Он тускло улыбнулся, и я снова подумал о том самом «высшем знании».

— Вам кажется, что это сопряжено с неразрешимыми трудностями, мистер Рэксфорд?

— Вот именно, — ответил я.

— Например?

— Например, они уже знают, что я не из их команды. Как же я теперь туда внедрюсь?

П покачал головой.

— А вот и неправда ваша, мистер Рэксфорд. Они не знают, что вы не из их команды. Они знают лишь, что мисс Тен Эйк не из их команды, и сейчас думают то же самое о вас.

— Прекрасное предположение, если вас интересует мое мнение.

— Ну а что, если, — П успокаивающим жестом вскинул руку и погрозил мне пальцем, — а что, если вы убьете мисс Тен Эйк?

— Меня посадят на электрический стул.

— Прошу вас, мистер Рэксфорд. Все очень серьезно.

— И не говорите.

— Послушайте меня. Завтрашние газеты сообщат об исчезновении мисс Тен Эйк, которую в последний раз видели живой в обществе известного террориста и смутьяна Юджина Рэксфорда из Союза борьбы за гражданскую независимость. Потом газеты в течение пяти дней будут рассказывать о тщательных поисках Тен Эйк и Рэксфорда, постоянно долдоня о вашем террористском прошлом, а кончат громким сообщением о том, что-де найден труп мисс Тен Эйк, погибшей насильственной смертью. Вскоре после этого вы свяжетесь с Юстэли, предва…

— Как это я с ним свяжусь?

— Через кого-нибудь из участников собрания. Например, с помощью Уэлпов или миссис Бодкин. Некоторые из этих людей ведут вполне открытую жизнь, и их очень легко разыскать.

— Хорошо, — сказал я. — Что дальше?

— Вы объясните Юстэли, что, убегая из зала собрания, вы вовсе не удирали от членов группы, а гнались за мисс Тен Эйк, в конце концов настигли ее и убили, поскольку вам стало ясно, что она шпионила за вашей организацией. После убийства вы скрывались, — П развел руками. — У Юстэли не будет выбора, и он поверит вам.

— Пусть заявит мне об этом письменно, — сказал я. — Эх, ладно. Я шучу. Ну а где же я буду эти пять дней на самом деле?

— На одной нашей явке, где вас подготовят к внедрению, — ответил он. — Поверьте, мистер Рэксфорд, мы желаем вам зла не больше, чем вы сами. Мы примем все меры предосторожности, в том числе обучим вас азам конспиративной работы, дабы вы были во всеоружии и могли действовать практически в любой обстановке.

Я повернулся к Анджеле.

— Видела? Я прыгаю с утеса с сетью в руках.

Она ободряюще улыбнулась мне, сжала мой локоть и ответила:

— Ты поступаешь правильно, Джин, я это чувствую.

— Замечательно, — я повернулся к П. — А что будет с Анджелой? Куда ей-то деваться?

— Мы укроем ее на одной из наших явок до лучших времен.

— Желательно на той же, где и меня.

П вскинул брови.

— Разве вы муж и жена?

— Не волнуйтесь, — заявил я. — Мы распишемся в книге постояльцев как мистер и миссис.

— Не уверен, что мы получим «добро» на это, — проговорил П.

Я повернулся к Н, который, похоже, был наименее чокнутым из всех присутствовавших в комнате человеческих существ, и сказал:

— Объясните вы ему.

Н сразу же все понял. Он кивнул мне и пустился в объяснения:

— Шеф, я думаю, сейчас мы можем закрыть на это глаза. Если мы докажем мистеру Рэксфорду, что хотим помочь ему, я уверен, что и он будет рад оказать нам помощь.

П задумался, поджав губы и разглядывая крышку стола. Но рано или поздно всем нам приходится вступать в сделку с нашей нравственностью, убеждать себя, что цель оправдывает средства, допускать расхождения между сутью наших идеалов и способами их достижения. И П не был исключением.

— Ну что ж, — буркнул он, вперив в меня свой пронзительный взгляд. — Однако прошу вас вести себя сдержанно. Я бы не хотел, чтобы вы разложили моих сотрудников.

— Ничего себе! — вскричала Анджела.

— Он имел в виду нравственное разложение, — пояснил я. П довольно громко откашлялся и проговорил:

— Хорошо, пожалуй, это все. Сейчас вас отвезут на конспиративную квартиру, — он кивнул Л и Н, которые, в свою очередь, кивнули ему и встали. П тоже поднялся, придал своей физиономии добродушное выражение и добавил: — Позвольте выразить вам признательность за предложенную помощь, мистер Рэксфорд. Уверяю вас, мы сделаем все возможное для облегчения вашей задачи.

— Благодарю вас — ответил я, поскольку, очевидно, этого требовали обстоятельства. Я встал, и мы с П принялись разглядывать друг друга через стол. П протянул руку, и я торжественно пожал ее. Обычно такое рукопожатие сопутствует награждению медалью. Вероятно, П был опасно близок к тому, чтобы облобызать меня в обе щеки.

Но вместо лобзаний последовали наставления.

— На время операции вам присваивается кодовое наименование Р. Вся касающаяся вас переписка будет снабжена этой литерой, а люди на явочной квартире знают вас только под этим обозначением. Понятно?

— Так я — Р? — спросил я.

— Да.

Я огляделся и увидел Л, М, Н, О и П.

— Ну, разумеется, Р, как же иначе? — сказал я.

— Прошу прощения? — удивился П.

— Да нет, — ответил ему Р, — это так, шутка.

10

Место действия, если вам угодно, — зеленые холмы, покрытые свежей весенней травкой. Маленькое черное озерцо лежит посреди чашеобразной долины, обрамленной лесистыми взгорками, на которых растут сосны, дубы и клены. Какие либо признаки человеческого присутствия видны только на восточном берегу озера: это причальные мостки, маленький пляж, плотик и лодочный сарайчик. Волнистая зеленая лужайка полого взбегает к большому аляповато выстроенному дому из серого камня. Такое здание с успехом может служить и жильем, и домом отдыха, и маленьким, но роскошным курортом. По обе стороны от дома располагаются конюшни, в которых стоят настоящие живые лошади, и длинный гараж, в котором стоят настоящие автомобили. Узкая мощенная гудроном дорога тянется вверх по склону холма за дом. Она исчезает в лесу, потом переваливает через гребень и сбегает вниз сквозь густую чащу к неширокому шоссе окружного значения. От дома до него чуть меньше трех миль. Вокруг, куда ни глянь, простираются сельские красоты; природа тут нетронутая, зелень пышная, долину пересекают узенькие тропки, а озеро и усадьба окружены проволочной изгородью под высоким напряжением.

Время — без двадцати семь утра. Поскольку на дворе апрель, небеса настырно орошают землю нудным холодным моросящим дождем. Температура воздуха — около пятидесяти градусов по Фаренгейту. На фоне этого прекрасного печального пейзажа, погруженного в предрассветную мглу, виднеются фигуры двух бегущих людей в толстых серых тренировочных костюмах. Они безостановочно трусят по опоясывающей озеро тропинке, раз за разом обегая вокруг него, обегая вокруг него, обегая вокруг него… Должно быть, они не в своем уме.

Один из них — коренастый белокурый крепыш по имени Линч (во всяком случае, так он себя называет). Второй, известный Линчу и всем остальным здешним обитателям (сейчас их не видно: все еще спят) под кодовым наименованием Р, — ваш покорный слуга Юджин Рэксфорд, пишущий эти строки. Линч красноморд и здоров, как американский лось; он трусит впереди, будто хорошо смазанная заводная машинка, а я, пыхтя, отдуваясь и размахивая руками, тащусь следом. Я уже давно оставил всякие попытки поднимать колени повыше, как того требует Линч.

Идет утро пятого дня моего пребывания в усадьбе, которую П назвал «нашей явкой». Из кабинета П нас с Анджелой вывезли темной ночью, и я мог лишь догадываться, где мы сейчас: то ли на севере штата Нью-Йорк, то ли в Коннектикуте или Массачусетсе. Хотя с таким же успехом это могли быть Род-Айленд, Вермонт или Нью-Гэмпшир. Но где бы ни был сей райский уголок, имя ему (и отнюдь не кодовое) Преисподняя.

За последние пять суток я узнал одну вещь, о которой прежде и не подозревал: оказывается, пацифизм превращает людей в дряблых хиляков. Вы можете подумать, что топать ногами в пикетах, чеканить шаг на демонстрациях, накручивать рукоятку ротаторов и убегать от конных полицейских достаточно, чтобы сохранить более-менее сносную форму, но, наверное, это не так. Во всяком случае, Линч и его собратья (для обозначения этих людей у меня нет букв: все они были наделены именами — короткими, односложными, но все же именами) были уверены, что моя физическая форма попросту ужасна, а после того, как эти ребята несколько сотен раз прогнали меня бегом вокруг озера, я начал склоняться к мысли, что они правы.

Первый день оказался самым страшным. Когда мы наконец добрались до усадьбы, уже рассвело. Нам с Анджелой показали наши смежные комнаты, но мы так вымотались, что ни мне, ни ей не пришло в голову проверить, заперта ли дверь, ведущая из одной комнаты в другую. (Как выяснилось впоследствии, она была открыта.) В полдень меня разбудили, несмотря на мои резкие и визгливые возражения, согнали по лестнице вниз и напичкали завтраком: апельсиновый сок, яичница-болтунья, отбивная, молоко, кофе, поджаренный хлеб с мандариновым вареньем. Затем меня представили ораве упитанных личностей, которых мне бодренько отрекомендовали как «моих наставников». Человек, назвавший их этим титулом, начал церемонию знакомства с того, что представился мне сам:

— Карп. Я занимаюсь тут общими вопросами.

А потом представил остальных:

— Это Линч, который позаботится о вашем телесном здоровье. Уолш — шифровальщик. А это Хэнкс, ваш тренер по дзюдо. Ну а…

— Я — пацифист, — заметил я. — Разве вам не сказали?

Он посмотрел на меня пустыми глазами филантропа, занимающегося благотворительной помощью представителям низших сословий, и сказал:

— Хэнкс научит вас кое-каким приемам самообороны.

Затем Карп отвернулся от меня и возобновил церемонию знакомства.

— Это Морз, ваш тренер по плаванию. А это — Роу, гимнастика и фехтование…

— Тоже для самообороны? — спросил я.

Еще один пустой взгляд. Затем:

— Вот именно. И, наконец, Дафф, ваш преподаватель электротехники. — Повернувшись ко мне, он добавил: — Как я понял, вы особый случай, Р, не просто очередной новобранец. Нам дали всего пять дней, чтобы превратить вас в человека, знающего хотя бы азы науки выживания. И если мы хотим чего-то добиться, нам потребуется ваше безоговорочное содействие в любое время суток. Обещаю, что мы не потратим ни минуты попусту, обучая вас вещам бесполезным или абстрактным, поэтому и вы не отнимайте у нас время, не упрямьтесь и не отказывайтесь постигать те или иные учебные дисциплины. Надо полагать, вы были бы не прочь остаться в живых.

— Если это не будет сопряжено со слишком большими трудностями, — ответил я. — Буду весьма признателен за стремление облегчить мне жизнь.

— Больших трудностей не предвидится, — заверил меня Карп. — Уолш, может, прямо сразу и приметесь за Р?

Уолш был шифровальщиком. Он увел меня на целый час в тесную каморку и напичкал кодами, паролями, условными знаками, ключами к шифрам, аварийными приспособлениями для их защиты и еще черт-те чем.

— Не расстраивайтесь, если не удастся усвоить все сразу, — сказал он. — Это еще не последний урок.

— О, слава Богу, — ответил я.

Потом меня принялся гонять Линч. Мы спустились в раздевалку, натянули спортивные костюмы и в первый, но далеко не последний раз обежали вокруг этого проклятого озера. Целый час я бегал, занимался аэробикой, лазил по канатам, прыгал и громко отдувался. Когда час истек (наконец-то!), Линч оглядел меня и с кислым видом заметил:

— Они небось ждут от меня чудес, да?

Затем настал черед Даффа, техника-электронщика. Мы встретились в длинной комнате с низким потолком, набитой электронной аппаратурой, и Дафф, обведя всю ее широким жестом, сказал:

— Здесь есть кое-что из того, чем вам, возможно, придется пользоваться. Наша цель — ознакомить вас с оборудованием.

Как же иначе?

Следующим был Роу, гимнаст и фехтовальщик. Он вручил мне тупую рапиру, проделал несколько выпадов в духе Дугласа Фэрбэнкса и сказал:

— А, черт с ним! Если на вас нападут со шпагами, ложитесь и помирайте. Давайте-ка лучше займемся гимнастикой.

— Сейчас вроде на людей нечасто набрасываются со шпагами? — спросил я.

— Нечасто — подтвердил он. — Но иногда случается. Ну-ка, покачайтесь вон на тех кольцах!

После Роу настала очередь Морза, моего инструктора по плаванию. Он спросил:

— Вы хотя бы умеете держаться на воде?

— Я прекрасно плаваю, — похвастался я.

— Возблагодарим Господа за маленькие радости! — воскликнул Морз. — Сейчас я научу вас бесшумному плаванию. Лезьте в воду.

— Тут холодно, — ответил я.

— Нет, не холодно, — заявил он. — Для того чтобы плыть, не производя никакого шума…

Потом настало время обеда. Долгожданная передышка, позволившая мне впервые за весь день повидаться с Анджелой. Здешний люд, наверное, не нашел в алфавите достойной буквы, чтобы обозначить ее, поэтому Анджелу называли тут просто «мисс».

— Как дела? — спросила она, и я ответил:

— Они норовят меня прикончить. Ничего страшного.

После обеда я еще раз встретился с Даффом и его электроникой. Он снял с меня мерку, чтобы половчее напичкать меня разным оборудованием, и я покинул его в состоянии легкого оцепенения, после чего Хэнкс, тренер по дзюдо, целый час припечатывал меня к устланному войлоком полу. Ему было плевать на мой пацифизм, равно как и на то, пригодится ли мне когда-нибудь его наука. Потом опять пришел шифровальщик Уолш, а за ним плавучий тихушник Морз. Затем — снова Роу с его гимнастическим залом, и так — до десяти вечера, когда Линч увенчал усилия своих коллег каким-то немыслимым массажем. «Нельзя, чтобы мышцы затекали, — объяснил он, тузя меня кулаками. — Нет ничего хуже».

Но вряд ли мои мышцы осмелились бы застыть.

Ужин, хотя и был короткий, но принес отдохновение, а потом меня отправили в мою комнату, снабдив несколькими томами «Прикладной психологии» с отмеченными главами, в которых рассматривались способы ведения полицейского дознания, психологического воздействия на сослуживцев и прочие злодейства. Когда вскоре после полуночи отдохнувшая и весьма настойчивая Анджела поскреблась в мою дверь, я не смог дать ей ничего, кроме улыбки, да и та была совсем вялая.

И все это продолжалось еще четыре дня. Курс был сжатый, и курсант на своей шкуре ощутил это сжатие. Но, как ни трудно в это поверить, он, похоже, принес определенную пользу. Физическая форма моя улучшилась самым чудодейственным образом, я сумел более-менее твердо запомнить большую часть сведений о кодах, электронике и психологических уловках, научился плавать бесшумно, будто лист кувшинки, и даже добился кое-каких успехов в упражнениях на брусьях.

Не сказал бы, что мои достижения были значительными. Это не так. Но если учесть, сколько нам было отпущено времени, сам факт наличия хоть каких-то достижений можно считать достойным удивления.

На третьи сутки, ближе к вечеру, я даже смог подать какие-то признаки жизни, чем безгранично обрадовал Анджелу и радовал ее до пяти часов сорока минут утра, когда в комнату легким упругим шагом вошел Линч. Увидев нас в одной постели, он укоризненно покачал головой и сказал:

— Нарушаете спортивный режим. Это вредно.

— Нет, ну надо же! — вскричала Анджела, краснея с головы до пят.

— Не надо «надо же», — ответил Линч, повернулся на каблуках и вышел вон, а двадцать минут спустя уже гонял меня вокруг озера с таким видом, будто надеялся, что в конце концов мы куда-нибудь да прибежим.

Так оно и шло: подъем в пять сорок, с шести до семи — пробежка, потом завтрак и — занятия, занятия, занятия. Самые разные. Весь день. И часть ночи.

И вот настал последний, пятый день, холодный и промозглый, и Линч, как обычно, погнал меня вокруг озера. Без десяти семь забег завершился и начались всевозможные отжимания, подтягивания, приседания, прыжки и тому подобное. А ровно в семь я на заплетающихся ногах вошел в усадьбу, совершил утреннее омовение под душем и свирепо набросился на завтрак.

В то утро к нам пожаловал гость из города: П. Он казался изнеженным и лощеным в своем костюме. Я малость поиграл мускулами у него перед носом, выпил свой апельсиновый сок, взял тарелку с отбивной и сказал:

— Ну-с, наставничек, вот вы и воспитали чемпиона. Я теперь кого хочешь с ринга вышибу.

И тускло улыбнулся.

— Очень рад, что вы настроены по-боевому, Р, — ответил он. — Сегодня вечером выйдете на связь.

Апельсиновый сок заледенел у меня в желудке. Я положил вилку с куском отбивной и спросил:

— Так мы готовы?

Он бросил на стол рядом со мной кипу газет.

— Взгляните-ка.

Сверху лежала «Дейли ньюс» за пятницу, а интересующая меня статья была напечатана на четвертой полосе. Заголовок сообщал об исчезновении молодой светской львицы, а в самой статье говорилось, что промышленник Марцеллус Тен Эйк утром заявил в полицию о том, что его дочь Анджела не вернулась накануне вечером домой и пропала без вести. По имевшимся у полиции сведениям, в последний раз мисс Тен Эйк видели в обществе некоего Джозефа Рэксфорда (имя переврали), известного экстремиста, которого в ФБР характеризуют как «опасного сумасброда». Не исключено, что она убита. Эта вздорная статейка сопровождалась маленькой нечеткой фотографией. Подпись под ней гласила, что это Анджела, хотя лицо больше смахивало на мое.

Так-так… Вторая газета. Субботняя «Дейли ньюс» (надо полагать, «Ньюс» сорвет на этой истории громадный куш). Статья переместилась на третью полосу, а фотографии были куда больше и четче, чем в предыдущем выпуске. Их было две: Анджела и я. «Исчезновение молодой политической деятельницы и поиски смутьяна» — гласил заголовок. Ниже следовал текст, почти слово в слово повторявший предыдущий, но более щедро сдобренный восклицательными знаками. Кроме того, туда затесались одно-два грязных измышлений: я-де участвовал в подготовке взрывов на таможнях.

Под субботней «Дейли ньюс» лежала воскресная. Опять третья полоса, опять две фотографии и все та же статья, на сей раз предваренная заголовком: «Анджела и бомбометатель: ни слуху ни духу». И еще — сделанный у меня в спальне снимок пресловутого печатного станка и подпись под ним: «В покинутом убежище Юджина Рэксфорда (на сей раз имя дали правильно) не обнаружено никаких следов исчезнувшей красавицы из высшего общества». И далее — в том же духе.

Вчера, в понедельник, сенсация начала выдыхаться. Пятая полоса. Короткая заметка. Никаких фотографий. Заголовок: «Исчезновение молодой активистки. Полиция топчется на месте».

Зато сегодня, во вторник утром, — совсем другое дело!

Жирный черный заголовок занимал половину первой полосы: «Анджела мертва! Читайте на стр. 2».

И точно: вот она, статья на второй странице. В горном ущелье в Нью-Джерси найдено обезображенное взрывом динамитной шашки тело. Осмотр зубов покойной позволяет заключить, что это Анджела Тен Эйк, исчезнувшая несколькими днями ранее наследница, деятельница, участница, студентка и т. д. Юджин Рэксфорд, террорист и бомбометатель, разыскиваемый ФБР за другие прегрешения, теперь разыскивается еще и для допроса в связи со смертью студентки, наследницы и т. д. и т. п. Все, кто располагает сведениями о местонахождении Рэксфорда, и т. д. и т. п. и проч.

— Так… — сказал я.

П забрал у меня газеты.

— Что, правдиво звучит?

— Потом хлопот не оберешься, — ответил я. — Когда придет время вносить ясность во всю эту путаницу.

— Ничего, все утрясется, — невозмутимо сказал П. — Нам это не впервой.

— А что отец Анджелы? — спросил я. — Он тоже нам помогает?

Улыбка П сделалась каменной.

— С большой неохотой, — был ответ. — Но всеми силами. Поверьте моему слову.

— Удивительное дело, — сказал я. — Мне казалось, старик начнет бить копытом. Не стерпит такой шумихи в бульварной прессе. К тому же все это вранье.

— Господин Тен Эйк производит оружие, — тщательно подбирая слова, ответил П. — А эта отрасль промышленности имеет довольно тесные связи с федеральным правительством, которое играет роль основного потребителя ее продукции и потому строго следит за взаимоотношениями оружейников со всеми другими покупателями. Поверьте мне, мистер Тен Эйк не испытывает никакого желания прослыть в глазах властей несговорчивым человеком.

Я улыбнулся, представив себе, как этот старый морж топорщит усы и, сцепив руки за спиной, выдает несколько непечатных выражений, после чего выписывает чеки, жертвуя деньги в фонд республиканской партии. (Всякий раз, когда правительство больно задевает Тен Эйка и приводит его в ярость, что бывает довольно часто, он неизменно посылает очередное пожертвование в фонд республиканской партии. Он делает это, даже когда республиканцы находятся у власти, что бывает довольно редко.)

В этот миг в комнату вплыл Карп, распорядитель конспиративной квартиры.

— В чем дело, Р? Почему не едите? Кончайте завтрак, у вас сегодня куча дел, — сказал он и добавил, обращаясь к П. — Может, лучше оставить его в покое, сэр?

— Хорошо, — сказал П. Он встал, зажал под мышкой кипу газет и сказал мне: — Еще увидимся. Мы пробудем здесь, пока не стемнеет.

Они оставили меня в одиночестве. Я взглянул на свою снедь, зная, что слишком взволнован, чтобы есть, и уплел ее за обе щеки. Если битый час носишься вокруг озера, никакие тревоги, никакие дурные вести и намеки на более чем вероятную гибель не способны лишить тебя аппетита.

11

Под вечер Дафф переделал меня в «клопа». Я заполз в его лавку диковин, где он подал мне стакан воды и какую-то черную капсулу и сказал:

— Примите.

— Зачем? — спросил я.

— Пейте до дна, — велел он. — У нас еще много дел.

Я сунул капсулу в рот, запил ее водой, вернул Даффу стакан и поинтересовался:

— А можно мне узнать, что это было?

— Разумеется, — ответил он. — Микрофон.

— Что?

— Дня через три он из вас вылезет, когда поднатужитесь, — пояснил Дафф. — А в течение этого времени вы сможете записывать и передавать на расстояние все разговоры, происходящие в вашем присутствии.

— Вы хотите сказать, что я «обжучен»? Что у меня внутри микрофон?

— Совершенно верно, — невозмутимо ответил он. Спокойствие Даффа, очевидно, объяснялось тем, что сам-то он не был напичкан никакими микрофонами. — Никаких особых руководств по использованию этого микрофона не существует. Только одно. Постарайтесь не есть «музыкальной» пищи. А теперь примерьте вот эти башмаки.

— Погодите-ка, вы слишком торопите события. «Музыкальная» пища? Что значит «музыкальная» пища?

— Ну, там, пиво, печеные бобы. Сами небось знаете.

— Позвольте спросить, с какой стати?

— Из-за шума, — он вяло взмахнул рукой, будто разгоняя смрад. — Если в брюхе тихо, не возникает никаких сложностей при записи разговоров.

Дафф протянул мне пару черных тупоносых башмаков, в каких обычно ходят военные моряки и какие часто рисуют в плохих мультфильмах.

Я осторожно сел, поскольку еще не совсем свыкся с мыслью о том, что в желудке у меня лежит микрофон. Сняв свои ботинки, я натянул эти матросские колодки. Они пришлись впору. Даже оказались мягкими и удобными, что совсем не свойственно новым ботинкам. Я оглядел их, дивясь такому чуду и задаваясь вопросом, кто и как сумел его совершить.

— Ну, как? — спросил Дафф.

— Прекрасно, — ответил я. — Они новые?

— Нет, не новые. Так, теперь…

— Стоп! — воскликнул я. — Так их уже кто-то носил?

— Совершенно верно, — ответил он.

— А почему я должен ходить в чужих ботинках?

— Прежнему владельцу они больше не нужны.

— Нет, — сказал я. — Слышать об этом не желаю. Все это звучит весьма зловеще, так что лучше не надо. Но я хотел бы знать вот что: почему я должен их носить?

— В них встроены ваши приемник и передатчик, — терпеливо объяснил Дафф.

— Приемник и передатчик, — повторил я.

— Разумеется. Все, что улавливает микрофон, передается через скелет в вашу правую пятку, а оттуда — в правый башмак, в котором находится передатчик. Радиус его действия чуть меньше двух миль, так что за вами постоянно будет следовать по меньшей мере одна группа электронного прослушивания.

— Очень мило, — сказал я. — Ну а приемник? Он, наверное, в левом башмаке?

— Правильно, — подтвердил Дафф. — Идите-ка сюда.

Я подошел к столу, заваленному самыми разнообразными предметами.

— Выбирайте на ваш вкус, — предложил Дафф.

Я взглянул на стол. Очки в роговой оправе, часы с браслетом, броского вида перстень с зеленым нефритом, целая россыпь запонок с изображениями театральных масок комедии и трагедии, браслет для опознания, карманные часы на золотой цепочке, какие носили старые инженеры, золотое обручальное кольцо, скрепка для денег в форме значка на долларе и блестящая зажигалка «зиппо».

— Что это такое? — спросил я.

— Средства связи.

— Ага! — воскликнул я, врубившись. — Стало быть, сведения поступают в мой левый башмак, а потом передаются через кости на одну из этих штуковин.

— Вот именно, — ответил Дафф.

— Возьму, пожалуй, часы, — сказал я. — А то у меня нет.

— Хорошо. Примерьте их.

Я примерил, и браслет выщипал мне всю щетину на запястье, волосок за волоском.

— Больно, — сказал я.

— Это пройдет. Значит, так. Всякий раз, когда ваше начальство захочет связаться с вами, вы будете чувствовать легкий зуд в запястье. Звук будет тихий, но вы его услышите.

— Точно услышу?

— Теперь идите сюда, — сказал он, ведя меня мимо кучи снаряжения Джеймса Бонда к другому столу, заваленному вполне безобидными на вид вещами. Дафф взял новенькую блестящую двадцатипятицентовую монетку и протянул мне со словами:

— Не потеряйте эту монету. Если положить ее в воду, она испускает мощный направленный радиолуч. Воспользуетесь ею в случае серьезных затруднений, если вас надо будет выручать.

Я внимательно оглядел монету и сказал:

— Вероятно, это единственный четвертак, отчеканенный в 1950 году, который блестит. Надеюсь, что не перепутаю его с каким-нибудь другим.

И я сунул монетку в карман.

— Вот и хорошо, — ответил Дафф. — Теперь — кредитная карточка.

Он вручил мне покрытую фольгой карточку Клуба лакомок.

— Пожалуйста, не расплачивайтесь ею в ресторанах, разве что в случае крайней нужды. Это не совсем обычная карточка.

— Я и сам вижу, — ответил я. — На ней стоит мое имя.

— Это взрывное устройство, примерно равное по мощности ручной гранате времен второй мировой войны. Если возникнет необходимость применить его, используйте в качестве запала шнурок одного из башмаков, они пропитаны особым составом. Обмотайте шнурок вокруг карточки, подожгите другой конец, и у вас останется приблизительно двадцать секунд, чтобы укрыться.

— Так эта штука взрывается? — спросил я.

— Разве я не сказал?

— И вы хотите, чтобы я положил эту карточку в свой бумажник, бумажник сунул в задний карман, а потом сел на что-нибудь? Это называется подорваться на собственной петарде, вы знаете? Об этом мало кто подозревает, но петарда представляет собой разновидность бомбы. Не такую, как эта, конечно, — добавил я, осторожно и бережно поднимая карточку. — Несколько другую, но все же это бомба.

— Чтобы эта бомба взорвалась, нужен огонь, — невозмутимо заверил меня Дафф. — Можете, если угодно, дубасить по карточке молотком, и ничего не случится.

— Вы можете дать мне письменное поручительство?

Дафф улыбнулся так, словно я отпустил не очень удачную шутку, и вернулся к своему чародейскому столу.

— Теперь вот это, — сказал он, беря в руки самый обыкновенный с виду черный ремень с серебряной пряжкой. — Тут антенна. Это на случай, если вас занесет в места, где прием и передача сигнала затруднены. Привяжите вот этот конец к ближайшей батарее, трубе или какой-нибудь другой железке, и ваша система связи станет достаточно мощной, чтобы действовать в самых неблагоприятных условиях.

Я надел ремень, предварительно сняв свой, и Дафф протянул мне шариковую ручку, которая служила фотоаппаратом, механический карандаш, способный выпускать красные сигнальные ракеты, галстук, который можно было поджечь и поставить дымовую завесу, и носовой платок, намочив который, я мог наполнить помещение рвотным газом.

Я сказал:

— Прошу занести в протокол. В последний раз повторяю: я — убежденный пацифист. Я не совершаю по отношению к другим людям враждебных, насильственных или оскорбительных действий. Даже в целях самообороны. Мое единственное оружие — бездеятельное сопротивление.

Дафф с легким цинизмом улыбнулся мне, кивнул и ответил:

— Уг-гу. Мое дело — вооружить вас, Р. Воспользуетесь вы этими приспособлениями или нет — не моя забота. Я снабжаю вас снаряжением, учу управляться с ним, и на этом моя работа с вами кончается.

— Стало быть, вы закончили со мной?

— Да. Желаю удачи. Кажется, Карп ждет вас у себя в кабинете.

— Спасибо, — сказал я и почувствовал легкий стыд оттого, что не поблагодарил Даффа за все его труды. — Хочу выразить вам признательность, Дафф, уф-ф…

— Это моя работа, — ответил он.

— Ну, все равно спасибо.

Я покинул его и зашагал по коридору. Очень скоро я почувствовал странный зуд в левом запястье. Я посмотрел на него, увидел новые часы и подумал, что от этой проклятущей штуковины меня может ударить током, но потом вспомнил наставления Даффа. Кто-то хотел со мной поговорить. Я остановился посреди длинного пустого коридора и поднес руку к уху.

Послышался тоненький металлический голосок, без конца повторявший: «Скажите что-нибудь, скажите что-нибудь, скажите что-нибудь…»

— Это вы мне? — спросил я. Но в коридоре, кроме меня, никого не было.

— А, вот и вы, — сказал тоненький металлический голосок, в котором я чудом узнал голос Даффа. — Не скоро же вы врубились.

— Вы правда меня слышите? — спросил я. Я стоял в полном одиночестве, в коридоре с зелеными голыми стенами и серым ковром на полу, изо всех сил прижимая к уху левое запястье и крича во всю глотку. Я чувствовал себя круглым дураком.

— Раз, два, три, — сказал Дафф. — Раз, два, три.

— Чего? — спросил я.

— Как слышите меня? — спросил Дафф. — Хорошо?

— Конечно, — ответил я.

— Порядок. Конец контрольной связи.

Наступила тишина. Я по-прежнему стоял, прижав запястье к уху, но слышал только слабое тикание часов. Спустя минуту я сказал:

— Что мне теперь делать?

Ответа не было. Вот теперь я и впрямь остался один.

Вконец обескураженный, я опустил руку и, будто электронная игрушка, зашагал своей дорогой.

12

Дафф не обманул: Карп ждал меня в своем кабинете, и не один. С ним был П и трое его крутых с виду сверстников. Поскольку они не назвали своих имен, а букву «Р» я уже застолбил за собой, следовательно, они были С, Т и У.

Карп пригласил меня сесть, что я и сделал. Пока остальные придирчиво разглядывали меня, он проговорил, обращаясь сразу ко всем присутствовавшим в кабинете:

— По правде сказать, мы весьма довольны своими достижениями. Мы работали с человеком, не имевшим ни подготовки, ни сколько-нибудь заметных способностей к такого рода деятельности, даже не служившим в армии и не бывавшим на военных сборах, да к тому же еще свихнутым на пацифизме и сделавшим его своей религией…

— Этический пацифизм, — уточнил я. — Простите, что перебиваю, но религиозные пацифисты — это совсем другая группа. Понимаете, разница между нами состоит в…

— Благодарю вас, — сказал П. — Возможно, как-нибудь в другой раз нам удастся обсудить все тонкости и различия. Господа, полагаю, что Р сам наглядно показал вам, с какими трудностями мы столкнулись за время работы с ним.

С зарокотал глубоким басом:

— Мы знаем, что это было нелегким делом, Карп. Вопрос в том, справились ли вы с ним.

— В какой-то степени, — осторожно ответил Карп. — Думаю, даже в большей, чем можно было ожидать. — Он пошелестел кипой бумаг и продолжал: — Тут у меня рапорты инструкторов, и для начала скажу, что все они с похвалой отзываются об умственных способностях Р, его уживчивости и желании сотрудничать с нами. — Карп слегка поклонился мне и одарил наименее ледяной из тех улыбок, которыми удостаивал меня за все время знакомства. Я почувствовал, как по телу разливается тепло. Ощущение было такое, словно я все-таки получаю диплом об окончании нью-йоркского городского колледжа, и радость от похвал Карпа омрачало лишь сознание того, что я, должно быть, сошел с ума, если радуюсь такого рода комплиментам, да еще при нынешних обстоятельствах. Карп тем временем продолжал:

— Кстати, все инструкторы в один голос утверждают, что им не терпится вернуться к своей привычной работе с добровольцами, набранными в обычном порядке из числа профессионалов. Но довольно об этом. Особо отмечу, что наш шифровальщик выставил Р высшие оценки по всем разделам криптографии и криптологии и выразил уверенность, что Р способен без посторонней помощи разгадать в течение суток любой шифр, вплоть до третьей категории сложности, и при наличии достаточного упорства и образования может со временем стать настоящим специалистом в этой области. Коль скоро философия и криптология — тесно связанные между собой науки, а Р, похоже, немного увлекается философическими теоремами, вряд ли стоит удивляться его успехам.

Я мог бы оспорить по меньшей мере двенадцать утверждений, заключенных в этой последней фразе, и оспорить громогласно, но прекрасно понимал, что сейчас не время, а здесь — не место для препирательств. Поэтому я не стал подавать голос, а поудобнее устроился в кресле, угрюмо сжал губы и начал мысленно составлять самый едкий памфлет, какого не писал со времен создания «Рафинированных мальчиков и гонки вооружений» в 1957 году.

Пока я занимался подготовкой этого политического труда, ничего не подозревавший Карп продолжал:

— Наш тренер считает, что физическое состояние и выносливость Р гораздо выше среднего. Коэффициент выживаемости в крайне опасной обстановке равен приблизительно семи часам. Хоть это и значительно меньше, чем мы требуем от наших выпускников, обязанных протянуть как минимум тридцать шесть часов, но зато гораздо больше, чем может прожить средний человек с улицы, потенциал которого — тридцать семь минут, и больше, чем двухчасовой коэффициент выживания, с которым Р поступил к нам. Инструктор по родственной дисциплине, дзюдо, докладывает мне, что Р способен отразить почти любое невооруженное нападение, даже если на него набросятся пятеро гражданских лиц, не имеющих специальной подготовки, но, разумеется, любой тренированный борец мигом уложит его на лопатки. Увы, мы не в силах совершить чудо за пять суток.

Ворчун С проворчал:

— Это нам известно. Мы не требуем от вас невозможного, ребята.

Судя по вновь успевшей застыть улыбке Карпа, он был не согласен с ворчанием ворчуна С. Но Карп сказал:

— Наш специалист по электронике подготовил Р и научил его приему и передаче сигналов, равно как и простейшей самозащите. Он говорит, что удовлетворен умением Р обращаться с выданными ему приспособлениями. Тренер по плаванию тоже доволен Р: тот в воде не тонет. Единственный провал Р — фехтование. У него так мало способностей к этому виду спорта, что мы даже не стали тренировать его, но зато успехи в гимнастике, по словам тренера, обнадеживают, — Карп поставил стопку бумаг на ребро и постучал ею по столу, чтобы выровнять. — Вот, пожалуй, и все. А теперь, господа, вам, наверное, хотелось бы поговорить с Р без посторонних.

— Благодарю вас, — проворчал С.

Карп встал, отвесил нам вполне профессиональный поклон и ушел. С тотчас подошел к его столу и уселся, давая понять, кто тут теперь главный. Он в мрачной задумчивости оглядел меня и сказал:

— Рэксфорд, я читал ваше дело.

— Хотелось бы и мне когда-нибудь заглянуть в него, — ответил я.

— Откровенно говоря, — проворчал он, не обращая внимания на мое замечание, — я удивлен тем, что человек с вашим послужным списком и наклонностями согласен сотрудничать в какой-либо области с ведомствами, ответственными за национальную безопасность или оборону страны. Но я не из тех, кто смотрит в зубы дареному коню. Вы здесь. За последние пять дней вы доказали готовность к сотрудничеству, и я обещаю вам любую помощь и поддержку, какую только способно оказать мое ведомство.

Я сказал:

— Извините, но я чувствую, что должен произнести ответное слово.

С тотчас насторожился, взглянул на П и опять повернулся ко мне.

— Что еще за слово? — спросил он.

— Я не пойду на попятный, — заверил я его, — но я хочу раз и навсегда прояснить для вас вопрос о сущности мировоззрения пацифиста или, по крайней мере, о сущности моего пацифистского мировоззрения, чтобы вы, наконец, перестали удивляться. С моей точки зрения, пацифист — это человек, который считает доводы разума самым действенным орудием разрешения любых споров, от межличностных до международных. Взвешенный подход, переговоры, добрая воля и взаимные уступки — все эти слова, возможно, неприятны на слух и звучат по-коммунистически, с точки зрения крутых парней, жаждущих новой войны, ибо в мирное время их жизнь пуста, а сами они так скучны, что их никто не выносит. Но мы употребляем такие слова и верим в эти идеи. Мы не считаем, что браться за оружие и убивать людей сколько-нибудь разумно, и это убеждение — продолжение нашей изначальной и основополагающей веры в силу здравого смысла. Нельзя воздействовать разумными доводами на покойника, вот почему мы предпочитаем иметь дело с живыми врагами и посвящаем все усилия улаживанию возникающих между нами разногласий. В продолжение развития наших идей мы также считаем, что не должны позволять кому-нибудь убивать нас, ибо разумное общение невозможно и в том случае, если покойники — мы сами. Те, кто извращает наши идеи, превращают этот принцип в лозунг: «Лучше красный, чем мертвый», с которым я согласился бы лишь в том случае, если бы у нас не было никакого другого выбора. Но между бездеятельным сопротивлением Махатмы Ганди и самоубийством буддийского монаха лежит целая философская пропасть. Я уж и не знаю, при каких обстоятельствах смог бы совершить самосожжение. Ни при каких, даже при тех, что сложились сейчас. Меня поставили перед выбором: либо помочь в расследовании противозаконной деятельности, либо меня бросят на произвол судьбы, чтобы нарушители закона застрелили меня. Поэтому я выбираю лозунг: «Лучше федик, чем жмурик». И на какое-то время я становлюсь вашим сотрудником при условии, что никого не убью и не позволю кому-либо убить себя.

С с сердитым видом выслушал меня, потом сказал:

— Иными словами, вы согласны какое-то время руководствоваться здравым смыслом?

— Нет. Я всегда руководствуюсь здравым смыслом, но вы, ребята, никак этого не поймете. Мои друзья и я сам считаем, что разговаривать с людьми куда разумнее, чем стрелять в них, а значит, мы полагаем, что воевать неблагоразумно. А вы думаете, что воевать разумно. Вот, в сжатом виде, суть наших расхождений во взглядах.

— Отдаю вам должное, — сказал С. — Вы умеете излагать свои взгляды. Слушаешь вас, и будто читаешь один из ваших памфлетов.

— Вы читали мои памфлеты?

— Все до единого.

— И они не оказали на вас никакого влияния?

С хихикнул. Звук был такой, словно в лесу треснуло дерево.

— Я еще не готов вступить в вашу организацию, — ответил он. — Если вы это имеете в виду.

— Я очень огорчен, — признался я.

— Уже довольно поздно, — вкрадчиво вставил П.

— Верно, — согласился С и сразу посуровел. Он с деловым видом положил ладони на письменный стол и сказал: — Ну что ж, Рэксфорд, дело обстоит следующим образом. Мы уже давно знали, что Тайрон Тен Эйк опять вышел на тропу войны и, вероятно, направляется по ней в нашу страну. Сейчас нам надо выяснить, что он замышляет, кто его сообщники, на какую державу он работает. То немногое, что вы услышали от Тен Эйка на прошлой неделе про Китай, Конгресс, Верховный суд и ООН, вряд ли поможет нам. Мы хотим знать о его намерениях и о том, каков механизм совместного действия всех перечисленных им составляющих. — Он обвел взглядом своих спутников. — Господа?

Т сказал:

— И сроки, шеф.

Так-так, в прошлый раз «шефом» называли П. Что ж, если С — шеф П, что представляется весьма вероятным, значит, я изрядно вырос в глазах всех этих навозных жуков.

— Да, верно, — согласился С. — Мы хотим знать не только суть его замыслов, но и сроки их воплощения. А также, по возможности, местонахождение тайных складов оружия, сведения о том, каким способом Тен Эйк пробрался в страну, и тому подобное. Понимаете, Рэксфорд?

— Вы хотите знать, чем он занимается, — сказал я.

— В самых общих чертах, да. Но поймите: нам нужно как можно больше подробностей.

Я кивнул. Надо полагать, все это была только присказка и, если вас интересует мое мнение, ей бы следовало быть куда короче, коль скоро С сообщил мне только то, что я и без него знал.

Но теперь, по знаку С, в разговор вступил Т. Он сказал:

— Чтобы действовать с как можно большей пользой, вы должны, соответственно, побольше узнать о людях, с которыми вам придется иметь дело. О Тайроне Тен Эйке вам, я полагаю, кое-что уже известно.

— Он брат моей подружки, — ответил я. — По ее словам, в детстве был изрядным садистом. Кроме того, он восемью годами старше Анджелы, десять лет назад дезертировал из армии в Корее и перебежал в коммунистический Китай.

Т кивнул.

— Это известно всем, — сказал он. — Во всяком случае, такие сведения можно почерпнуть из газетных подшивок. Кроме того, уровень его умственного развития признан гениальным, он служил в отделе методов ведения психологической войны, а за последние десять лет несколько раз менял гражданство.

— Этого я не знал, — ответил я. — Ну, про гражданство.

Т заглянул в записную книжку.

— В 1957 году он покинул Китай и несколько месяцев прожил в Тибете, где вступил в небольшое бандитское формирование, действовавшее на границе Тибета и остального Китая, а впоследствии возглавил его. В конце концов он продал свою шайку красным китайцам, и они заплатили ему наличными. Затем Тен Эйк проник в Индию, принял участие в строительстве плотины, сооружавшейся при содействии России, и в 1959 году перебрался к русским. В том же году они выслали его, как китайского шпиона, хотя и сам Тен Эйк, и китайцы, разумеется, отрицали это. Тогда он подался в Египет, открыл там школу для террористов, которых готовил к проникновению в Израиль, а вскоре взорвал училище вместе со всеми курсантами-выпускниками. Вероятно, был подкуплен израильтянами. Но снова все отрицал. Ненадолго попал в Иорданию, потом опять в Индию, тоже на несколько дней, а оттуда — в Камбоджу, на еще более короткое время. После этого он шесть месяцев возил в Индонезию оружие с одной базы в Новой Зеландии, а затем вернулся в Китай, прожил там два года, на какое-то время как в воду канул, а в 1963 году вынырнул в Алжире, где сколотил и возглавил шайку белых террористов антиарабской направленности, куда более воинственную, чем ОАС, и в чем-то схожую с нашим ку-клукс-кланом. В организации завелся предатель, на сей раз, по-видимому, не Тен Эйк, и после целого ряда измен она была уничтожена, а сам Тен Эйк едва спас свою шкуру и унес ноги. Какое-то время бытовало широко распространенное убеждение, что он мертв. Но вот он объявился в Нью-Йорке.

— И вы хотите, чтобы я шпионил за таким типом? — спросил я, вспомнив зловещий облик Тен Эйка, источавший мощь и уверенность в себе. Да, именно таким он был там, в клубе «Парни с приветом».