От села к селу, от городка к городку шли и шли обочь толпами старики и бабы. Плач редок, всё больше наказывали:
- Стойте же крепко, за землю свою бейтесь!
Иван Молодой с братом государя Андреем Меньшим в блиставшей броне ехали бок о бок, переговаривались. Говорил князь Иван:
- Биться будем до последнего. Не отойдём, не побежим.
Ежели отходить, так к чему сыр-бор затевали… Мирон при виде молодого великого князя, проезжавшего мимо ополченцев, сказал поморам:
- Коли сам князь биться с татарами выехал, так нам и сам Бог велел!
Шагавший рядом с ним рыбак заметил:
- Ты же, Мирон, смерти боялся.
- То попервоначалу, пока в драку не встрял. На море в непогоду ревут волны, ладью кидают, и страх тебя одолевает. А как к снастям доберёшься, и страха нет. Одна мысль одолевает - рыбу бы взять…
Повернулся Мирон направо - народ движется, налево - тоже оружные мужики, назад оглянется - стена человеческая надвигается. Обочь на волокушах тянут пушкарный наряд, бочки с пороховым зельем, чугунные ядра. А впереди, сколько всматривается Мирон, всюду видятся отряды ополченцев. Подумал: «Ужели вся Русь поднялась на ордынцев? Коли так, то не осилят татары».
И неожиданная гордость вознесла Мирона. За Русь Московскую возгордился!
В Кременце Ивана Третьего дожидались братья-мятежники Андрей Угличский и Борис Волоцкий с дружинами. Обнялись. Великий князь сказал:
- Ахмат на нас тучей надвинулся, грозой запахло. На совете решили мы казну и Софью в Белоозеро отправить. С ней боярам Тучкову да Плещееву с дьяком Далматовым находиться…
А владыка и архиепископ из Москвы не уехали, воинство благословили, напутствовали стоять за веру православную.
- Коварен Ахмат, - обронил Борис.
- Сызнова ярлык прислал, покориться взывал. Сулит Русь не разорять, коли поклонимся.
- Сказки ханские. Аль впервой, - заметил Андрей.
- Я грамоту Ахмата без ответа оставил.
- Двести лет терпели, - промолвил Борис, - доколь? Пора ордынцам место указать.
Андрей вопросительно поглядел на государя:
- Ну, как хан к Москве прорвётся?
- На совете бояр решили, ежели что, посад пожечь, люду в Кремле отсидеться.
Вышли князья, направились к церкви. Иван Третий произнёс:
- Перед святыми образами обещаю вам, братья, обид вам не чинить, жить в мире.
- Ты нас, государь, не вини, коли же повинны в чём, то не со зла, - сказал Борис. - Ежели ты, государь, Москву не удержишь, то и нам на своих уделах не устоять. Орда сомнёт.
У паперти постояли, пока Санька коней не подал, и, сев в седла, тронулись. Санька рысил сзади, не слышал, о чём князья переговариваются. Да он на то без внимания. У него свои мысли в голове. Настёну вспомнил, как провожала его.
- Ордынцев страшусь, - говорила, - ну как Москву достанут?
- Что ты, Настёна, старая великая княгиня-мать Москву не покинула, верит великому князю. Эвон, сколь ратников Москву оберегают!..
Александр вспомнил сына своего, Саньку, и на душе потеплело. На третье лето мужику, отец ему уже и голубятню поставил. Подрастёт, голубей гонять будет. Как они с княжичем Иваном пугали. Бывало, поднимут стаю, она над Москвой кружит. А то какой оторвётся и давай до самой земли кувыркаться, падать. Вот-вот разобьётся, ан нет, снова взмывает…
За лесом Угра изгиб делала, и открылось огромное поле. Место, какое молодой великий князь облюбовал. Здесь встанут ополченцы и перекроют дорогу Орде. Выстоять бы!
Миновав Калугу, Санька поскакал к Серпухову. Иван Третий велел передать боярину Патрикееву, чтоб шёл к нему на Угру.
Темнело. Солнце уже давно спряталось за дальним лесом. Увидев у дороги избу, Санька свернул, решил заночевать под копёнкой сена. Расседлав коня и надёргав ему охапку сена, Санька собрался улечься у копны, когда подошёл хозяин, предложил:
- Может, в избу зайдёшь, мил человек, поешь, что Бог послал?
- Есть не хочу, - сказал Санька, - а вот от сна не откажусь.
- Меня Родионом кличут, а тебя-то как?
- Александром.
- Я, Александр, каждый день ополченцев провожаю, и тоска меня берет, совесть гложет.
- Так что мешает? Бери топор и ступай с ополченцами.
- И рад бы, да вот рука сохнет. Ты, Александр, когда спать надумаешь, приложись к земле, дрожит она. Это Орда идёт, и сила у неё несметная.
- Как думаешь, Родион, выстоим ли?
- Да уж надобно. Иначе пропадём. Впряжёт нас татарин в телегу.
- Коли так, то должно удержаться…
Ушёл Родион, а Санька припал ухом к земле. И точно: множество копыт бьют землю, гул слышится, будто вода с огромной высоты рушится. Санька вздрогнул от предчувствия надвигающейся опасности. Ужели случится то, что случилось во времена Батыя?
Медленно надвигалась Орда на Русь.
Широко раскинувшись, шли конные тумены Дикой степью. Раскачивались по ветру хвостатые бунчуки, дрожала земля под сотнями тысяч копыт, и всё живое, что было в степи, всё, что летало в небе, искало укрытия.
Дрожали в страхе звёзды, а днями небо затягивали пыльные тучи.
Дикая степь оглашалась многоязыким говором, криками.
Скрипели колеса кибиток, косяки лошадей выщипывали в степи травы, а ночами степь горела кострами, и кизячный дым тянуло по степи. Татарки в шальварах в казанах варили конину, сбрасывая серую пену стаям псов.
Орда шла на Московскую Русь…
Накануне похода хан Ахмат собрал десятка полтора темников в просторной юрте из белого войлока и в какой раз сказал:
- Мы потрясём Вселенную и первыми разорим землю урусов…
Усевшись на ковре полукругом, темники слушали, одобрительно кивали. А Ахмат продолжал:
- Урусы собираются выставить против нас дружины, но мы сомнём их. Когда они побегут, половина наших туменов будет добивать их, она станет тараном орды, другая же часть туменов растечётся по земле урусов и будет угонять молодых мужчин в рабство, а красавиц и богатство урусов повезут в Орду, в Сарай.
Ахмат провёл ладонями по лицу и промолвил:
- Во имя Аллаха, милостивого и милосердного… И темники повторили:
- Во имя Аллаха!..
Стояло раннее утро. Едва поднялось солнце, краем коснулось степи и побежало. В окружении тысячи верных нукеров Ахмат пробирался в головные вежи, где сосредоточились боевые тумены. Их множество, хан знает им счёт. Они сломят ратников великого князя, и в эту дыру ринется вся орда. Она затопит Москву, зальёт города и удельные княжества…
Миновав Новосиль, городок на окраине Московской Руси, и оставив его в стороне, орда двинулась на Белевск и к Козельску.
Хан ожидал известий из Литвы. Войска Казимира уже должны были встать на западном рубеже Руси. Литовский князь обещал Ахмату союз против великих князей московских…
В стороне остался Владимир-на-Клязьме. Прежде это был главный город удельной Руси, где жили великие князья и был двор митрополита.
Но то было до Ивана Калиты. Став великим князем, Калита перевёл владыку православной церкви в Москву…
За Серпейском Ахмат остановил орду. Впереди была река Угра, а за ней встали полки великих князей московских Ивана Третьего и Ивана Молодого.
Москва ожидала этого удара двести сорок лет. Двести сорок лет после Мамаева разорения русской земли…
Многими рукавами вырвались из Дикой степи конные орды, чтобы слиться в единый мощный поток на берегу русской речки Угры.
Опытные татарские военачальники давно распределили воинов по сотням и тысячам, и они становились на заранее указанные места, чтоб по мановению великого хана лавой обрушиться на врага.
А когда ордынцы направят своих коней на противоположный берег, где сосредоточились русские полки, запрудят татары воды Угры, река будет кипеть людьми и конями. Сотни, тысячи их запрудят Угру. В диком хохоте сотрясутся угрские горы, закачаются вековые русские леса.
Выйдут татары из воды и в кровавой пляске сойдутся с русскими, сшибут их, погонят, будут колотить пиками, рубить саблями…
Так представляли себе будущее сражение ордынцы на этой пока ещё малоизвестной речке Угре.
Столпились темники за спиной хана на возвышенности, молча взирают на тот берег реки, где их уже ждут русские полки.
Недвижим и молчалив хан, никто не смеет нарушить покой и размышления хана. Темники выжидают, кому из них хан прикажет начать первому.
Но Ахмат пока безмолвен, и темники не роняют ни слова. Они знают, хан не труслив, он что-то замысливает. А Ахмат думает, как же русские князья успели собрать такое войско?
В зарослях кустарников хан разглядел блеск орудий огненного боя. Пушек было несколько. Солнце отражалось в них, а вокруг топтались ратники с зажжёнными факелами.
Огненного боя Ахмат остерегался больше всего.
Сейчас как никогда Ахмат понимает, как вовремя пришёлся бы удар литовцев по Руси с западного рубежа. И он ожидал известия от Казимира.
Хан подзывает темника Абдулу. Того ровно ветер сбрасывает с седла. Он падает на колени под ноги ханского коня.
- Абдула, когда тебе станет известно, что литвины напали на урусов, ты первым переправишься через Угру и отрубишь левую руку московскому князю. С тобой будут темники Агиш и Кизим.
Абдула снова птицей взлетает в седло и уезжает, чтобы передать повеление хана. А он устремляет свой взор на урусов. Хан стремится разглядеть, где ставка Ивана Третьего, но кроме княжеской хоругви не видит ничего.
Ахмат отъезжает к своему белоснежному шатру, где на высоком шесте повис его ханский бунчук, а позади шатра стоят шатры его жён.
Под тенью белого полога Ахмата ждёт варёная конина, чаша кумыса и сон, который так успокаивает хана.
В Вильно в замке, где большую часть своей жизни проводит великий князь литовский и король польский Казимир, в эту пору года малолюдно и тихо. Лишь иногда его залы оглашаются музыкой и гомоном гостей.
Это случается, когда в замок съезжается знать из многих земель Польши и Литвы.
Издавна повелось, что Казимир редко бывает в Варшаве и Кракове. Разве что на сеймах, которые он не любит, считая, что поляки, кроме бестолковых драк и бесплодных споров, ни на что не способны…
Ещё в начале лета до Вильно долетели слухи, что из Дикого поля надвинулась на Московскую Русь орда Ахмата.
Возликовал Казимир: близится время, о котором он всегда мечтал. Настаёт час, когда литовцы и поляки вступят в Новгород и Псков. Эти земли отойдут к Речи Посполитой, и он, Казимир, не будет ждать, когда новгородцы призовут его. Великий князь литовский не станет опасаться власти великих князей московских.
Казимир знает, теперь он направит польских жолнеров в Псков и посадит в нём своего воеводу, опередит прожорливых немецких рыцарей, чтобы они не посягнули на псковские земли.
Из Дикого поля Казимира постоянно уведомляют о продвижении орды. Великий князь литовский удивляется, почему они идут так медленно?..
Ещё зимой Казимир решил послать на границу с Новгородом свои полки, но Иван Третий опередил его. Он совершил карательный поход на Новгород и сломил сопротивление бояр…
И вот теперь, когда Орда пошла на Московскую Русь, часы Казимира стали отсчитывать время в пользу Речи Посполитой. Он, великий князь литовский и король польский, будет пожинать плоды успеха. Плоды созрели, и, когда Ахмат тряхнёт дерево, их соберёт великий князь литовский и король польский Казимир.
В этом он был уверен. Но случилось то, чего Казимир не предвидел. Из-за Перекопа на Польшу и Литву устремились свирепые крымцы. Менгли-Гирей послал в набег почти всю свою орду.
Она пронеслась по Речи Посполитой, наводя ужас на польских панов, сковала их страхом и сделала невозможным созвать посполито рушение…
Казимир часто вспоминает тот сейм. Он волновался и шумел. Шляхта спорила до хрипоты. Вельможные паны показывали друг другу кукиши, обзывали бранными словами.
Король польский и великий князь литовский так и просидел на сейме насупившись, слова не вставил, а уж о посполитом рушении какую речь можно было вести, если крымцы могли повторить свой набег?
Глава 10
Ночь едва только начиналась, когда Иван Молодой выехал из Москвы и в сопровождении десятка конных направился по Коломенской дороге.
Где-то пошли дожди, и воздух был чистый, но прохладный.
Проснулся сыч, закричал, заплакал. Кто-то из ратников заметил:
- Проклятая птица, ровно дитя слезу роняет. Ехавший рядом с молодым князем воевода Холмский сказал:
- На рассвете Коломну минуем.
- Завтра на Угре надо быть. Орда на подходе.
- Перехватим! Огромную силу хан на Русь двинул. Выстоять надо.
- Выстоим, князь Даниил. Иначе не жить нам.
- У хана сила изрядная, да и мы не лыком шиты. Великий князь Иван Молодой согласился с ним:
- Бой решительный предстоит. Одолеем Орду, скинем ярмо…
- Предвижу, кровушки много прольётся… Добрались до Угры и уже издали увидели, как от края и до края орда укрыла степь. Стройными порядками расположились тумены, ждут властного взмаха ханской руки.
Иван Молодой придержал коня, поднялся в стременах. Его зоркие глаза разглядели на противоположном берегу Угры в толпе татар хана Ахмата.
Он сидел на коне в окружении своих темников, а позади замерли нукеры - тысяча бессмертных.
На хане простой чапан и лисья бурая шапка, и, если бы не столь значительные воеводы толпились вокруг Ахмата, его вполне можно было бы принять за рядового татарина.
«О чём думает этот грозный хан? - спрашивал себя молодой князь Иван. - Вероятно, он не ожидал, что здесь, на Угре, ему перекроют дорогу».
Великий князь был доволен выбором места…
За ханом уже изготовились в боевом порядке бесчисленное множество воинов. В ширину и в глубину своего построения они выглядели устрашающе. И молодой князь вновь спросил себя: «Сколько же ордынцев привёл Ахмат на Русь? »
Даже мысленно не мог представить себе великий князь Иван, какое разорение принесут ордынцы русскому люду, как будут гореть города и сколько прольётся крови.
Повернувшись к воеводам полков и ополчения, он громко крикнул:
- Вознесите хоругви! Поднимите ввысь наши святыни, пусть зрят ордынцы, что встала на врага православная Русь!
Подозвав воеводу пушкарного наряда, худого, как жердь, иноземца, наречённого русичами по православному Савелием, князь коротко бросил:
- Покажите басурманам, чем наши пушицы им грозны!
Савелий побежал исполнять приказание, а над полками взметнулись знамёна с ликами святых. Лучники пустили стрелы и отогнали от противоположного берега конных ордынцев…
Пушкари направили «пушицы» зевами на врага, заложили в стволы мешочки с пороховыми зарядами, затолкали ядра, ждут, когда Савелий подаст команду. А тот высматривает, когда ордынцы скучатся.
Увидел, поднял руку в кожаной рукавице, взмахнул ею и крикнул по-русски:
- С Богом!
Одна за другой выпалили пушки, выплюнули ядра. Обволокло всё вокруг пороховым дымом, а когда развеялось, увидели ратники, как взрыхлили землю на том берегу ядра, вздыбились ордынские кони и татары стали отъезжать от берега.
Торжествующе закричали ратники:
- Что, аль не по нраву?
- Айда на наш берег!
Князь Андрей Меньшой сказал боярину Тютчеву:
- Пусть лучники поберегут стрелы, не то колчаны быстро опустеют!
Ополченец Мирон голос подал:
- Рак клешнёй пугает, пока в кипятке не окажется. А конные ордынцы от берега не отъехали, русских ратников продолжали задирать:
- Эгей, урусы, долг везите! Им ответно:
- Приходите, берите! Наши пушкари вам вернули!
- В рабство угоним!
- Ещё одолейте! Улусники немытые! Иван Молодой сказал Холмскому:
- Надобно караулы усилить. Ненароком татары в потёмках через Угру переправятся.
- Навряд ли, берег обрывистый, - ответил князь Даниил. - Однако татарин хитрый, чего-нибудь примозгует.
Увидев, что Ахмат уезжает, молодой великий князь промолвил:
- Не грех полки и ратников кормить, время к обеду подбирается.
Весь август и часть сентября стояли рати в бездействии. Ни татары Угру не переходят, ни русские. Тем и другим уже и задирать друг друга надоело. Лишь иногда пушкари залп дадут, если татары близко к берегу Угры подступят, либо лучники примутся стрелы пускать, а так всё больше тишина среди ордынцев и русского воинства.
Выставив надёжные заслоны, ополченцы только и знают, что едят и спят.
Мирон зло подшучивал:
- Во сне и рать окончим!
К вечеру, едва спадала жара, государь с Холмским объезжали ратное поле. У берега придержали коней. С высоты седла видели, степь загоралась огнями. Там недосягаемые глазу кибитки и вежи, бесчисленные табуны. А чуть ближе тумены. Сколько же ордынцев привёл Ахмат, двести, триста тысяч? А может, и того больше? Что будет, если они ворвутся на Русь?
Эта мысль засела в голове Ивана Третьего. Иногда он думал, не лучше ли было по-мирному урядиться. Эвон, Ахмат сызнова ярлык прислал, дань требует и отправки к нему если не сына, то кого-нибудь из братьев или хотя бы боярина Холмского…
Тронули коней. Холмский поехал чуть поодаль. Не обронив ни слова, у великокняжеского шатра сошли с коней. Уже откинув полог, Иван Третий бросил:
- Скажи великому князю молодому, жду его.
В шатре горела свеча, жужжала последняя муха. Государь сел на широкую лавку, потёр лоб. Мысль точит, как быть? У кого совета спросить?
Иван Молодой явился вскоре, в шатёр вошёл, сел с отцом рядом.
- Ахмат желает миром разойтись. Ярлык шлёт, дань требует.
- Аль от сражения ты отказался, отец? Не данница Русь, на мир с Ахматом не пойдём!
- Но ты, сын, видишь, какую силу привёл на нас хан?
- И мы готовы с ним сразиться! Нет, не хотим и не будем выход давать!
- Я в Москву отъеду, совет на Думе держать. На тебя, Иван, рать оставлю.
От Ивана Третьего молодой князь отправился к князю Андрею. Тот к столу садился. Позвал молодого великого князя.
Ели молча, запили квасом, после чего Иван сказал:
- Только что от государя. В Москву намерился. Мысль у него - с Ахматом мириться.
Андрей усмехнулся:
- Догадывался, зачем позвал. Мрачный все эти дни государь. Однако я с ним не согласен. А как ты, Иван?
У молодого великого князя зло блеснули глаза:
- Если государь вздумает мир с Ахматом заключить, я против воли отца пойду. Не бывать мира с Ордой!
Князь Андрей приобнял Ивана:
- В таком разе стоять будем до конца. Верю, иные воеводы с нами согласны… Спасибо тебе, великий князь Иван, ратников не покинем, заодно держаться будем и гнева государева не страшиться.
В тишине дворцовых покоев Ивану Третьему совсем тяжко. В Москве надеялся успокоение найти, ан нет. Велел позвать князя Холмского.
- Воротись на Угру, Даниил, скажи молодому князю Ивану, чтобы срочно ехал в Москву. Будем сообща думать, как с ханом урядиться…
Весь оставшийся день и ночь Холмский провёл в седле. Устал, и сон морил. Когда в шатёр Ивана Молодого вошёл, едва не упал.
Князь открыл глаза - перед ним стоял воевода Холмский. У князя Ивана мысль одна: ведь Холмский с государем в Москву отъехал!
Спросил:
- Что стряслось, князь Даниил?
- Княже Иван, государь велит тебе в Москву ворочаться.
Иван недоумённо поднял брови:
- Зачем, князь?
- Воля государя.
- Аль государь запамятовал, что я не токмо молодой великий князь, но ещё и воевода? А рать моя в челе встала. И никуда отсюда я не отъеду. Таков мой ответ государю. Это же тебе, Даниил, и князь Андрей скажет, и иные воеводы, какие татарам дорогу заступили. Уйдём мы, орда того и ждёт, разорит Русь!
- Ох, княже, во гневе государь, как бы всё лихом не обернулось.
- Мне, князь Даниил, ответ держать. И ещё скажи: ноне Русь не та, что в прежние года. Не данница она…
- Что же, князь, твоя правда. Коли бы мне решать, я бы с тобой и князем Андреем был…
Затихли к ночи княжьи хоромы. Гулко. Заскрипят ли половицы под ногой либо застрекочет сверчок за печкой - по всему дворцу слышится.
Накинув на плечи кафтан, Иван Васильевич, великий князь и государь, намерился было на половину жены направиться, да вспомнил, что Софью с боярынями в Белоозеро отправил.
Встал у окна. Темень во дворе, и только слышно, как перекликаются дозорные. Обо всём передумал государь. Упрям сын Иван, через Холмского прислал дерзкий ответ. Холмский не утаил, передал, как было сказано. В первые минуты Иван Третий хотел послать на Угру караул из дворян, в железах доставить Ивана, а чуть погодя решил: осудят бояре его, великого князя Ивана Васильевича. Ведь молодой князь против Ахмата поднялся и на мир с Ордой не согласен. И ежели он, Иван Третий, сына в клеть заточит, то все станут его осуждать.
Хоть гневен был государь на молодого великого князя за самоуправство, однако решил во всём положиться на волю Думы: он её на утро созвал…
На Думе Иван Третий нервничал, срывался на окрики. Особенно когда архиепископ Вассиан попрекнул его:
- Ты, великий князь, за веру русскую, православную в ответе, за Русь. И как мог ты воинство покинуть, дорогу неверным открыть?
Вскипел государь, брови насупил:
- Облыжник ты, Вассиан, не мира я искал с татарами, а полюбовного уговора. Сегодня казной нашей не поступимся, ордынцы землю нашу разорят, города наши!
Бояре вразнобой загорланили, принялись винить Ивана Третьего, что в Москве убежище ищет. А когда выкричались, сидели нахохлившись. Иван Третий заговорил сурово:
- Я вам, бояре, и тебе, владыка, не токмо великий князь, но и государь Московской Руси, хозяин её и за неё в ответе! А коли кто того не уразумеет, не миловать буду, а карать. Слышите, вы?
Замерла Дума. И никто не возроптал. А великий князь Иван Васильевич будто очнулся, спокойным голосом сказал:
- Одно знаю, бояре: я земле моей не враг. Второго Батыева вторжения страшусь. Воочию видел я, какую силу привёл Ахмат. Потому и дрогнул я. Поди, запамятовали, как три десятка лет назад татары Мазовши под стенами Москвы появились. Конница их до самого Кремля дошла. А как Алексин погубили? Кого тогда татары помиловали? Ноне мы Ахмата встретить готовы, правобережную Каширу выжгли, а люд переселили. И с иными городками, над какими опасность нависла, так же поступили. А конные татары в три перехода Москвы смогут достичь. Что тогда будет? Они всё мечу и пламени предадут… Оттого я с вами здесь и совет держу.
Поднялся и покинул Думу.
Мирон в дозоре стоял. Увидел, на татарском берегу от тумена отделилась тысяча, поскакала вдоль Угры. Подумал, не иначе татары, броды искать поехали.
Поднял тревогу.
Великий князь Иван Молодой велел разбудить дворянский полк. На бегу крикнул Саньке: - Поспешать надобно!
Взлетел в седло, повёл полк.
Татар застали на переправе. Издалека услышали шум, говор. А вскоре увидели ордынцев. Они уже садились на лошадей.
Князь голову повернул, Саньку увидел. Ничего ему не сказал. Приподнялся в седле, руку поднял. Развернулись дворяне, коннице вольготно: берег широкий, до леса далеко.
С шорохом обнажили сабли, а татары уже заметили их, завизжали, загалдели.
Лавой понеслись дворяне на ордынцев. Гикая, вращая над головами кривые сабли, поскакали татары навстречу русским.
Ордынцы сразу заприметили молодого князя. Рванулись к нему. Лихо бьются татарские воины. Особенно один из них. Князь Иван хорошо разглядел его. Широкоскулый, безбородый, рот в оскале, а глаза с прищуром.
Пробился к князю, на саблях бьётся ловко, удары Ивана отражает легко. И конь у него под стать всаднику, будто для конного боя обучен.
Понял молодой князь Иван: ещё несколько ударов отразит он, и настанет мгновение - срубит его татарин.
Разглядел Санька: князь в беде! Кинул коня в сечу и вовремя поспел. Отразил удар татарской сабли, достал ордынца, выбил его из седла…
Звенела сталь, кричали воины. Лилась кровь, и падали первые убитые.
- Не щади! - раздался голос князя Ивана.
А о какой пощаде могли подумать дворяне, когда бились на этом пятачке русской земли? Здесь они были в большинстве, чувствовали своё численное превосходство. Настигали ордынцев, секли с азартом и злостью. Бились упавшие лошади, и множество человеческих тел, неподвижных и дёргающихся, было разбросано по земле. Мало кто из тысячи успел кинуться в Угру, переправиться на другой берег.
Великий князь кинул саблю в ножны, промолвил:
- Пусть уходят и скажут, как мы недругов потчуем…
И отца, Ивана Третьего, мысленно представил - такого, как в тот вечер, когда он в Москву отъезжал, нерешительного, ослабленного духом. Что бы он сейчас сказал, увидев посеченных ордынцев?..
Подъехал Санька, положил ладонь на холку княжеского коня, ни слова не обронил. Однако молодой князь понял его:
- Так, Санька, свободу добывают: не золотом откупаются, её мечом берут.
На Угру государь воротился после схватки с ордынцами на переправе. Ничего не сказав молодому князю, он собрал воевод в своём шатре. Оглядев присутствующих, промолвил:
- Стоять будем до конца!..
Когда воеводы покидали шатёр, Иван Третий задержал сына:
- После того, что ты с ордынцами сотворил, о каком мире с Ахматом говорить можно?
Чуть погодя, будто пересиливая себя, добавил:
- И бояре на Думе с владыкой требуют сразиться с ордынцами… Когда на Угру ехал, видел, как пустеют деревни и люд города покидает, в лесах укрытия ищут… Татар боятся.
Иван Молодой глаз с отца не спускал, жалел его.
- Государь, не так страшны ордынцы, как они нам видятся. Предок наш, Дмитрий Донской, на Куликовом поле бивал их. Нам ли то в науку не пошло?.. Запугали они нас. Вот ты говоришь, люд по лесам хоронится. А не стыдно ли нам, что мы народ наш недругу на поругание отдаём?
Иван Третий поглядел удивлённо на сына, а тот продолжал:
- Аль у мужика русского сила иссякла? Ты бы, государь, на дворян в бою поглядел. Эвон как Санька удал! Меня от ордынца оборонил. Едва тот не срубил.
Промолчал Иван Третий, а молодой князь смотрел на отца испытующе. И был он в эту минуту так удивительно похож на свою мать, тверичанку Марию, что государю захотелось обнять сына, погладить его, как в давние детские годы, сказать слово доброе.
Однако нахмурился, бороду потеребил, а молодой князь тихо вышел из шатра.
Глава 11
Давно князь Холмский к молодому великому князю приглядывался. По всему видно, Господь умом его не обидел да и хваткой воеводы наградил. Хоть и молод, а государю посмел перечить, не согнулся, когда Иван Третий вздумал мириться с Ахматом и к тому сына звал…
Срывался мелкий дождь, и Холмский кутался в корзно. Началась непогода, и стояние на Угре всех утомило. Надоело бездействие и неопределённость. А сентябрь принёс к тому же и первую изморозь.
Ополченцы-крестьяне смекалистые, давно уже землянки отрыли, навесы поставили. Татарам что, у них всегда кибитки и вежи за ними следуют, кони на подножном корму, эвон какие табуны по всей степи играют…
Смотрит на всё это князь Даниил и никак в ум не возьмёт, как из этого стояния на Угре выпутаться? У Ивана Третьего не единожды собирались воеводы совет держать, а к согласию так и не пришли. Кому первому через Угру перебираться, кому первому начинать?
Видел князь Даниил, как уходили тумены Ахмата в набег на Речь Посполитую. Понимал, это хан совершает в отместку, что литовцы не выступили против Москвы. Но Казимир опасался крымцев. Менгли-Гирей держал Речь Посполитую в страхе…
И князь Даниил думал, что Иван Третий не напрасно посылал московского боярина и дьяка в Крым с дарами, поддержкой Менгли-Гирея заручился.
А может, не оттого крымцы не совершают набеги на Московскую Русь? Может, Менгли-Гирей зло на Ахмата держит за то, что тот пытался его с ханства согнать, да султан турецкий вступился?
Когда Холмский думает о стоянии на Угре, он находит оправдание Ивану Третьему. Может, и прав государь, когда хотел миром урядиться с Ахматом? Грозен хан, и великую орду привёл он, чтобы разорить Московскую Русь…
Даниил Холмский смотрел на противоположный берег, когда подошёл князь Андрей Меньшой. Сказал:
- Когда я вижу бесчисленное множество туменов, думаю, какая же сила на Русь надвинулась?
- Меня дрожь пробирает. Что было бы с Московской Русью, коли бы казанский и крымский ханы заодно с Золотой Ордой были…
- Как из этой воды сухим выйти, князь Даниил? Нам ли, ордынцам ли Угру переходить?
- Думаю, ордынцам. Они давно в сечу рвутся. Вот только отчего Ахмат их сдерживает?
- Верно, хан тешит себя надеждой, что наш государь к нему на четвереньках приползёт.
- Он, может, давно бы руку ханскую целовал, кабы не молодой великий князь Иван и владыка с боярами. Гляжу я на Ивана Молодого - мудрый государь для Руси зреет.
- Поглядим, время укажет…
Зима пришла на землю морозная, но пока малоснежная. Ледяной корой покрылась Угра. День, другой, и закуёт реку в лёд, мостом свяжет оба берега. Укроет первый снег прихваченную морозом траву в Диком поле, а ветры будут насквозь продувать войлочные кибитки и вежи.
Мечется в ярости Ахмат. Иван Третий отказался платить дань. Его полки на Угре готовы к сражению.
Хан мог подать знак, и конная орда ринулась бы через Угру и, подобно половодью, разлилась бы по всей Московской земле. Но прежде требовалось сломить заслон.
Урусы непредсказуемы, они даже огневой наряд на Угру притащили. Вдруг они бросят в степь конных дворян и сожгут, уничтожат кибитки и вежи, какие движутся за туменами?
Приход зимы Ахмат рассчитывал встретить в земле урусов и там, в их избах, переждать холода. Но морозы тоже непредсказуемы, как и урусы.
Ахмат хотел услышать, что будут говорить темники, но они молчали. Никто из них не хотел носить обидное клеймо труса. Им известно, как поступали великие Чингисхан и Батый с теми, кто зарабатывал это прозвище. Их посылали к женщинам собирать курай и доить кобылиц.
Темники молчали. Они ждали решительного слова Ахмата, и тогда вся эта конная громада ринется на противоположный берег. Взламывая лёд, устремится на урусов, презирая собственную смерть. Грозно орущий конский вал вкатится на крутой берег Угры и втопчет этих ощетинившихся мужиков в землю.
Пусть хан подаст сигнал.
Но Ахмат думает и не решается. Ну орда ворвётся в Московскую Русь, а что сделает Менгли-Гирей? Не бросит ли он в набег свою крымскую орду и не схлестнутся ли в отчаянной рубке две орды?
И снова в неопределённости хан Ахмат. Он только думает: «Аллах мудрый, знающий».
Стояние на Угре никого не оставляло равнодушным. За ним следили по всей русской земле. Затаилась Москва и иные города. Следили и в Речи Посполитой, наблюдали в Крыму, в ханском дворце Бахчисарая.
Ожидала и вся огромная кочующая Золотая Орда, сдвинутая из южных степей к границам Московской Руси.
«Что делать?» - задавали вопрос воеводы, собравшиеся в шатре Ивана Третьего. Оставаться ли зимовать этому более чем стотысячному воинству, дружинам, дворянским полкам, ополченцам здесь, на берегу реки, зарывшись в землю, или отходить за Москву, к дальним городам?
Но это будет бегством и откроет дорогу орде.
В который раз государь приходил к мысли, что он был прав, соглашаясь на требования Ахмата…
А князь Даниил Холмский предлагал свой план - дождаться морозов и всеми силами перейти по льду на противоположный берег, сразиться с ордынцами.
Но его не слишком поддержали: сражение не получится, полки не построятся, и татары сомнут, станут избивать ратных людей, погонят их, как стадо.
Братья, удельные князья Андрей Угличский и Борис Волоцкий, отмолчались, будто стояние на Угре их не касается. А Иван Третий на воевод смотрел изучающе, ждал, каков совет подадут.
Развёл руками Андрей Меньшой. Иван Третий хотел сказать ему: «Ты же с молодым великим князем к моему голосу не прислушались, всё это стояние затеяли ».
Кто знает, может, и высказал бы государь ему и сыну Ивану свои обиды, если бы молодой великий князь не заговорил:
- Вижу, воеводы, стояние вам в тягость, а особенно ополченцам. Вьюга не заставит ждать, крестьянину пашню надобно поднимать. И намерен я предложить, воеводы, не нам самим Угру переходить, а отойти от берега версты на две. Изготовиться и ордынцев дождаться… Потемну пойдём. Я в челе с дружинами стоять буду, а правым и левым крыльями конных ордынцев охватим. Как увидим, что сражение в разгаре, засадный полк бросим…
Воеводы поддержали Ивана Молодого.
А на рассвете дозор ополченцев сообщил, что ордынцы снялись, в Дикое поле откочевали. Не стал Ахмат Угру переходить, отказался от боя…
От Угры-реки до самого Серпухова растянулись обозы. Санный поезд скрипел по первопутку, скользили розвальни. Кому из ратников места в санях не нашлось, шли нестройными колоннами, малыми отрядами, всё больше по землячествам делились.
Весело шли, с песнями и прибаутками, посмеивались:
- Мирон, а Мирон, не помер?
- Ты, Мирон, шерстью оброс, ровно пёс дворовый. Тебя, поди, и детишки не признают.
- А зачем ему детишки, признала бы боярыня!
Радостно было ополченцам. На Угру шли, не рассчитывали живыми воротиться. Ан счастье выпало, Бог пожить ещё даёт!
Проходили через Коломну, люд улицы запрудил, перекликается с ополченцами, знакомцев выискивает:
- Ты, Родя, Кузьму не встречал? Кто-то за Родиона ответил со смехом: