В дверь постучали. Тессельман поднял глаза и крикнул:

– Войдите!

Дворецкий просунул голову в кабинет и сообщил:

– Мэйбл рожает, мистер Тессельман.

– О! – Тессельман тотчас преобразился, вновь превратившись в старого суетливого чудака; грусти, навеянной разговорами о Мэвис Сент-Пол, как не бывало. Он поднялся и торопливо обошел громадный стол. – Идемте! – позвал он меня. – На это стоит взглянуть.

Он затрусил по коридору, по-стариковски шаркая ногами, а мы с дворецким устремились за ним. Вся наша компания сгрудилась возле аквариума, в котором плавала Мэйбл со своими новорожденными детенышами. Тессельман принялся орудовать маленьким сачком, вылавливая мальков и отсаживая их в большую колбу, наполовину наполненную водой. Мэйбл металась туда-сюда, гоняясь за своим молодняком. То и дело преграждавший ей путь сачок привел рыбку в такую ярость, что она врезалась головой в стеклянную стенку аквариума.

– Они прекрасны, мистер Тессельман, не правда ли? – сказал Смокинг.

– Прекрасны, – откликнулся Тессельман таким же голосом, каким говорил о Мэвис Сент-Пол.

Я посмотрел на старика. Он не вызывал доверия. Слишком уж быстро происходили перемены. Казалось, они подчинялись какому-то сложному расчету.

Он превозносил достоинства покойной Мэвис Сент-Пол таким же тоном, каким расхваливал своих тропических рыбок, пожирателей собственных чад.

Мне больше нечего было там делать, да и Тессельман, похоже, напрочь забыл обо мне и о нашем разговоре, поэтому я сказал:

– Что ж, мистер Тессельман, кажется, мы обсудили все, что нужно. Я, пожалуй, пойду.

– О, да, – ответил он, отворачиваясь от своих рыбок. Тессельман на миг замер и малость похлопал глазами. – Повидайтесь с Бетти Бенсон, она расскажет вам о друзьях Мэвис, – посоветовал он мне и снова принялся орудовать сачком.

– Повидаюсь, – ответил я. – А вы не забудете о шлее, ладно?

– Да, я позвоню нынче днем. А, попалась, маленькая пройдоха!

– Я сам найду выход, – сказал я.

– Держите меня в курсе, – бросил Тессельман, не отводя глаз от рыбок.

– Хорошо, сэр.

Я миновал коридор из ужастика, лестницу из «Унесенных ветром», гостиную из рекламного приложения к журналу «Лайф» и вышел на улицу к своему «мерседесу». Я немного посидел за рулем, собираясь с мыслями. Тессельман предстал передо мной по меньшей мере в трех разных лицах, и только одно из них – лицо человека умного и расчетливого, показалось мне истинным.

Увлечение рыбками можно было рассматривать как некую отдушину, отдых от мыслительной деятельности. Собственно, этой цели служат все увлечения.

Но к чему эти крокодиловы слезы по Мэвис Сент-Пол? Тессельману почему-то нужно было внушить мне, будто он относился к Мэвис Сент-Пол не как к очередной любовнице, а гораздо серьезнее. Но зачем? Ответ на этот вопрос мог оказаться весьма интересным.

На обратном пути в город я остановился у телефонной будки и позвонил Эду, чтобы сообщить добрую весть о Тессельмане.

– Ищейки отозваны, – сказал я.

Эд ответил, что по-прежнему нет никаких известий ни о Билли-Билли, ни от него самого, и тогда я спросил, чем мне лучше заняться – поисками Билли-Билли или охотой на подставившего его умника.

– Забудь о Билли-Билли, – сказал Эд. – Где бы он ни прятался, полиция не может его отыскать, значит, место достаточно надежное. Найди подонка, который заварил кашу, а о Билли-Билли мы можем не волноваться.

Стало быть, моя следующая остановка у Бетти Бенсон, проживавшей в Виллидж, на Гроув-стрит близ площади Шеридана.

Гроув-стрит, естественно, была улицей с односторонним движением и вела в противоположную от цели моего путешествия сторону. Я попытался объехать квартал, что совершенно невозможно сделать в Гринвич-Виллидж, и в конце концов оказался на Гроув-стрит, между двумя «фольксвагенами», в полутора кварталах от нужного мне дома.

Бетти Бенсон жила в старом здании, которое перестраивали раз пять, и теперь уже невозможно было определить, с какой целью его первоначально возвели здесь. На двери подъезда был домофон. Я нажал кнопку, возле которой стояла фамилия Бенсон, спустя минуту зажужжал зуммер, и я толкнул дверь.

Бетти Бенсон обитала на третьем этаже, и в доме не было лифта. Я успел запыхаться, пока добрался, и вспомнил, что со вчерашнего дня спал всего несколько часов. На лестничной площадке я остановился, чтобы перевести дух и оглядеться. Все двери на этаже были закрыты, но в одной из них я заметил открытый глазок, а посему подошел и заглянул в него. Я увидел чей-то глаз, устремленный на меня из-за двери.

– Мисс Бенсон? – спросил я.

– Вам чего? – дверь приглушала ее голос.

Обычное для Нью-Йорка приветствие. Чем меньше у Нью-Йоркера пожитков, тем тверже он убежден, что за дверью его жилища собралось все остальное человечество, которое только и ждет удобного случая, чтобы обобрать бедняжку до нитки.

– Я – приятель Эрнеста Тессельмана, – сказал я. Это было не совсем верно, но мне казалось, что сейчас самое время произнести такое громкое имя.

Если Бетти была подругой, а в прошлом и соседкой Мэвис Сент-Пол, она, наверное, знала, кто такой Эрнест Тессельман.

Похоже, она и впрямь это знала, но ни капельки не обрадовалась.

– Идите отсюда, – сказала она.

– Я хотел поговорить с вами о Мэвис, – сообщил я.

– Я уже беседовала с полицейскими. Идите отсюда.

– Я не отниму у вас много времени, – пообещал я.

– Да уходите же, – твердила она свое. – Не хочу ни с кем разговаривать.

– Что вы так нервничаете? – спросил я.

– Забыли, что случилось с Мэвис?

– Не валяйте дурака. Я – друг Эрнеста Тессельмана, и мне надо поговорить с вами.

– Я вас не впущу, – заявила она.

– Тогда я буду ждать здесь, – пригрозил я ей. – Рано или поздно вы куда-нибудь пойдете.

– Я вызову полицию.

– Зовите полицейского по имени Граймс, – посоветовал я. – Мы с ним друзья.

Крышка дверного глазка захлопнулась, и я услышал, как Бетти Бенсон ходит по квартире. Интересно, неужели она и впрямь позвонит легавым? Я уже жалел, что связался с этой цыпочкой. Нервные женщины плохо действуют на меня.

Спустя пару минут глазок опять открылся, и снова показался глаз.

– Почему вы не уходите? – спросила она.

– Я хочу поговорить с вами.

– Говорите из-за двери – Разумеется, – ответил я. – Это меня вполне устраивает.

Я выудил из внутреннего кармана карандаш и записную книжку.

– Мне нужны имена знакомых Мэвис. Ее друзей и врагов.

– Кто вы такой?

– Я же говорил: приятель Эрнеста Тессельмана.

– А зачем вам сведения о Мэвис?

– Я разыскиваю ее убийцу.

– Вы имеете в виду того наркомана?

– Нет. Он ее не убивал.

– Тогда кто же?

– Пока не знаю.

– Почему вы говорите, что наркоман ее не убивал?

– Потому что я разговаривал с наркоманом, и он сказал мне, что не убивал. А наркоманы, как известно, никогда не лгут.

– Вы разговаривали с ним?!

– Совершенно верно.

– Кто вы такой?

– Я уже говорил: приятель Эрнеста Тессельмана.

– Почему вы ищете убийцу?

– Меня просил господин Тессельман, – это была еще одна неточность, но сделать такое утверждение было намного легче, чем сказать правду.

– Ему-то что до этого?

– Он любил Мэвис.

– Ха! – воскликнула Бетти. – Эрнест Тессельман любит только самого себя. И своих рыбок, – немного подумав, добавила она.

– Почему вы так говорите?

– Говорю, и все тут.

– Может, я войду, как вы думаете? – спросил я. – Вы могли бы сварить кофе. Мы бы сели, как воспитанные люди, поболтали о наркоманах, рыбках, Эрнесте Тессельмане, Мэвис Сент-Пол и еще куче занятных вещей.

– Не шутите, – сказала она.

– Я и не шучу, – ответил я – Я очень серьезен. Я только что преодолел два больших лестничных пролета, я почти не спал вчера ночью и с удовольствием присел бы.

После минутного молчания она спросила:

– Вы вооружены?

– Разумеется, нет. За кого вы меня принимаете?

– Распахните-ка пиджак, – потребовала Бетти.

Я распахнул пиджак и показал ей, что у меня нет наплечной кобуры. Потом повернулся спиной и приподнял полы пиджака, дабы она увидела, что и в заднем кармане брюк у меня тоже нет оружия. Опять повернувшись к ней лицом, я сказал:

– Хотите, я закатаю штанины? Может, у меня нож к ноге привязан.

– Я должна соблюдать осторожность, – заявила Бетти, – после того, что случилось с Мэвис...

– Разумеется. Капелька осторожности стоит ведра крови.

Глазок снова закрылся, зазвенела цепочка, и дверь распахнулась.

Несколько секунд Бетти разглядывала меня, крепко вцепившись в дверную ручку и решая для себя, не замышляю ли я нападение. Потом сделала шаг назад и посторонилась.

– Ладно, заходите, – сказала она.

Я и зашел. Гостиная была длинная и узкая, с серыми стенами, выдержанная в стиле Гринвич-Виллидж до такой степени, что казалась скорее театральной декорацией, нежели настоящей жилой комнатой. Все избито, все по шаблону. На черном кофейном столике, отдаленно похожем на японский, лежала серая коряга.

Посреди одной стены висело модернистское полотно, изображавшее грязное разбитое оконное стекло. Низкий стеллаж из досок, поделенный на двенадцать полок перегородками из положенных без раствора кирпичей, дешевый проигрыватель на столике, явно купленном с рук, а рядом – пять или шесть долгоиграющих пластинок. Три бутылки из-под «кьянти» были с большим вкусом подвешены в простенке между окнами, скрытыми занавесками из красной мешковины. На разнокалиберных столиках – пара бутылок из-под мозельского, заляпанных свечным воском, а посреди потолка – крюк, благодаря которому нетрудно было определить, где висел регулируемый по высоте светильник, когда такие светильники еще были в моде.

Убранство квартиры плохо вязалось с обликом Бетти Бенсон, который был гораздо больше под стать ее имени. Кабы в ее глазах сияли маленькие белые звездочки, она выглядела бы точь-в-точь как та девушка на картинках Джона Уиткома в субботней «Ивнинг пост». На вид Бетти была типичной миловидной стопроцентной американкой, безмозглой студенткой-первокурсницей с копной каштановых волос, привлекательным глуповатым личиком и вполне сносной, хотя и не очень впечатляющей фигурой. Она была одета в серый вискозный свитер и розовые велосипедные шорты. Лет через пять она сменит свою корягу на посудомоечную машину и мужа и переберется в пригород, в один из новых жилых районов.

Девиц этой разновидности я почти не знал, поскольку по работе обычно не вступал в соприкосновение с ними. В студенческие годы у меня было несколько таких знакомых, но и тогда, и теперь они наводили на меня тоску. Я не знал, как мне вести разговор с Бетти Бенсон, чтобы расположить ее к себе и побудить дать ответы на мои вопросы.

Она закрыла дверь и повернулась ко мне.

– Если вы попытаетесь что-нибудь сделать, я закричу, – объявила Бетти.

– Я не стала запирать дверь, а сосед сейчас дома, потому что он работает в ночную смену.

– Проклятье, – сказал я. – Стало быть, мне все-таки не удастся изнасиловать и прикончить вас.

Я совсем забыл, что такие цыпы-дрипы наглухо лишены чувства юмора.

Бетти постояла несколько секунд, раздумывая, как отнестись к моему высказыванию, и наконец сдалась.

– Садитесь, куда хотите, – пригласила она.

– Благодарю, – ответил я, обходя стороной черное плетеное кресло и устраиваясь на маленьком диванчике.

– Вы хотели поговорить о Мэвис, – напомнила Бетти.

– Ага. А еще я хотел кофе, если у вас найдется уже готовый. Я не шутил, когда жаловался на недосыпание.

– Хорошо. Вы какой кофе любите?

– Черный. Одна ложка сахару.

– У меня растворимый, – неуверенно проговорила Бетти.

– Прекрасно, я люблю растворимый, – ответил я, хотя на самом деле ненавижу его.

– Я тоже, – сообщила она и улыбнулась. Теперь у нас с ней появилось что-то общее.

Я сидел на черно-белой полосатой кушетке и ждал, а Бетти тем временем бряцала столовым серебром в кухонной нише. Я услышал свисток чайника, потом опять звон посуды, и вот уже Бетти вернулась в комнату. Она ступала очень осторожно и держала в вытянутых руках две полные чашки кофе.

– Давайте я вам помогу, – предложил я, вставая и забирая у нее одну из чашек. Мы опять сели. Я – обратно на кушетку, а она – в плетеное кресло в дальнем углу.

– Так вы – друг Эрнеста Тессельмана? – спросила она меня. Отрадно было видеть, что мне удалось вдолбить ей хотя бы это.

– Совершенно верно.

– Это звучит ужасно странно, – рассудила она.

– Почему? Ведь они были в какой-то мере сожителями, не так ли? Надо полагать, Мэвис много для него значила.

Бетти помешала кофе и покачала головой.

– Это на него не похоже, – сказала она. – Грязный старикашка.

– Почему вы так говорите?

– Потому что он такой и есть. Как-то раз он приперся сюда. Это было еще до начала их сожительства. Приходит он, а Мэвис то ли в магазине, то ли еще где. Ну, он и начал меня соблазнять. Так-то вот. Гуляет с Мэвис, знает, что я – ее лучшая подруга, а сам лезет обольщать. Ведь он мне в деды годится.

– И Мэвис тоже, – обронил я.

– Мэвис думала, что он поможет ей сделать карьеру.

– А вы тоже так думали?

– Он мог ее поддержать, – ответила Бетти. – Но я готова биться об заклад, что не захотел Мэвис так ничему и не научилась. Она гуляла и спала со всяким, кто обещал ей достать луну с неба, а мужики – они ведь все одинаковые. Только и могут, что врать. Но Мэвис так и не поумнела. Каждый раз свято верила, что пришло ее время, что «этот» мужчина ее не обманет.

– Значит, Эрнест Тессельман был не единственным? – спросил я, держа наготове блокнот и карандаш. – Других вы знаете? Хотя бы некоторых?

– Ну конечно, знаю, – ответила она. – Мэвис была моей лучшей подругой.

Когда она... э-э-э... оставалась без мужчины, то жила только здесь.

– Первым был какой-то Сай, верно?

– Не совсем, – поправила меня Бетти. – Алан Петри – вот кто был сначала, но его можно не считать.

– Алан Петри? – я записал имя в блокнот. – Кто он такой и почему его можно не считать?

– Ну, они же не виделись уже много лет. К тону же, у Алана не было ни денег, ни видов на будущее, а значит, между ними и Мэвис не могло быть ничего серьезного.

– Вас послушать, так эта Мэвис Сент-Пол – просто золотоискательница, заметил я.

– Такой она и была, – сказала Бетти Бенсон. – Пусть она умерла, пусть была моей лучшей подругой, но правда есть правда. Мэвис была славной девчонкой, замечательной соседкой, но при этом ужасно своекорыстной.

– Значит, она никогда не относилась серьезно к этому... – я взглянул на имя, которое записал, – к этому Алану Петри? А он к ней?

– Да так же. Во всяком случае, это мое мнение. Я не очень хорошо знала его. Алан был просто мальчиком, бравшим уроки актерского мастерства, не обладавшим большим дарованием и, наверное, понимавшим это, коль скоро он ушел из класса Пола вскоре после нашего знакомства. Им с Мэвис просто нравилось жить вместе, вот и все. Какое-то время им было хорошо друг с другом, а потом все кончилось.

– Вы имеете представление о том, где он теперь?

– Кажется, живет где-то на Лонг-Айленде, – ответила она. – Во всяком случае, я слышала, что так. Теперь он человек семейный, актерство забросил и пошел служить в полицию.

– Легавый? – переспросил я, делая пометку возле фамилии Петри.

– Он перестал играть сразу же после ухода Мэвис. Сдал какой-то экзамен на полицейского и получил место. Потом женился. Кажется, я ни разу не видела его жену. Переехал куда-то на Лонг-Айленд. Мы не встречались уже несколько лет.

– Потом был Сай... Как его фамилия?

– Грилдквист, – ответила она.

– Вот-вот, Грилдквист. Он появился после Петри?

– Нет, какое-то время Мэвис встречалась с Полом Девоном. Преподавателем актерского мастерства.

– Тем самым, у которого они с Петри брали уроки?

– Совершенно верно. Я тоже у него учусь. Там мы с Мэвис и познакомились. Они с Полом не сожительствовали, но проводили вместе очень много времени. Понимаете, Мэвис не приходилось платить за уроки.

– Вот молодчина, – заметил я.

– Такая уж она была. – Бетти Бенсон, как говорится, закусила удила. Все не без греха, как вы знаете. И мы с вами тоже. Мэвис была очень милой девушкой, но ее угораздило родиться жадной, вот и все.

– Ладно, ладно, я ведь на нее не нападаю. Кто был после Пола Девона?

– Сай Грилдквист, – ответила она.

– Наконец-то, – я записал имя. – Она жила с ним, не так ли?

– Приблизительно полгода. Потом вернулась сюда. Он сулил ей золотые горы, но в конце концов она поняла, что Сай не намерен исполнять свои обещания, и бросила его.

– Обида была?

– Недолго. А у него – так и вовсе не было. Он уже имел на примете другую девушку.

– Судя по вашим словам, вы недолюбливаете мистера Грилдквиста.

– Да, недолюбливаю, – согласилась Бетти. – Толстый неряшливый развратник, не говорящий ни слова правды.

– Похоже, Мэвис умела находить отличных любовников, – заметил я.

– Она хотела разбогатеть, – просто ответила Бетти Бенсон, – поэтому и якшалась с толстосумами.

– Да, в этом есть смысл. Кто был следующим участником этого парада богатеев?

– Все выглядело гораздо благопристойнее, чем вы думаете. Мэвис не была... э-э-э... проституткой или чем-то в этом роде.

– Я знаю. Она была просто своекорыстной.

– Как и многие другие люди, – подчеркнула Бетти.

– Согласен. Кто сменил Грилдквиста?

– Человек по фамилии Рикардо. Джонни Рикардо. Владелец ночного клуба, кажется.

– Хорошо. Сколько он продержался?

– Всего несколько месяцев. Потом Мэвис опять переселилась сюда и жила, пока не встретила Чарлза Моргана.

Я записал имя и спросил:

– А это кто такой?

– Он как-то связан с телевидением, это все, что я знаю. А после него был Эрнест Тессельман.

– Понятно, – я взглянул на список. – Кто-нибудь из них был женат?

– Не знаю, – ответила Бетти, потом на минуту задумалась. – Сай. У Сая Грилдквиста есть жена. Или была, но потом он, кажется, развелся. Это случилось после ухода Мэвис. А Джонни Рикардо тогда как раз был разведен, а теперь опять женился.

– А Пол Девон?

– Нет, этот не женат. Был когда-то в молодости, но его жена попала в аварию и погибла. Он так и не женился вторично. Пол очень любил ее и совсем сломался, когда она погибла. Лег в клинику, и все такое прочее.

– Когда это случилось?

– О, много лет назад.

– А откуда вы все это знаете?

– Да это все знают. Все, кто берет у него уроки. Всякий раз, когда Пол слышит ее имя, у него мутится в глазах.

– Понятно, а Чарлз Морган женат? Или был женат, когда встретился с Мэвис?

– Не знаю, – сказала Бетти. – Не помню. Мэвис наверняка мне говорила.

Она всем со мной делилась. Но я не могу вспомнить, был он женат или нет. Да и не имеет значения.

– Почему?

– Дело в том, что он умер около года назад. Мэвис думала, он оставит ей кучу денег по завещанию. Чарлз ей так сказал, но ничего не оставил. Я уж и забыла, кому достались его деньги, да их и было-то негусто. Во всяком случае, меньше, чем думала Мэвис.

Я записал рядом с именем Чарлза Моргана: «Уже год, как умер» и спросил:

– Вы не знаете людей, которые ненавидели Мэвис и, возможно, хотели ее убить?

– Разумеется, не знаю, – Бетти взглянула на меня так, будто я высказал безумное предположение. – Кто мог ненавидеть Мэвис? Конечно, она иногда доставала людей. Но все мы так или иначе действуем друг другу на нервы.

Мэвис была ужасной лентяйкой и хотела, чтобы ей все приносили на блюдечке.

Никогда не мыла посуду и ничего не делала по дому, если была ее очередь. Но она была очень милой. Не злорадствовала и не перемывала людям косточки за глаза. Она была хорошим другом. Все ее любили.

– Вы часто виделись в последнее время?

– Конечно. Она то и дело забегала поболтать.

– Ее что-нибудь тревожило? Не казалась ли она вам испуганной или чем-то расстроенной?

– Ни капельки. Она была на седьмом небе. Думала, что Эрнест Тессельман устроит ей большую роль в какой-нибудь музыкальной комедии. Она даже считала, что он женится на ней. Собиралась пойти к адвокату, чтобы обсудить развод и все такое прочее.

– Развод?

– Ну разумеется. Не могла же она выйти замуж, не получив развод.

– Я и не знал, что она состояла в браке.

– О, это было давным-давно. Она вышла замуж в своем родном городе, еще до приезда в Нью-Йорк. Там какая-то военно-воздушная база или что-то в этом роде. Ее муж служил на этой базе. Кажется, она работала там секретарем юрисконсульта и познакомилась с этим парнем. Но вскоре после свадьбы он сбежал от нее, и Мэвис приехала в Нью-Йорк. Вот почему она была такой корыстной в отношениях с мужчинами. Вышла замуж по любви, а кончилось разбитым сердцем.

– Вы знаете ее фамилию по мужу?

– Кажется, она никогда ее не упоминала. Уж точно не Сент-Пол. Это был ее сценический псевдоним. Она взяла его в честь Пода Девона, потому что он учил ее актерскому мастерству. Но Мэвис никогда не говорила мне, как звали ее мужа. Она не любила вспоминать эту страницу своей жизни. Ей было ужасно больно.

– Могу себе представить, – я взглянул на список и прочел имена вслух: Алан Петри, Пол Девон, Сай Грилдквист, Джонни Рикардо, Чарлз Морган, Эрнест Тессельман. Вы не знаете, был ли у нее еще какой-нибудь близкий человек?

– Нет, кроме них, я никого не знаю, – ответила Бетти. – Она бы сказала мне, будь у нее еще кто-нибудь. Мы все друг другу рассказывали.

– А как насчет женщин? У нее было много подруг?

– Только я. Мэвис не любила женщин, считала их глупыми.

– Понятно, – я принялся раздумывать, о чем бы еще спросить, но ничего не придумал и встал. – Большое спасибо, мисс Бенсон. Вы мне очень помогли.

Она поднялась и проводила меня до двери.

– По-моему, вам следовало бы последить за Эрнестом Тессельманом, посоветовала Бетти. – Если он сказал вам, что был влюблен в Мэвис, это ложь.

Он просто водил ее за нос, как и все остальные. Он не собирался ни жениться на ней, ни устраивать ее в музыкальную комедию.

– Почему вы так думаете?

– У Мэвис не было слуха. Она не могла спеть ни одной ноты.



Глава 9



Вернувшись за руль «мерседеса», я провел пару бесполезных минут, тупо разглядывая список имен и пытаясь сообразить, что делать дальше. Надо было идти к этим людям, поговорить с ними, разнюхать все про них, сократить список подозреваемых до одного имени, состоящего из пяти букв: УМНИК. Но я попросту не мог сосредоточиться на этой задаче. В квартире Бетти Бенсон было относительно прохладно, но на улице стояла все та же душная жара. Было четыре пополудни, и за последние тридцать часов мне удалось прикорнуть только часа на два, поэтому я был слишком сонным, чтобы шевелить мозгами.

Этому миру придется подождать, пока я отдохну.

Это было единственное решение, которое я мог принять в сложившихся обстоятельствах. Пора спать. Я запустил мотор «мерседеса» и поехал к площади Шеридана, потом покатался по улицам с односторонним движением и, наконец, выбрался на дорогу, ведущую к северу. По пути я, кажется, увидел знакомую машину и помахал рукой, но потом забыл об этом.

Приехав домой, я оставил «мерседес» дневному дежурному в гараже и потащился сквозь влажное марево к своему дому. Кондиционированный воздух был приятен, но его уже не хватало, чтобы оживить меня, поэтому я поднимался на свой этаж, привалившись к стене лифта.

Когда я вошел, Элла сидела в гостиной, сияющая и немного озорная. На ней была белая крестьянская блуза и пышная белая юбка с золотыми ацтекскими узорами. Она была такой бодрой и так наслаждалась прохладой, что меня охватила зависть, и я едва не влепил ей оплеуху. Остановившись посреди гостиной, я принялся стаскивать пиджак.

– Бедный Клей, – сказала Элла, забирая его у меня. – У тебя усталый вид.

– Я и впрямь устал, – ответил я. – Мне надо взять отпуск. Я хочу уехать куда-нибудь. Возможно, на Аляску.

Я стащил с себя галстук, вручил его Элле и завозился с пуговицами рубахи.

– Тебе надо принять душ, – сказала Элла, – а потом ненадолго прилечь.

– Ты совершенно права, – сказал я, послушно идя за ней в спальню.

Вдвоем мы кое-как разоблачили меня. Потом Элла отвела меня в ванную под душ и пустила воду. Сперва шла холодная, и я слегка задрожал, но потом вода чуть нагрелась, мне стало хорошо. Я довольно долго стоял под душем, не думая ни о чем, наслаждаясь прикосновением тепловатых струй к коже, потом ступил на коврик, и Элла насухо вытерла меня полотенцем. Она отвела меня обратно в спальню, помогла забраться в постель и укутала шуршащими свежими простынями.

Поцеловала в лоб, дабы до конца сыграть роль милой мамочки, и сказала:

– Спи спокойно.

Я что-то промычал, смежил веки, и тут залился проклятущий дверной звонок.

– О, нет, – сказала Элла.

– Меня нет дома, – сказал я – Я ушел.

– Хорошо, – ответила она, вышла из спальни, и я опять закрыл глаза.

Когда Элла вернулась, я уже провалился в сон. Она тронула меня за плечо.

– Клей, это полиция. Они хотят поговорить с тобой.

Я разомкнул веки и увидел в дверях Граймса.

– Поднимайся, спящая красавица, – велел он. – Мы едем кататься.

– Вы что, решили снять комнату в этой проклятой квартире? – спросил я.

– Вставай и одевайся. Да поживее.

Я уставился на него, гадая, что стряслось с Тессельманом. Неужели он не сдержал слово и не окоротил легавых? Или эти его проклятые рыбки до сих пор мечут икру?

– Ну что теперь не так? – спросил я.

– Шевелись, – сказал он. – Если не хочешь, чтобы тебя упрятали за решетку.

– Упрятали? А что я сделал?

– Ты что-то путаешь, Клей. Вопросы задаю я. От тебя требуется только встать и одеться. – Он повернулся к Элле. – Если вы не против...

– Порядок, – сказал я. – Она уже видела меня в чем мать родила.

– И тем не менее, – возразил Граймс.

– Я буду в гостиной, – сказала Элла и ушла.

Я отбросил простыню, встал и, шлепая босыми ногами, принялся собирать свою разбросанную одежду, а заодно и разрозненные мысли. Тессельман уже часа два назад должен был дать отбой. Если, конечно, это рыбье отродье не надуло меня. Но с чего бы? Если убийца Мэвис Сент-Пол останется на свободе, Тессельман ничего не выиграет.

Разве что убийца – сам Эрнест Тессельман. Я сел на кровать и, натянув один носок, малость поразмышлял о своей догадке. Был ли в этом смысл?

Тессельман убивает ее, затаскивает в дом Билли-Билли как мальчика для битья и пускает в ход свое влияние, чтобы легавые, найдя его, больше ничего не вынюхивали. Был ли в этом смысл?

– Пойдем, Клей, – сказал Граймс. – Не тяни время.

Мне не хотелось отправляться в тюрьму. Ох, как же не хотелось мне в тюрягу. Догадка насчет Тессельмана осенила меня впервые, и теперь мне нужно было время, чтобы обмозговать ее, побегать и выяснить, имеет ли она смысл.

Тессельман норовил внушить мне, будто серьезно относился к Мэвис Сент-Пол, будто хотел добыть ей роль в музыкальной комедии. Он обещал ей жениться. Но его панегирик Мэвис звучал не правдоподобно, и Бетти Бенсон разделяла мою мысль о том, что Тессельман только корчил из себя влюбленного. Они вполне могли подраться. Возможно, Мэвис узнала, что он просто водит ее за нос. Они поругались, Тессельман вышел из себя, пырнул ее ножом...

– Ты собираешься гулять без башмаков? – спросил меня Граймс.

– Слушайте, Граймс, – сказал я, – мне вообще не хочется никуда идти. В чем дело? Вы что, ребята, продолжаете ставить силки на Билли-Билли Кэнтела?

Я вам уже говорил, что не знаю, где он, и мне это по-прежнему неведомо. Знай я, где его искать, самолично доставил бы Билли-Билли на Центральную улицу.

– Говорить будешь в участке, – ответил Граймс. – Тебе предоставят для этого все возможности Легавых не переспоришь и не урезонишь. Если уж им что втемяшится, пиши пропало. Даже взорвись за окном атомная бомба, они все равно поволокут меня через развалины прямиком в участок.

Я знал, что бесполезно пытаться разговаривать с легавыми. Лучше сыграть в их игру, поскорее выбраться из кутузки и опять заняться делом. Я оделся и в сопровождении Граймса вы шел в гостиную.

Элла сидела в кресле у телефона, а спутники Граймса, вот уже много часов неотлучно находившиеся при нем, стояли в дверях.

Элла взглянула на меня и сказала:

– Они не дают мне позвонить Клэнси.

– У них нет уважения к законности, – ответил я. – Позвони ему тотчас после нашего ухода.

– Хорошо, – ответила она. – Надеюсь, ничего серьезного, Клей?

Этого я не знал, а посему сказал:

– Нет, ничего серьезного, просто эти ребята потеряли где-то колоду карт и теперь маются бездельем.

– Пошли, – поторопил меня Граймс.

– Я сейчас же позвоню Клэнси, – пообещала Элла напоследок.

Когда мы шагали к лифтам, Граймс заметил:

– Ты ее не стоишь. Похоже, она славная девушка.

– Славная, – ответил я. – Слушайте, нам и впрямь надо куда-то ехать?

– Да.

Дверцы лифта открылись, и мы вошли в кабину. Четверым тут было малость тесновато.

– Я правда не знаю, где Билли-Билли, – повторил я. – Можете посадить меня хоть на целую вечность, я все равно не буду этого знать.

– Кэнтел тут ни при чем, – ответил Граймс.

Лифт пошел вниз, но противная легкость в желудке объяснялась отнюдь не этим обстоятельством.

– Так дело не в Кэнтеле? – спросил я.

– Черт, ты и сам прекрасно это знаешь, – ответил Граймс.

– Откуда?

– А оттуда! Ты до кого-то добрался. Не знаю уж, до кого, только нам велели прекратить розыск Кэнтела и не осложнять жизнь синдикату, – он скривился от омерзения. – Иногда мне хочется стать президентом. Всего на сутки. На какие-то двадцать четыре часа.