя занять в финале жаркой трудовой недели. Если бы ты узнала, как именно я намерен развлекаться, ты бы очень удивилась. Даже испугалась. И к портрету бизнесмена, который выглядит жлобом и жадиной, а на деле оплачивает постановки в окраинных театриках, добавились бы некоторые оригинальные краски. Я, видишь ли, отправлюсь сейчас в противоположный конец города, в пыльную промзону, где один из моих приятелей держит автомастерскую, оборудованную по последнему слову техники. Там я оставлю свою машину и пересяду в другую. Необычную. Изготовленную на заказ, в единственном экземпляре. И в компании надежных товарищей поеду искать приключений, которые Москва теплой летней ночью всегда готова в изобилии предоставить всякому парню, желающему жить так, чтобы не было мучительно больно.
4. Пятница, 22.50–23.40
Банкир полюбовался аппаратом. Кривые бамперы. Царапины вдоль бортов. Двери, готовые вот-вот отвалиться. Повсюду пятна коррозии. Трещина в лобовом стекле. Силу чудо-автомобиля выдавали только шестнадцатидюймовые колеса: низкопрофильная резина на кованых дисках, — впрочем, специально как бы заляпанных грязью. Знаток бы понял, дилетант — никогда.
Целый отряд первоклассных инженеров вложил сюда все свои знания. Душу и фантазию.
Он размял спину. Посмотрел в небо. Прекрасная погода для ВЕСЕЛЬЯ. Кивнул Жарову и его приятелю Марку, бывшему капитану регбийной команды, где некогда блистал электроторговец и где пытался пригодиться и сам Знаев — пока не сломали ему ключицу.
Рядом переминался третий, неизвестный.
— Познакомься, — сказал Жаров. — Это Степан.
— Степан, — тут же вежливо произнес невысокий, слегка насупленный Степан, взрослый человек с лицом ребенка и полированными ногтями метросексуала.
— Сергей, — медленно представился банкир. — Отойдем-ка, Жаров.
Они сделали четыре шага в сторону.
— Это кто? — тихо спросил Знаев.
— Новичок Желает посмотреть.
— Так нельзя. Что значит «посмотреть»? Он или с нами, или не с нами.
— Считай, что с нами.
— За наши дела можно легко получить три года тюрьмы.
— Успокойся. У этого Степана больше денег, чем у всех нас, вместе взятых.
— Это видно по его часам.
— Гнилого человека, — значительно заметил электроторговец, — я бы не привел.
— Черт с тобой.
Вернулись к остальным.
— Послушайте, э… Степан, — озабоченно поинтересовался Знаев, — сколько вы весите?
— Около семидесяти килограммов. А что?
— Садитесь вперед.
Новичок кивнул и с некоторой оторопью стал наблюдать за тем, как остальные скидывают пиджаки, шикарные галстуки, тысячные рубахи, швыряют одежду в свои авто, извлекают из багажников и натягивают на торсы дешевые черные трикотажные майки. Сменили и обувь — переобулись в матерчатые спортивные туфли. Плотно зашнуровались.
— И она нас всех выдержит? — недоверчиво спросил Степан, проведя ладонью по тронутому ржавчиной крылу «копейки».
— Сто процентов, — басом ответил Марк.
Жаров поднял капот:
— Сюда смотри.
Новичок ахнул:
— Какая тут мощность?
— Хрен его знает. Последний раз замеряли месяц назад, было триста двадцать сил. Но с тех пор установили новый выпускной коллектор и еще кое-что, по мелочи…
— Триста двадцать лошадиных сил? В «копейке»?
— Это не «копейка», — лениво ответил электроторговец. — Имитация. Она на сорок сантиметров длиннее и на двадцать пять сантиметров шире, чем обычные «Жигули». Иначе двигатель не поместился бы в моторный отсек. Ржавчина — нарисована. Корпус выполнен из карбона, установлен на титановую раму…
— Сколько же стоит такая тачка?
Жаров хмыкнул:
— Не дороже денег. Залезай внутрь и сиди тихо. Мы тебе все объясним. В движении выполняй все команды Знайки.
— А Знайка — это…
Альфа-самец указал на банкира.
— Он у нас рулевой. Оружие при себе имеешь?
— Сегодня — нет.
— Хорошо.
— Мы теряем время, — сказал Знаев. — Поехали.
Тронулись. Новичок с любопытством оглядывал внутренности чудо-автомобиля.
— Стекла не открываются, — предупредил банкир. — Триплекс. Держат выстрел из пистолета Макарова. Теперь пристегнитесь. Я прогрею резину. Куда сегодня?
— На Третье Кольцо, — предложил Жаров.
— Рано. Одиннадцать часов.
— Нормально. В центр соваться глупо, на окраинах — пробки, граждане едут на дачи… Третье кольцо — самое то. Что скажешь, Марк?
— Сто процентов, — басом ответил Марк.
Двигатель в триста двадцать лошадей издавал при разгоне звук электродрели. Жесткая подвеска и пластиковый ковш изготовленного на заказ сиденья никак не смягчали неровности дороги, и через пять минут езды у банкира заболела задница.
Мимо с ревом прошел дорогой экипаж, внутри сидела молодежь, типа золотая, двое модно стриженных юношей и две чувихи; один из стриженых указал пальцем на «копейку», и вся компания расхохоталась.
— Во, бля, — тоскливо сказал Жаров. — Скоро и мои сыночки будут так же девок катать. По ночной Москве.
— Ты купишь им по кабриолету? — осведомился Знаев.
— А куда я денусь… Смотри, клиент.
Моргая дальним светом, их нагонял огромный внедорожник. Знаев подождал. Клиент оказался не из настойчивых: убедившись, что ему не собираются уступать дорогу, резво принял вправо и исчез в алюминиево переливающемся полумраке.
— Не клиент, — констатировал Жаров.
— А кто — клиент? — спросил Степан.
— Сейчас увидишь.
Теперь сзади появился еще один: немецкий седан модного цвета «металлик». Он не катился — пронзал воздух, толкая впереди себя клин нестерпимо яркого лилового света. В зеркале он выглядел как заходящий на посадку космический челнок: не стой на пути прогресса, иначе снесет, расплющит, раздавит.
— Прессует, — довольно заметил Знаев и крепче сжал руль.
— Наш человек.
Несколько секунд повисев у них на хвосте, седан негодующе засверкал всеми своими фарами.
— Обрати внимание, Семен, — сказал Жаров. — Три из четырех полос движения свободны. А этому дураку лень перестроиться.
Дурак засигналил.
— Наш, наш, — плотоядно процедил электроторговец. — Скажи, Марк?
— Сто процентов.
— Наверное, вы правы, — сказал Знаев, чувствуя прилив азарта. — Ну что, решайте! Этот?
— Этот, этот!
Банкир коснулся педали тормоза. Испугавшись столкновения, преследователь взвизгнул покрышками и опять загудел.
— Догоняет.
Банкир прибавил ход; преследователь тоже; банкир развил сто сорок километров — но космический жлоб без труда обошел их справа, поравнялся, стекло со стороны водителя сдвинулось вниз. Круглая, деформированная негодованием физиономия, схожая с огромной картофелиной, появилась в прямоугольнике окна.
— Ну и рожа! — весело выкрикнул Жаров. — Это песня! Самое то! Я ж говорю, клиент!
— Их там двое, — опасливо заметил новичок.
— Им же хуже. У тебя, Степан, деньги с собой есть?
— Есть. А что?
— Спорим на тыщу баксов, что сейчас он нас обгонит и резко затормозит. Чтоб, типа, нас опустить. Напугать и проучить. Спорим, нет?
— Нет, ребята. Не буду я спорить. Вам виднее…
— Смотри, смотри! Я был прав!
— Все пристегнуты?
— Все.
— Степан, — позвал банкир, — слушайте. Сейчас мы его остановим. Всех, кто есть внутри, поломаем. А вы сидите в машине. Если что — вы нас не знаете, мы вас — тоже. Вы ловили такси, я согласился вас подвезти…
— Отличная легенда, — развеселился Жаров. — Один миллионер ловил такси, другой ехал мимо и решил его подбросить. Очень правдоподобно. Скажи, Марк?
— Сто процентов.
Мотор в триста двадцать сил запел. Знаева вжало в кресло.
— Однако… — крякнул новичок.
— Прибавь, — посоветовал Жаров.
— Помолчи.
— Уйдет!
— Нe уйдет. В нем две тонны. У нас — едва полторы. У него мотор — в два с половиной литра, с турбиной; у нас — атмосферный, в шесть литров… Никуда не денется.
— Давай подрезай.
— Рано.
— Давай. Сейчас.
— Не учи дедушку кашлять.
— Бибикает! Недоволен.
— Сейчас успокоим.
— Бибикалку в задницу затолкаем.
— Сто процентов.
— Держитесь!
Знаев прикусил губу. Он получал удовольствие. Переживал момент ВЕСЕЛЬЯ. Выкрутил руль, притормозил. Противник оглушительно завизжал резиной. Едва не столкнувшись, обе машины замерли у обочины.
— Жаров, ментов смотришь?
— Нет ментов… Подождем, — сам подойдет.
Обиженный водитель седана не подошел — подбежал.
Наклонился, заглядывая в салон «копейки».
— Да, — сказал Знаев, — рожа впечатляет.
— Я ж говорю, наш.
— По такой морде не промахнешься.
Банкир щелкнул замком ремня. То же самое сделали Жаров и Марк. Разъяренный мордоворот молотил ладонью по крыше.
— Он нас не видит? — спросил Степан.
Дурак уже дергал ручки дверей. Знаев включил передачу и прокатился на несколько метров — неприятель едва не упал. Жаров и Марк утробно захохотали.
— Второй идет! Жаров, у него бита! Бейсбольная!
— А у меня, — электроторговец показал кулак, — кружка! Пивная!.. Все, я пошел…
Открыв дверь, он вывалился наружу с криком «Не убивайте, дяденьки!».
Дяденьки рванулись было, но Жаров распрямился и отвесил ближайшему чудовищную затрещину.
— Страшный человек, — нежно сказал банкир, обращаясь к новичку. — Кулаком никогда не бьет. Только ладошкой. Боится покалечить… Сидите спокойно, Степан… Вот, теперь и мне пора.
Он выпрыгнул. Увернулся от биты и двумя быстрыми боковыми — справа и слева — разбил ее обладателю лицо. Потом сам пропустил, в ухо.
— Сукачертигондоныпокалечунахуй! — брызгая слюной, воинственно выкрикнул неприятель. Банкир же молчал, экономил дыхание. Он был неплохо подготовлен, противник же вовсю использовал одно, зато существенное, преимущество: молодость. Его щеки пылали, его дубина со свистом рассекала воздух.
— Давай, сынок, — подбодрил Знаев. — Смелее.
«Сынок» бросился в атаку. Финансист хорошо его встретил, но не уберег шею и попал в захват; пытался отбиться коленом — не вышло; решил уже, что плохи дела, однако подоспел Марк Стодвадцатикилограммовый и человеколюбивый, он не стал наносить удары. Зайдя сбоку, оторвал банкирова соперника и от банкира, и от земли, резко встряхнул — так, что зубы несчастного громко лязгнули, — а затем, не обращая внимания на сопротивление, развернул к себе спиной, ухватил сзади за промежность и с протяжным выдохом, в котором слышалась услада, запустил парнишку в пространство; тот пролетел четыре метра и грянул об асфальт.
Переведя дух, банкир обернулся и увидел, что Жаров тоже закончил. Его визави лежал ничком, отплевываясь и хрипя, а когда подбирал под себя руки и ноги и предпринимал попытку встать хотя бы на четвереньки, электроторговец хорошо дозированной оплеухой приводил его в исходное состояние.
Одна из проезжающих мимо машин прогудела. В Москве любят хорошую драку.
— Уходим, — громко сказал банкир.
— Мало, — с сожалением бросил Жаров. — Я даже не вспотел. А этот дурак, по-моему, ничего не понял…
Вдруг подбежал новичок; с неприятно искривленным лицом рванулся к поверженному и с размаху ударил его ногой.
— Э, стоп! — сурово произнес Жаров. — Лежачего не бьют!
— В машину, Степан! — приказал банкир. — Уходим! Уходим, Марк!
Заметно разочарованный, Степан повиновался. Знаев пристегнул ремень и толчком ноги по правой педали заставил мотор зареветь. Долетели на максимальной скорости до первого же поворота, ушли с трассы в переулки, отыскали место потемнее, остановились, погасили огни; Жаров выпрыгнул, выдернул из зажимов номерные знаки, швырнул в кусты, вставил другие. Дворами, боковыми проездами уходили от места стычки все дальше и дальше. Марк шумно глотал пиво, альфа-самец курил и жаловался, что мало и плохо повеселился. Новичок сначала задумчиво молчал, потом признался:
— А мне понравилось. Очень.