Спуск был не долгим.

— Давно ли вы познакомились?

Не успели перестать крутиться лопасти, как двери уже открыл Джамалетдин.

— Около шести месяцев назад. Мы встретились в «Колумбии» и ехали вместе в метро после занятий. Разговорились, выяснили, что оба мечтаем об одном и том же, и стали друзьями. Видите ли, бедность любит компанию.

Кивнул Виктору и повернулся к Станиславу

— В «Колумбии» посещали одни и те же классы?

— Добро пожаловать в блок командир. Слава улыбнулся начальнику охраны 2, похлопав того по плечу, кивнул на салон.

— Только один. Творческого процесса. Его вел профессор Стоунгелл.

Виктор тебе привет предавал. Все спрашивал, где ты нашел такой маленький стол для игры в бильярд. Когда он пешком под стол ходил то.

— Где вы купили яд?

Джамалетдин несколько секунд молчал, а затем нашелся.

— Я не покупал. Купил его Эл, когда вернулся из армии, и держал при себе. Он не переставал говорить, что если вскоре хорошо не заработает, то покончит с собой. Но на самом деле он не думал об этом. Это была своего рода шутка.

— Эээ товарищ командир, ну я же не вэноват, что этот паданок, высокий был, а столы у них дома, нормальному человеку на лестницу лазить?

Кроули потянул себя за мочку правого уха. По долголетнему опыту работы с партнером Ливайн знал: этот жест озйачает, что Кроули в замешательстве.

— ну-ну. Станислав хлопнул Джамалетдина по плечу и пошел внутрь стыковочного коридора.

— Вы пошли к нему сегодня, чтобы убить?

Джамалетдин огорченный, что его визави придумал такой подлый трюк, топал следом.

— Да, именно так.

Из зоны стыковки, они сразу пошли на обзорную галерею. Тут вовсю кипела работа. Уборщицы мыли, драили полы и окна, очищая их от даже следов производственной пыли.

Ливайн покачал головой. Конечно же, это неправда.

— Не отвлекайтесь. Не переживайте, все хорошо.

— Почему вы принесли с собой библиотечные книги? — мягко спросил он.

Станислав улыбался, приветствуя женщин службы утилизации отходов. И аккуратно, чтобы не мешать, подошел к окну.

— Я шел в библиотеку, — сказал Перкинс, повернувшись вместе со стулом к Ливайну.

За окном, под покровом мрака таилось нечто. Ангар был построен с небольшим запасом, частью именно для того, чтобы люди с обзорной галереи, прекрасно видели истинный размер постройки.

— Смотрите на меня, — рявкнул Кроули. Перкинс повернулся опять к Кроули, и снова Ливайн успел заметить ту же вспышку в его глазах, на этот раз более сильную и в то же время более похожую на мольбу. О чем Перкинс мог умолять?

— Я шел в библиотеку, — повторил Перкинс. — Эл взял пару пластинок на мой абонемент, и я зашел за ними. По дороге я решил его убить.

Но потом планы изменились, теперь же в чернильной тьме скрывалась лишь небольшая капсула управления.

— Почему? — спросил Кроули.

— Пожалуй, все готово. Джамал проводите меня до моего сектора. Я сегодня переночую здесь. Презентация всего через 8 часов. А у меня слишком много работы и я слишком устал, чтобы тратить время и силы на дорогу до дома.

— Ээ дарагой. Совсем старый стал да? Сколько раз тут бываешь, а дорогу до своего кабинета без меня найти не можешь?

— Потому что он был помпезный осел, — упрямо повторил Перкинс.

— Да ты ж все равно не отвяжешься. Так хоть будь добр сделай вид, что польщен моим предложением.

— Потому что он добился, что его рассказ был принят одним из литературных журналов, а вам это не удалось? — подсказал Кроули.

— Ха. Еще чего. Одно дело топать по велению долга за толстым буржуем, другое дело просто так переться.

Возможно. Отчасти. А в делом из-за его характера. Он был необщительный человек. И слишком много о себе воображал.

— Дикарь, как есть дикарь — Станислав притворно огорченно вздохнул.

— Почему вы убили его сегодня? Почему не на прошлой или на следующей неделе?

— Потому что я захотел это сделать сегодня.

— Но дарагой! Разве я могу отказать в просьбе другу да? Разве эта халупа не мой дом? Проходи дарагой! Чувствуй себя как дома. И Джамалетдин ухмыляясь, потопал в сторону личного сектора директора.

— Почему вы сами сдались?

Сектор правления представлял собой целый комплекс.

— Вы все равно забрали бы меня.

Комната для переговоров, личные кабинеты. Небольшой тренажерный зал, спальни.

Вы сознавали это перед тем, как убили его? — спросил Ливайн.

Личный кабинет Станислава был совмещен со спальней и сауной. Правда, сам Станислав там был всего один раз.

— Не знаю, — ответил Перкинс, не поворачиваясь к Ливайну. Не задумывался. А когда это произошло, понял, что полиция так или иначе найдет меня. Обратятся к профессору Стоунгеллу, к другим людям, которые знали нас обоих, и решил не дожидаться. Пошел и сознался.

Когда простыл, осматривая еще недостроенный блок. Тогда они провели на открытом воздухе почти 12 часов на минус 20 градусах.

— Вы заявили полицейскому, — сказал Ливайн, — что убили своего лучшего друга.

Если бы не вовремя принятые меры, можно было бы и умереть.

— Все верно.

Но баня плюс сто грамм водки сотворили с ним чудеса. Таня заботливо растерла ему спину и улеглась рядом.

— Почему вы употребили выражение «лучший друг», если ненавидели его так сильно, что хотели убить?

Совершенно без комплексов девушка.

— Он был моим лучшим другом. По крайней мере, в Нью-Йорке. Я, по сути, никого не знал, кроме профессора Стоунгелла. Эл был моим лучшим другом, потому что был единственным.

Станислав сел в кресло и вывел на экран огромного монитора ее досье.

— Вы сожалеете, что убили его? — спросил Ливайн.

Татьяна Валерьевна Шевчук. 1930 года рождения. Ветеран войны. В юности партизанила. Орден красного знамени. Потом вышла замуж. После окончания войны уехала вместе с мужем в Новосибирск. Работали с мужем в одном закрытом НИИ. Муж умер в 1960 году. После его смерти ушла из НИИ. Работала секретарем Горкома партии. До пенсии.

На этот раз Перкинс повернулся к нему, не обращая внимания на Кроули.

Вот такая краткая история целой, пожалуй, героической жизни.

— Нет, сэр, — сказал он, и его глаза теперь ничего не выражали.

В тот вечер между ними ничего не было. Станислав был не в состоянии внятно соображать, а Таня лишь прижималась к нему своим горячим телом и смеялась.

В комнате воцарилось молчание. Кроули и Ливайн смотрели друг на друга. На немой вопрос Кроули Ливайн пожал плечами и покачал головой. Что-то здесь было не-так, но что — он не знал. Перкинс, который мог бы пролить свет на это дело, окончательно все запутал.

Кроули повернулся к стенографисту:

— Блин впервые за 50 лет в одной постели с мужиком, совершенно голая и готовая на все! А он лежит трупом! Эх, перевелись мужики на Руси!

— Оформите как положено. И пришлите кого-нибудь, чтобы забрать голубка в его гнездышко.

Станислав, уплывая в сон, лишь пробормотал что-то. Утром Таня, словно ничего и не произошло, приготовила ему завтрак.

После того как стенографист ушел, Ливайн сказал:

— Садись чемпион. Как самочувствие?

— Перкинс, — вы хотите что-нибудь добавить не для протокола?

— Отличное. Слава и сам не ожидал, но чувствовал себя превосходно.

Перкинс усмехнулся. Он отвернулся от Кроули и уставился в пол, будто увидел там нечто занятное.

— Как тебе это удалось?

— Не для протокола? — пробормотал он. — Пока здесь вас двое, все будет для протокола.

— Вы, поколение, избалованное лекарствами! Старые методы иногда поэффективнее всяких ваших штучек дрючек будут!

— Вы хотите, чтобы один из нас ушел?

Станислав тепло улыбнулся. А память уносила его в дни давно прошедшей молодости.

Перкинс опять взглянул на Ливайна и перестал улыбаться. Казалось, он на минуту задумался, а затем отрицательно покачал головой:

— Нет, но, во всяком случае, благодарю вас. Не думаю, что смогу что-нибудь добавить. По крайней мере сейчас.

Именно во время работы в банке, у Станислава стала формироваться идея. Мысль о том, что надо делать. Но это был длительный процесс. Видимо его подсознание, заботливо аккумулировало жизненный опыт, впечатления, знания чтобы в один прекрасный день выдать ему его личное просветление. Но начиналось все куда как интересней…

Ливайн нахмурился и опять уселся на стул, пристально вглядываясь в Перкинса. Юноша казался не очень-то искренним: слишком уж много противоречий нагородил он. И разобраться в Перкинсе никак не удавалось образ его расплывался.

Глава 2. Бурная молодость

После того как Перкинса увели двое полицейских в форме, Кроули поднялся, потянулся, вздохнул, дернул себя за мочку уха и спросил:

2007 г. Россия, Москва

— Что думаешь об этом, Эйб?



— Не нравится мне все это.

Шел 2007 год. Год бурного роста Российской экономики, подстегнутый кредитами, баснословной ценой на нефть и наследием десятилетия стабильности в политике.

— Знаю. Видел по твоему лицу. Но он признался, что же еще?

Станислав, не переставал удивляться, какие бонусы получали иные его коллеги, какой объем кредитов выделял банк.

— Как ты знаешь, самооговор не такое уж редкое явление.

Грабительские, для Европы, проценты, приносили банку просто сумасшедшую прибыль.

— Но здесь не тот случай, — сказал Кроули. — Парень может признаться в преступлении, которого не совершал, когда ему нужна реклама или что-то в этом роде, либо если он покрывает кого-нибудь. Перкинс мне не кажется звонарем, вряд ли существует кто-то третий, кого он мог бы покрывать.

А европейцы и американцы активно ссужали банку деньги, которые тот в свою очередь раздавал людям в виде кредитов.

— Если учесть высшую меру наказания, принятую в штате, то признание в убийстве, которого он не совершал, может стать для него самоубийством.

Откуда у Американцев такие деньги? Ведь их бюджет в дефиците уже 2 года? — Станислав на перекуре пристал к главе кредитного отдела.

Кроули покачал головой:

Кирилл был очень грамотный финансист и слыл занудным типом, за свою придирчивость и въедливость. Но если вас интересовал вопрос по экономике, лучшего специалиста было не найти.

— А что, это, пожалуй, похоже на Перкинса.

— Видишь ли, дружок. Все очень просто.

— На Перкинса ничего не похоже. Он воздвиг перед нами гладкую стену, на которую мы пялимся. Но за ней что-то есть, пару раз это проскальзывало.

Смотри, у нас и у арабов, у ОПЕК в частности сейчас на руках миллиарды ничем не обеспеченных зеленых бумажек которые мы получаем в обмен на свое черное национальное достояние, в простонародье именуемое — нефть, так?

— Ну, теоретически да. Станислав с трудом понимал замудренную логику коллеги.

— Не делай из мухи слона, Эйб. Малый сознался. Он убийца. Давай остановимся на этом.

— Только почему же не обеспеченную? Есть же реальная живая экономика США, ее земля, в конце концов, собственность.

— Понимаю, что работа закончена. И все же что-то меня все-таки беспокоит.

— Э нет дружище. Давай мухи отдельно, котлеты отдельно. Представь себе, что нам в залог кредита дают дом. Это обеспеченный кредит?

— О’кей, — сказал Кроули. Он снова сел и положил ноги на стол. — Давай разберемся. Что тебя беспокоит?

— Ну, теоретически да.

— Все, Во-первых, мотив. Ведь не убивают человека только за то, что он помпезный осел, а через минуту не утверждают, что он был твоим лучшим другом.

— Верно друг мой. Теоретически. А если дом стоит посередине исправительно-трудовой колонии строгого режима?

— Обстоятельства порой толкают людей на страшные поступки. Даже по отношению к друзьям.

— ммм ну, наверное, нет?

— Согласен. Пойдем дальше. Способ убийства. Он не выглядит правдоподобным. Когда человек убивает импульсивно, он хватает что-нибудь и наносит удар. Придя в себя, скрывается. Но когда применяешь яд, Чтобы отравить кого-то, то прибегаешь к довольно трусливому способу. И вряд ли у тебя возникнет желание сразу же торопиться звать полицейского. Совсем не то психологическое состояние.

— И снова ты прав. Ты просто кладезь находчивости.

— Он использовал яд, потому что тот оказался под рукой, предположил Кроули. — Грубер купил его, — возможно, он стоял на кухонном столе или где-то еще, и Перкинс импульсивно схватил его и высыпал в пиво.

Как бы ни был дорог дом, его окружение делает его неликвидным товаром. Т. е. мы можем его у владельца отобрать за долги? Правильно можем. Но кому мы его продадим? Кто его купит? Ну, кроме его прошлого владельца конечно.

— Что-то здесь не вяжется, — заметил Ливайн. — Ты пьешь пиво из банок?

— Ну не знаю. Наверное, никто.

— Кроули усмехнулся:

— Опять в яблочко. Но дом на балансе банка это плохо верно?

— Пью.

Ну, сам посуди, за него надо платить налоги, за коммуникации и т. д. Кроме того деньги отданные владельцу мы и сами взяли у кого-то в долг верно?

— Я видел много пустых пивных банок в квартире, из одной из них Грубер пил свое последнее пиво.

У наших вкладчиков, у других банков или у государства. Таким образом, наша прибыль, это разница в процентах, между тем, что должны нам и что должны мы.

— Ну да. Так что из того?

— Ну а каким образом это относиться к нам?

Когда ты пьешь баночное пиво, ты наливаешь его из банки в стакан или пьешь прямо из банки?

Кирилл рассмеялся от души.

— Прямо из банки. Но не каждый так делает..

— Подожди малыш. Увидимся на следующем перекуре.

— Ладно. А что ты скажешь о библиотечных книгах? Собираясь убить, понесешь ли ты с собой библиотечные книги?

Станислава так заинтересовал разговор, что он в свободное время активно исследовал Интернет. И к следующему перекуру подошел куда более подготовленным.

— Это было импульсивное убийство. Он не знал, как поступит, пока там не оказался.

— Кирилл, так мы остановились на том, почему лидерами потребительского кредитования в России были именно иностранные банки или их дочки в России.

Ливайн встал.

— Нее, мы обсуждали обеспеченность американской валюты. Позволь я закончу, иначе ты просто не проследишь всю цепочку гениальнейшей аферы финансистов США.

— Черт знает что, — сказал он. — Можно ответить на каждый вопрос в отдельности. И случай вроде бы простой. Так почему же так много вопросов, которые нуждаются в объяснении?

— Итак. У нас есть кредит, но его обеспечение, реальный красивый дом мы забрать не можем, верно?

Кроули пожал плечами:

Станислав сдался. Верно. Что же делать? Терпеть убытки? Зачем.

— Не знаю. На мой взгляд, главное то, что парень сознался, этого для меня достаточно.

Мы договоримся с должником. Дадим ему рассрочку. Что угодно, лишь бы он как угодно долго, но закрыл кредит. Другое дело, что больше мы ему кредит не дадим, это частности.

— А для меня нет, — проговорил Ливайн. — Я думаю вернуться туда и попытаться распутать это дело. Хочешь, пойдем вместе?

Вот так же и с американским долларом. Это чистой воды не обеспеченная бумага.

— Никто не водил рукой Перкинса, когда он подписывал свое признание, — сказал Кроули.

Но забрать его обеспечение, земли, фабрики и заводы нам не позволит что?

— Не возражаешь, если я тебя на время покину?

Правильно. Армия и флот США. Вот именно поэтому никто и не объявляет дефолт США. Мало того, в мире нет просто других таких же предсказуемых механизмов заработка денег. И правительства по всему миру, снова вкладываются к ним в экономику.

— Действуй. Пришло твое время, детектив-фантазер, — усмехнулся Кроули.

Теперь вернемся к вопросу, откуда у них деньги.

Первым местом, куда отправился Ливайн, был дом Грубера.

Они банкроты, но все поголовно в мире дают им рассрочку.

Ливайн спустился вниз к полуподвальной двери под лестницей, вошел в коридор, но остановился не перед дверью убитого, а перед квартирой напротив. На прикрепленном к двери клочке бумаги неуклюжими детскими каракулями было выведено: «Управляющий». Ливайн негромко постучал и стал ждать. Через минуту дверь, придерживаемая цепочкой, открылась. Примерно на уровне пяти футов показалось круглое лицо:

Верят так сказать на слово. Кирилл снова рассмеялся. И это — финансисты!

— Кто вам нужен?

Но у нас куча их зеленой бумаги.

— Полиция, — ответил Ливайн. Он раскрыл свой бумажник и показал карточку.

Куда их девать то? США понимают, что если они не будут обслуживать свой долг, рано или поздно все избавятся от их валюты и вот тогда все.

— О, конечно, — произнес хозяин.

Край. Поэтому они выпускают облигации с гарантиями правительства.

Дверь захлопнулась, и Ливайн услышал, как зазвенела цепочка, потом дверь широко распахнулась.

Эти облигации приносят небольшой, но гарантированный доход.

Управляющий оказался маленьким пухлым человечком. На нем были вельветовые брюки и нижняя рубашка в жирных пятнах. Он просипел: «Входите, входите», — и, повернувшись спиной к Ливайну, направился с свою захламленную, с затхлым запахом комнату.

И что остается делать нашим олухам в правительстве?

Ливайн сказал:

Правильно покупать эти облигации, еще евробонды там всякие.

— Я хочу поговорить с вами о Грубере.

Но американцы не дураки, ведь, правда?

Управляющий закрыл дверь и вперевалку пошел на середину комнаты, качая головой.

Что делают они? И снова ты гений! Ты же знаешь что в Европе ставки по кредитам 3–4%?

— Ну не жалость ли? — воскликнул он. — Эл был славный малый. Без денег, но славный малый. Садитесь куда хотите.

— Да знаю. А сколько процентов гарантирует правительство США?

Ливайн огляделся: комната переполнена жуткой, тяжелой, покосившейся мебелью. Он выбрал наименее изношенное кресло и сел на самый краешек. Хотя он был невысокого роста, колени его почти касались подбородка; не покидало ощущение, что, стоит пошевелиться, тут же упадешь.

И сколько приносит Евробонды? Ну, 10 по облигациям и до 25 по евробондам вроде бы. Станислав не был уверен в точных цифрах. Этот вопрос он упустил.

Управляющий колобком прокатился по комнате, опустился в одно из кресел, погрузившись так, будто уже никогда не собирался из него вылезть.

Кирилл затушил сигарету и, нагнувшись к нему, насмешливо прошептал.

— Настоящее горе, — продолжал Сетовать он. — И подумать только — я, возможно, мог бы предотвратить это.

— Почти в точку.

— Вы? Каким образом?

— А теперь скажи, сколько у нас ставка по кредиту? — 16.5 %.

— Это случилось примерно в полдень, — сказал управляющий. — Я смотрел телевизор и вдруг услышал голос из квартиры напротив. Кто-то кричал: «Эл! Эл!» Тогда я вышел в коридор, но крики прекратились. Я не знал, что делать. Подождал с минуту и опять пошел смотреть телепередачу. Вероятно, тогда это и произошло.

— Ха. Не смеши. Эффективная под 75 %!

— Не слышали ли вы какого-нибудь другого шума, когда были в коридоре? Только крик?

— И?

— Станислав не разочаровывай меня. Подумай. Увидимся через 2 часа.

— Да, только это. Я думал, что это был один из их споров, и собирался сказать, чтобы вели себя потише, но все прекратилось прежде, чем я успел открыть свою дверь.

— Споров?

Станислав вернулся на рабочее место в расстроенных чувствах. Что имел в виду Кирилл?

— Да, между мистером Грубером и мистером Перкинсом. Они имели привычку спорить, как только сойдутся, кричали друг на друга, — в общем, сущий обезьянник. Другие жильцы всегда выражали недовольство. Они спорили иногда поздно ночью. Жильцы, конечно же, вскакивали и звонили мне с жалобами.

Схема потока средств не вырисовывалась, потому что если допустить все невероятные факты, то все правительство следовало судить если не за саботаж то за предательство.

— О чем же они спорили?

Но не может же быть так? Значит где-то просто ошибка? Д

Управляющий пожал полными плечами:

— Кто знает? Называли какие-то имена. Людей. Писателей. Оба они считали себя великими писателями или чем-то в этом роде.

до следующей встречи время тянулось просто мучительно медленно.

— Может, они дрались, грозили друг другу? Например, не угрожал ли один из них убить другого?

— Нет, они только кричали и обзывали друг друга. Тупица, невежда и тому подобные выражения… Но на самом деле, они, я думаю, любили друг друга. Во всяком случае, всегда были вместе. Им просто нравилось спорить, только и всего. Знаете, как это принято у студентов. У меня здесь прежде снимали комнаты ребята из колледжа, и они были точно такими же. Все любят спорить. Конечно, ничего подобного раньше здесь не случалось.

Выручили клиенты. Когда работаешь, занимаешься при этом любимым делом, время летит не заметно.

— Что за человек был Грубер? Вы не могли бы рассказать о нем?

— Ну что финансист. Разобрался что к чему?

Управляющий какое-то время обдумывал вопрос.

— Стыдно признаться, но нет. Не складывается картинка.

— Спокойный парень, — проговорил он наконец. — За исключением тех случаев, когда находился с мистером Перкинсом. Тогда он кричал так же громко и часто, как и другие. Но обычно был спокойным. И с хорошими манерами. Это просто удивительно для современного парня. Он был всегда вежлив и всегда готов прийти на помощь, если это требовалось. Помню, как-то раз я тащил кровать на третий этаж. Мистер Грубер подошел и энергично стал помогать, так что большую часть работы сделал он.

Кирилл выпустил струю дыма вверх.

— И, кажется, он был писателем? По крайней мере, пытался стать им?

— Ну что взять с просто опер сотрудника. Еще раз, по полочкам для особо догадливых. Смотри. Мы продаем свою нефть за их зеленые бумажки, их зеленые бумажки мы отдаем за бумажки обеспеченные гарантиями правительства США, затем эти же зеленые бумажки, нам отдали под 15–16 процентов, затем мы их отдали людям.

— О, безусловно. Я почти все время слышал стук пишущей машинки. И мистер Грубер всегда носил с собой блокнот, записывал в нем что-то. Я спросил его однажды, что он туда, заносит, и он ответил, что это описания мест, подобных Проспект-парку, и людей, знакомых ему. Он говорил, что всегда хотел стать писателем, подобным какому-то парню по имени Вулф, который тоже жил в Бруклине.

В итоге после сбора денег все довольны. Вот только помяни мое слово, наша страна будет высосана досуха. И вся прибыль, от 100 баксов за баррель, даже с доходом, вернулась за рубеж. Что поимели мы?

— Понимаю, понимаю. — Ливайн с трудом выбрался из кресла. — Очень вам благодарен.

— Станислав потрясенно смотрел на Кирилла. Но тогда…

— Не стоит, — отмахнулся управляющий и засеменил за Ливайном к двери. — Это все, чем я мог помочь.

— Забей Станислав. Все воруют. Все равно страна обречена.

— Еще раз благодарю, — произнес Ливайн.

Я на днях приобрел себе дом на побережье Болгарии, что и тебе при возможности советую.

Он вышел в коридор и остановился, обдумывая ситуацию. Сзади щелкнул замок двери. Ливайн повернулся, прошел по коридору к квартире Грубера и постучал.

К ним подошла Светочка, коллега Станислава и перевела разговор на погоду. Она очень симпатизировала Кириллу, очень хотела обратить на себя его внимание.

Под ее веселое щебетание они и провели остаток перекура.

Как он и полагал, в квартире для наблюдения на некоторое время был оставлен полицейский. Когда тот открыл дверь, Ливайн показал ему удостоверение и сказал:

Домой Станислав возвращался задумчивым, как никогда.

Было очень не уютно. И грустно.

— Я веду расследование по этому делу. Мне хотелось бы еще раз осмотреть место.

И именно во время этой продолжительной прогулки до дома ему в голову пришла мысль, что надо что-то делать.

Полицейский впустил его, и Ливайн стал внимательно перебирать личные вещи Грубера. Наконец на дне ящика кухонного стола он нашел пять записных книжек. Четыре были полностью исписаны четким и- аккуратным почерком, а пятая оказалась исписанной лишь наполовину. Ливайн отнес блокноты на карточный столик, отодвинул пишущую машинку, сел и начал их бегло перелистывать.

И что стоит, пожалуй, повнимательней изучить все то, что происходит в стране.

В конце концов, может не все и не все рассказывают по ОРТ?

Он нашел то, что искал, в середине третьего блокнота. Описание Ларри Перкинса, сделанное человеком, только что убитым Перкинсом. Описание, или, скорее, исследование характера, занимавшее четыре страницы, начиналось с внешнего портрета и переходило к обсуждению личности Перкинса. Ливайн обратил особое внимание на последнюю часть этой записи: «Ларри не хочет писать, он хочет быть писателем, а это разные вещи. Он жаждет романтического ореола, славы и денег и думает, что добьется этого, став писателем. Вот почему он поверхностно занимался театром, живописью и всеми другими так называемыми изящными искусствами. Передо мной и Ларри стоит одна и та же преграда: ни один из нас не может сказать что-то особенное, заслуживающее внимания. Разница между нами в том, что я стараюсь найти, что сказать, а Ларри хочет выехать лишь на одной бойкости. Однажды он поймет, что потерпел поражение на этом пути. И этот день будет для него роковым».

Глава 3. Поиски истины…

Ливайн закрыл блокнот, взял последний, тот, что был не до конца исписан, и перелистал его. Одно слово в этом блокноте привлекло его внимание: «Нигилизм». Грубер явно ненавидел это слово и в то же время боялся его. «Нигилизм — это смерть, — было написано на одной странице. — Это вера в то, что убеждений не существует, что нет задачи, стоящей того, чтобы тратить на нее время. Может ли писатель так считать? Литература — это положительное действие. Как же можно ее использовать во имя отрицательных целей? Выражение нигилизма есть смерть. Если я не могу сказать ничего Обнадеживающего, я вообще не должен говорить».

2009 г. Россия, Москва

Ливайн положил записные книжки обратно в ящик кухонного стола, поблагодарил полицейского и пошел к машине. Он надеялся, что заполнит пробелы в характеристике Перкинса с помощью записных книжек Грубера, но, по-видимому, определить личность Перкинса представлялось Груберу таким же трудным делом, как сейчас Ливайну. Он узнал многое о покойном: тот был искренним, сильно чувствующим, требовательным к себе, насколько к этому способен молодой человек, и все же Перкинс все еще оставался для него загадкой. «Бойкость», — так сказал Грубер. Но что скрывалось за этой бойкостью? Способность убить, а потом признаться? Или что-то еще?



Время шло. Станислав работал. Дни за окном становились все короче, а вечера все холоднее. Устаканился и наладился быт. Работа, дом, дом работа.

Время пролетало неожиданно быстро.

Ливайн сел в машину и направился в сторону Манхэттена.

И только вечерами, сидя за ноутбуком, Станислав находил время подумать о своей, проходящей в офисе жизни. Когда в принципе ясна ждущая тебя перспектива, с одной стороны, вроде бы хорошо.

Спокойно и уверенно, а с другой, как-то грустно.

Профессор Харви Стоунгелл находился в аудитории, когда детектив появился в Колумбийском университете, но девушка, сидевшая за столом перед кабинетом декана, сказала ему, что Стоунгелл буквально через несколько минут выйдет из аудитории и будет некоторое время свободен.

ТВ пестрело репортажами о красивой жизни, журналы манили прекрасными девушками. Но уровень доходов, пускай и московского, но все же рядового сотрудника банка, 25 лет от роду, не оставлял ни какой надежды войти в этот элитный круг.

Но больше всего раздражало, конечно, другое.

Дверь кабинета была закрыта, так что Ливайн ждал в коридоре, наблюдая за студентами, спешащими по своим делам.

То, что репортажи с интервью, с этими богатыми мальчиками и девочками разочаровывали.

На сотню оболтусов прожигающих папины деньги, были только один или два человека, по-настоящему воспользовавшихся представленными шансами, успешно реализовывавшими свой потенциал.

Профессор появился примерно минут через пятнадцать в сопровождении двух студентов. Это был высокий и стройный человек с удлиненным лицом и густой пепельной шевелюрой. Ему можно было дать и пятьдесят, и семьдесят лет. Одет он был в твидовый пиджак с кожаными вставками на локтях и широкие серые брюки.

И если по началу, в глазах Станислава мелькали лишь внешние стороны, то с течением времени, он стал понимать всю тоску и безнадежную, безыдейную, абсолютную хищность \"гламурных\" девчонок.

Да то, что мужчина привлекает женщин не деньгами, а тем какой он сам, было понятно.

— Профессор Стоунгелл? — спросил Ливайн.

Но как выяснилось, это не отменяет того, что многие представительницы прекрасной половины, ищут именно денежную сторону вопроса. Станиславу не везло в личной жизни.

И после пары диалогов в стиле:

— Да.

Она: — О привет. Ты коренной москвич?

Ливайн представился и показал свое удостоверение.

Он: — Ну да.

— Мне хотелось бы поговорить с вами несколько минут.

Она: — Классно. А где живешь?

— Пожалуйста. Только извините, я сейчас…

Он: — На киевской.

Стоунгелл дал книгу одному из студентов, указывая, какие разделы тот должен прочитать, и объяснил другому студенту, почему тот не получил удовлетворительной оценки за последнее задание.

Она: — ООО супер. Поехали, покатаемся? А потом к тебе.

Когда студенты ушли, Ливайн прошел в тесный узкий кабинет Стоунгелла и сел за стол.

Он: — Прости. Но у меня нет своего авто. А к себе я не могу тебя пригласить. Я думаю, ты не готова знакомиться с моей мамой и бабушкой.

— Вы по поводу моих студентов? — спросил профессор.

Она: — Омг. Ты живешь с мамой и бабушкой??? А сколько у Вас комнат?

— Двух из них. С вашего вечернего курса. Грубер и Перкинс.

Он: Две..

— Эти двое? Что с ними, они попали в беду?

Она: — Ха. Прощай и не звони мне больше. Неудачник…

— Боюсь, да. Перкинс признался, что убил Грубера.

Да конечно иногда не в такой форме, и не так явно.

Узкое лицо Стоунгелла побледнело.