Перевел с французского В. Ишечкин
То же движение головой.
Если женщины немного помолчат
– Его столкнули?
На этот раз ее голова не шевельнулась. Я расценил это как «да».
...То вы услышите шум Ниагарского водопада
– Кто? Кто его столкнул, Виржини? – Может быть, она сама? Не поэтому ли она ведет себя так странно – совсем не из-за травмы, а из-за чувства вины? – Вы?
– Нет!
– А кто?
– Витор.
– Кто такой Витор? Член вашей команды? – Катамаран был достаточно большим, на таком нужен экипаж из пары человек.
– Они дрались. Джейк хотел воду, а Витор ему не давал.
– Разве вы не сказали, что Джейк боится воды?
– Не той воды, другой. Ох, я рассказываю неправильно. – Она швырнула рамку на постель и закрыла лицо руками, тяжело дыша в ладони. Я поднял фотографию – к счастью, стекло не треснуло – и поставил ее на место.
– Мне нужно… – Она резко вскочила с койки. – Где гальюн?
Отведя взгляд от ее голых ног, я указал на закрытую дверь санузла. Она скользнула внутрь и заперлась. Я услышал, как из крана полилась вода.
Я положил платье и прочую одежду на пол и занялся документами – паспортами и судовыми бумагами. Паспортов было четыре. Первым я открыл бразильский, на имя Витора Сантоса. С фотографии смотрел белый темноволосый мужчина, загорелый, с квадратным подбородком. Согласно дате рождения, Сантосу было сорок два – староват для матроса. Возможно, я переоценил навыки Виржини и Джейка, и этот Витор был их шкипером. На черной обложке второго паспорта золотом было вытиснено República de Moçambique[12]. На снимке – не Виржини, а некая Тереза Маботе, чернокожая женщина с длинными, плотно облегающими голову африканскими косичками. Их уборщица-повариха? Третий паспорт, португальский, принадлежал белому мужчине. Жуан да Сильва. Фотография была нечеткой, но смахивала на снимок из первого паспорта. Даты рождения совпадали. Четвертый, снова мозамбикский, был выдан тому же человеку на имя Виченте де Суза. Дата рождения та же. Паспорта Виржини и Джейка отсутствовали.
Кран в санузле со скрипом выключился. Я достал из папки судовые бумаги и развернул их. «Санта-Мария» была зарегистрирована в Сан-Себастьяне, Бразилия, на имя Витора Сантоса. Я пролистал остальные документы, проверяя, не меняла ли яхта владельцев. Но ничего. Все сходилось.
Она же сказала: Лодка не моя.
Дверь открылась. Волосы у Виржини были влажными, лицо на удивление спокойным для человека, который пару минут назад казался не в себе. Края паспортных обложек врезались мне в пальцы. Кто эта женщина и что она натворила?
– Я начну сначала, – сказала она. – Так вам будет понятнее…
Я протянул ей судовые документы и первый паспорт, открытый на странице с фотографией.
– Виржини, кто такой Витор Сантос? Почему у вас его лодка? Кто такая Тереза Маботе? И где они сейчас?
Она тяжело опустилась на койку. Губы двигались, но она не издала ни звука, только сосредоточенно смотрела на паспорт.
– Виржини, что происходит?
Она сунула руки под бедра.
– Виржини, ответьте мне. Кто этот человек и где он? Вы что-то с ним сделали?
Она принялась раскачиваться взад-вперед, все так же шевеля губами. Шепот, поначалу слишком тихий, перерос в бормотание. Она повторяла одну и ту же фразу в такт своим движениям, будто, раскачиваясь, выталкивала слова из себя. Я смог разобрать, что она бормочет. Этот миг был подобен отливу перед цунами, той пугающей паузе, когда вода отступает и все на краткое мгновение становится неподвижным, спокойным и безмолвным, а потом обрушивается разрушительная сила.
– Это все моя вина. Я убила их. Убила! Это все моя вина.
Амаранте
5
Самолет накренился, и Виржини отложила книгу и выглянула в иллюминатор. Они все еще летели над морем. Как же она любила этот кобальтовый оттенок глубокой воды – один только взгляд на эту красоту наполняет энергией, жизнью, надеждой. В соседнем кресле дремал Джейк, и она чуть не разбудила его, чтобы и он полюбовался видом, но затем посмотрела на часы. Пусть отдыхает. Совсем скоро они все это увидят вблизи.
Она отстегнула ремень безопасности, подалась вперед, стараясь разглядеть сушу. Высота и скорость самолета производили странный эффект – волны внизу будто застыли во времени и пространстве. Она заметила крошечную яхту. Оба паруса подняты, корпус кренился, так что яхта, вероятно, двигалась, но, как и волны, казалась пригвожденной к одной точке. Она подумала о людях на борту – наверное, тоже отправились в морское путешествие, как и они с Джейком. Интересно, похожи ли их мечты на ее? Ищут ли они новое начало в жизни? Она прижала палец к иллюминатору. Снаружи на стекле поблескивали кристаллики льда.
Незадолго до того, как они начали снижаться, Джейк проснулся, сонно заморгал.
– Долго я был в отключке?
– Пару часов. Мы почти на месте.
Широкая улыбка, которую он ей подарил, была отражением ее собственных чувств.
Они вышли из искусственной атмосферы салона и начали спускаться по трапу, жаркий воздух окутал их будоражащими экзотическими запахами: дым, плавящийся гудрон, растительная пряность тропической земли, все это так непохоже на английский воздух. Она остановилась и вдохнула поглубже. Будет ли и все остальное здесь настолько же другим? Хотелось бы надеяться.
Она сошла с последней металлической ступеньки и ступила на посадочную полосу. Впереди ряд бутылочных пальм с шелестящими на ветру листьями обрамлял вход в невысокий терминал. Несмотря на пятнадцатичасовой перелет, она ощущала удивительную бодрость. Еще час, максимум два – и они будут на месте. Она обернулась и подождала Джейка, который спускал по трапу чей-то чемодан на колесиках. Сойдя, он поставил чемодан перед пожилой женщиной, одетой в длинную узорчатую тунику и хиджаб. Женщина поблагодарила улыбкой, кивнула. В этом весь Джейк – всегда думает о других.
Виржини обняла его за талию, шепнула:
– Уже присмотрел себе другую?
Он надул щеки.
– У тебя появилась опасная соперница. – Он поцеловал ее в макушку, и они вместе последовали за женщиной и другими пассажирами через перрон к терминалу.
Когда такси остановилось в гавани, день уже клонился к концу. Официанты готовили ресторан под открытым небом для вечерних посетителей – расставляли пластиковые стулья, стелили скатерти, придавливали вилками и ложками стопки тончайших розовых салфеток. Не прерывая работы, они кивнули Виржини.
Джейк выгрузил из машины багаж.
– Пойду поищу водное такси до яхты, – сказал он, добавляя к груде на тротуаре последнюю сумку. – Подождешь здесь с вещами?
– Ладно. – Она достала из кошелька ринггиты. – Вот, держи. – Купюры, которые она получила в банкомате, были фиолетовыми, красными и оранжевыми, разноцветными, как из «Монополии». – Вдруг попросят заплатить вперед.
Он положил деньги в карман, поцеловал ее в щеку и ушел.
В гавани за рестораном теснились лодки. Деревянные лонгтейлы[13] возвращались с дневной рыбалки, нарушали покой громким тарахтением подвесных моторов. Виржини достала телефон, чтобы сделать снимок. Красно-синяя краска бликовала на солнце. Своими почти вертикальными бушпритами эти лонгтейлы напоминали тропические версии драккаров викингов, вернувшихся после морских грабежей, или каноэ других ранних мореходов – бесстрашных полинезийцев, что пускались в плавания за сотни тысяч миль, доверяя свою судьбу ветрам и звездам. Она мысленно отметила, что нужно написать шефу в музее – на самом деле бывшему шефу – и посоветовать, чтобы он пополнил коллекцию экспонатами на тему малазийских лонгтейлов. Она выложила снимок в соцсеть, чтобы ее брат, сестры и их друзья увидели его и поняли, что они добрались благополучно.
На флагштоке в дальнем конце пирса развевался малазийский флаг, одновременно знакомый и странный, он выглядел точь-в-точь как «звезды и полосы»[14], пока, резко хлопнув, не развернул желтый полумесяц и звезду в углу на синем фоне. Ветер принес озоновый запах океана, приправленный соляркой и рыбной вонью сетей, сохнущих на солнце, – гораздо более резкий, чем запахи, доносившиеся от воды возле их квартиры в Англии. За пирсом стояли на якоре около двадцати парусных яхт, развернутых береговым течением в сторону суши. Она оглядела залив, но с такого расстояния было трудно различить ту, что принадлежит им и станет их домом – первым общим домом – на весь следующий год, а может, и на два, которые они проведут в плавании. Сердце у нее забилось в предвкушении. Подумать только, в каких местах побывали эти суда, что видели их владельцы! Скоро ей с Джейком тоже будет что рассказать. Чем не идеальное начало семейной жизни?
Солнце палило беспощадно, и она присмотрела тень, отбрасываемую широким баньяном. Инжир-душитель – так его называют. Перетащив чемоданы под его раскидистую крону, она оглядела воздушные корни, вросшие в землю в поисках воды. Удивительно, как несокрушима природа, когда может удовлетворить свои элементарные потребности: пища, вода, свет.
Багаж уже покрылся слоем пыли. В этих четырех чемоданах умещалась вся их жизнь – новая жизнь. Пришлось потрудиться, чтобы разобрать квартиру по коробкам, но, глядя, как грузовик перевозчиков, едва заметно мигая поворотником в осеннем тумане, скрылся за углом, она почувствовала, что стала легче. Пожитки – странное слово для таких вещей, как кастрюли и сковородки, кресла, зимние ботинки, фотографии. Оно подразумевает, что все эти предметы составляют твою жизнь и без них ты неприкаянный, почти изгой. Но вещи – и даже люди – обременяют. Кроме Джейка. Им она никогда не будет тяготиться.
Подошел пестрый кот и потерся об ее ногу. Кот был взрослый, но крохотный, чуть больше котенка, и с обрезанным хвостом. Он мяукнул, и она нагнулась, чтобы почесать его за ушами, слыша голос Тома́: блохи, зараза, негигиенично. Она погладила его по голове, почесала под мордой. Кот пару раз ткнулся головой в ее ладонь и, потеряв интерес, отвлекся на горстку желтого риса, рассыпанного в траве.
Она подтолкнула несколько рисинок босоножкой:
– Вот, малыш, ешь.
Ее окликнули по имени, и она подняла голову. По тротуару шел Джейк, на солнце его волосы отливали медью.
– Хорошая новость. Нашел рыбака, который нас переправит.
Они подхватили чемоданы и направились на пристань, где ждал лонгтейл, у румпеля сидел на корточках рыбак. Джейк закинул чемоданы в лодку, Виржини залезла следом. Узкий корпус делал лонгтейл неустойчивым, под ее весом он угрожающе накренился, так что Виржини приземлилась на банку достаточно неуклюже, совсем не так, как рассчитывала. Не очень-то грациозно. Она смущенно взглянула на рыбака, но лицо со впалыми щеками осталось невозмутимым. Как только Джейк тоже спрыгнул в лодку, рыбак дернул шнур стартера, заводя дребезжащий мотор, и направил лодку в залив.
Ветер, вызванный движением, принес благословенное облегчение, осушил капельки пота на лбу, сдул влажные волосы с шеи. Старый рыбак в шортах и мешковатой футболке – возможно, ровесник ее отца, но костлявый, тогда как папа располнел от хорошей жизни – указал на одну из яхт в самом хвосте «стаи», и Джейк кивнул. Когда они подошли ближе, Виржини узнала парусный чехол, но яхта выглядела более обветшалой, чем в последний раз, когда она ее видела, – темно-синее название, «Затерянный горизонт», выцвело до оттенка вареной джинсы, а ватерлинию облепили мохнатые водоросли. Она мысленно встряхнулась. На самом деле все это неважно, всего лишь косметика. Не нужно зацикливаться на мелочах, главное – общая картина. Стоит, как выражается Джейк, «немного попотеть», и все будет прекрасно. К тому же скоро они переименуют яхту и нанесут вместо этих выгоревших букв новое название.
Лонгтейл подошел к борту, Джейк встал и ухватился за леер, удерживая лодки вместе.
– Pergi, pergi![15] – крикнул рыбак, перекрывая грохот мотора, и махнул ей рукой, чтобы она перелезла на яхту.
Виржини забросила на палубу свою сумку и вскарабкалась сама. Раскаленный леер обжег колено. Джейк переместил на яхту чемоданы, перекинул одну ногу на палубу – другая еще была в воздухе, – а рыбак уже оттолкнулся и дал газу, спеша домой к началу вечерней молитвы.
Едва спустившись под палубу, она снова вспотела. Воздух здесь был угнетающе неподвижным, почти затвердевшим от многомесячной вони плесени, топлива и соленой воды, ей стало трудно дышать. Джейк открыл иллюминаторы и люк, но это мало что изменило.
– Завтра первым делом установим вентиляторы? – предложила она.
Он снял футболку. Призрачно-бледная кожа отливала белизной английской зимы.
– Однозначно.
С тех пор как она увидела в интернете объявление о продаже яхты, прошло четыре месяца. Тридцать шесть футов, идеальный размер и планировка для двоих, – и так дешево по сравнению с тем, что запрашивали в Великобритании и Европе. Она показала Джейку, и через пару недель, после электронной переписки с владельцами, пожилой голландской парой, они нашли по акции недорогие авиабилеты и прилетели сюда, чтобы посмотреть яхту. Учитывая опыт Джейка в судостроительстве и бесчисленное количество лет, проведенных ею на борту отцовской лодки, оба были уверены, что справятся с осмотром самостоятельно. Джейк заключил, что яхта в хорошем состоянии для своего возраста, хотя и слегка потрепана, что естественно при их ограниченном бюджете. После коротких переговоров они перевели голландской паре свои сбережения.
Виржини огляделась, сравнивая то, что видела перед собой сейчас, с картинками, которые хранила в памяти последние несколько месяцев. Синие диваны-лавки в салоне, прямые, как церковные скамьи, выцвели, но в замене пока не нуждались. Она открыла деревянные шкафчики над ними, наслаждаясь легким дуновением на щеке от движения жалюзийных створок. Хорошо, что они не привезли из дома много вещей, места было в обрез, куда меньше, чем в их маленькой лондонской квартирке. Виржини вспомнила шкаф, что стоял у нее в Париже. Тот чертов антикварный гардероб Тома́ был таким громадным, что занимал полспальни. И хотя он стоил дороже, чем вся эта лодка, она с радостью отдала бы его, да будь ее воля, она избавилась бы от всей этой старомодной унаследованной мебели, сорвала тяжелые портьеры и заменила все чистыми, современными предметами – комодом или тумбочкой, на которые можно без страха положить щетку для волос или поставить стакан воды. Но решать это было не ей.
Она резко захлопнула створки, словно отгораживаясь от прошлого. Стены были голыми – прежние владельцы сняли свои украшения, предоставив ей декорировать их по своему вкусу. Она представила, как развешивает сувениры, купленные в прибрежных деревнях, собирает ракушки на каждой якорной стоянке, где они побывают, рассказывающие историю их путешествий. Завтра надо купить местный батик, чтобы оживить обстановку.
Она прошла босиком по гладким полированным половицам на корму, в узкий г-образный камбуз, огибающий правый борт. Открыла холодильник с вертикальной загрузкой, заглянула в шкафчики, опробовала маленькую плиту. Все исправно. Мойка в ржавых потеках от соленой воды, подтекающей из плохо завернутого крана, но следы легко оттереть жесткой губкой. В двух шагах от камбуза каюта с двуспальной кроватью на возвышении, не такой широкой, как дома, но достаточно большой и удобной для двоих.
Так, теперь рубка. Гальюн дальше, по левому борту. Джейк в рубке стоял на коленях в кресле за штурманским столом, щелкая переключателями на приборной панели. Когда она протискивалась мимо него, яхту качнуло волной от проходящей лодки, и Виржини ухватилась за его икру, чтобы не упасть. Понадобится день-другой, чтобы обрести морские ноги.
– Кажется, аккумуляторы сдохли, – сказал Джейк. – Клянусь, в прошлый раз они работали.
Заглянув в компактный санузел, Виржини обнаружила, что голландская пара оставила все в относительной чистоте. Она вытянула душевой шланг из гнезда над раковиной и повернула кран. Только иссякающая струйка. Все бы отдала за прохладный душ, но сейчас, без электричества, о таком нечего и мечтать. В тесном закутке сразу сделалось одуряющее жарко. Вернувшись в салон, Виржини расстегнула молнию одного из чемоданов и вытащила первые попавшиеся шорты и просторную футболку. Подняла волосы с шеи, стянула их в хвост резинкой и ощутила некоторое облегчение.
Потом порылась в чемодане в поисках папки со свадебной фотографией. С собой она взяла только одну – она и Джейк, селфи у реки, их лица почти во весь кадр на фоне кучевых облаков. Она поставила снимок на полку.
– Чтоб тебя! – Джейк сдался и отошел от приборной панели.
Из раскрытого чемодана торчала бутылка шампанского, которую Виржини купила в дьюти-фри. Джейк достал ее. На эту бутылку она спустила их дневной бюджет, но ее это не волновало. «Всего раз, – сказала она, когда они стояли под круглосуточным искусственным освещением в магазине аэропорта, пока толпы людей текли мимо, направляясь кто куда. – Это особый случай».
– Охладить не получится, – сказал Джейк. – С празднованием придется пару дней подождать.
Виржини знала и другие способы отпраздновать. Она шагнула к нему. Грудь Джейка была скользкой, а волосы на затылке – влажными под кончиками ее пальцев. Поцеловав его соленые губы, она ощутила вкус дома.
– Думаешь, для этого слишком жарко? – спросила она.
– Малыш, для этого не бывает слишком жарко. – Он бросил бутылку обратно в чемодан и запустил обе руки под ее футболку.
Той ночью они спали под открытым небом, спасаясь от невыносимой жары, свернувшись друг напротив друга на диванах кокпита. Влажность была тяжелой, как одеяло. Разбуженная рыбацкой моторкой, пересекающей гавань, Виржини потянулась к Джейку, но нашла только воздух и лишь тогда вспомнила, что они не в кровати в своей квартире. Это осознание заставило ее окончательно проснуться, и, еще немного поворочавшись, она на цыпочках вышла по мокрому от росы тику на палубу. На самом кончике носа она ухватилась за стальной трос форштага и посмотрела на восток, ловя первые краски восхода. Высокие холмы на суше неясно темнели в предрассветной серости, но вот небо посветлело, окрасив их в сотню оттенков зеленого, и одинокий голос муэдзина призвал правоверных на молитву.
6
Был такой популярный анекдот, и один мой коллега частенько любил его вспоминать, когда поднимался всеобщий галдеж, а ему нужно было сказать что-то важное. Анекдот этот, конечно, не про Ниагарский водопад, а про болтливость женщин, но я почему-то вспомнил его, когда до этого величайшего природного чуда Северной Америки остались считанные километры.
Почти месяц они не снимались с якорной стоянки, занимаясь починками на лодке. Времени требовала одна задача за другой, и работы, которые Джейк оценил в пару дней, затянулись до недели, двух, а затем и до четырех.
После дня пути автобусом из Вашингтона до Буффало все мои попутчики были немного сонные и молчаливые — даже представительницы прекрасного пола, — и ничто не нарушало тишину. Однако вовсе не шум падающей воды, так когда-то поразивший первых европейских путешественников и породивший множество преданий и верований среди местных индейцев, обнаруживал близость водопада. Казалось, все дорожные указатели, стоило шоссе выйти за пределы Буффало, только и твердили: впереди — Американский водопад. И было такое впечатление, будто все те сотни и тысячи машин, что неслись по дороге, двигались только и исключительно к Ниагаре.
Когда заменяли аккумуляторы, устанавливали фильтры и латали паруса, прохудившиеся за годы на ветру и солнце, Виржини осознала, что как бы опытен ты ни был, тебе всегда будет чему поучиться о лодках. Она умела ходить под парусом – каникулы в плаваниях вдоль Лазурного берега на яхте, принадлежащей отцу совместно с тремя совладельцами, не прошли даром. А работа в морском музее научила ее бесконечно рассказывать о лоцманских ботах, контрабандистах южного побережья и истории соляных промыслов болотистых Гэмпширских земель, окружающих Лимингтон – родной город Джейка. Но теперь Виржини поняла, что, увлекшись романтикой, даже не задумывалась о практической стороне, об обслуживании и содержании. Тем более такой старой и бюджетной лодки, как у них.
Как я позже узнал, на канадской стороне границы все дорожные знаки показывают путь к Канадскому водопаду. Река Ниагара, в том месте, где совершает свой знаменитый прыжок, разделена Гоутайлендом — Козьим островом, и одна часть водопада зовется «Американский», другая — «Канадский». Для всего мира это просто Ниагара, но все дорожные знаки Северной Америки соблюдают полную географическую точность... И название «Ниагара» можно на них встретить лишь в названиях городов Ниагара-Фоле, лежащих по обоим берегам реки.
Джейк был в своей стихии – разбирал и пересобирал оборудование, листал замасленными пальцами инструкции. К сумеркам его кожа блестела от пота, а виски покрывались грязью. Дома он больше всего нравился ей таким – только что с верфи, в футболке, подчеркивающей сильные руки, рельефные линии трицепсов.
...Впервые вся панорама водопадов открылась мне в полукилометре ниже их по течению, со смотровой площадки, откуда лифты спускают туристов на дно ущелья. Там, внизу, я увидел два небольших кораблика, выглядевших с высоты игрушками, особенно на фоне огромной, мощной и никак не желающей успокоиться после прыжка реки. Эти суденышки, двигавшиеся, преодолевая течение, от пристани у лифта к водопаду, были синими из-за людей, тесно стоявших на палубе. И эти люди во всем синем невольно вызвали у меня странное и немного неуместное здесь предположение: китайцы? Но неужели они до сих пор, как во времена «культурной революции», ходят в своих синих мешковатых костюмах и почему их тут так много?
Она никогда не переставала удивляться его способности понимать, как все работает. Впервые она наблюдала это примерно через неделю их отношений, когда на кухне квартиры, которую она снимала с двумя соседками, забастовал электрочайник. Виржини выругалась и бросила его в мойку. Пока она рылась под стойкой в поисках кастрюли, Джейк достал из кармана перочинный нож, вытащил из мойки чайник и принялся его разбирать. «Не заморачивайся, – сказала она. – Завтра куплю новый». Джейк неохотно оставил чайник в покое. Позже в тот же день, проснувшись после пары часов в постели, она застала его на кухне с отверткой в руке перед стойкой, усеянной деталями чайника. Через полчаса чайник был как новенький. Пару месяцев спустя, когда у нее сломалась машина, Джейк потратил все выходные, возясь с ней. «Тебе необязательно это делать, – сказала она тогда. – Я бы сдала ее в сервис». Он покачал ключ на кончике пальца: «Мне самому хотелось. К тому же теперь мне не придется беспокоиться, что она снова заглохнет и ты где-нибудь застрянешь. Я буду за тебя спокоен». Эта его черта – забота о вещах, о ней – казалась Виржини невероятно привлекательной.
Когда я спустился вниз и ступил с очередной партией туристов на борт кораблика, отходящего в рейс к водопаду, сам стал таким же «синим человеком» — каждому пассажиру у трапа вручали плащ цвета «электрик» из плотной непромокаемой ткани. Но на борту я действительно оказался среди китайцев, правда, тайваньских, которые своим видом и роскошными видео- и фотокамерами скорее напоминают японцев, чем своих сородичей образца 60-х годов с континента. А из-за электронной «дудочки», напевавшей одну и ту же короткую музыкальную фразу, которой руководитель их группы собирал вокруг себя своих подопечных и не давал никому отстать и потеряться в толпе на берегу, казались даже большими японцами, чем сами Японцы.
Сегодня был последний день работ, и ей оставалось только вывести на бортах яхты новое название. Виржини не терпелось избавиться от «Затерянного горизонта» – оно звучало слишком депрессивно. Она привязала резиновую шлюпку к яхте, встала и, тщательно приспосабливая мазки кисти к ритму волн, начала выводить название, выбранное ими в честь древних мореходов, которые первыми пустились в путешествие через океаны, и плавания, предстоящего им самим, – «Путеводная звезда».
Она закончила надпись на одном борту и закрашивала хвостик последней буквы на другом, когда в своей шлюпке подплыл Терри. Это был пожилой австралиец, с которым они иногда сталкивались в городе. Один из типичных круизёров, которых они здесь встречали, – пенсионеры с выдубленной солнцем кожей, в выцветших рубахах, променявшие сухопутную жизнь на мечты о морских приключениях, как только дети вылетели из гнезда. Многие побывали в удивительных местах, но теперь, двадцать, а то и тридцать лет спустя, не имели ни средств, ни желания вернуться к более комфортабельной жизни на берегу. Они перекочевали в Малайзию, потому что здесь могли больше позволить себе на свою пенсию.
Терри подвел свою шлюпку к шлюпке Виржини и переключился на холостой ход.
– Славная работа.
– Спасибо. – Она окунула кисть в краску, чтобы вывести изогнутую верхушку буквы.
– Это Jotun?
Виржини повернула банку с краской, показывая этикетку с названием другой марки.
– А вот я всегда пользуюсь Jotun, – сказал он. – Дороговато, но своих денег стоит.
Она неопределенно хмыкнула. Терри был безобидный, но вечно лез с непрошеными советами. В свои далеко за семьдесят он был уже не в состоянии вывести яхту в море, и судно постоянно томилось на причале в бухте. Старик жил один, дети и внуки, судя по всему, никогда его не навещали. Да и здесь, похоже, мало кто горел желанием с ним общаться. Виржини нередко замечала, что его избегают.
– Скоро отчаливаете? – спросил он.
Проходящая мимо лодка подняла волну, качнув ее шлюпку. Виржини едва успела отдернуть кисть от корпуса яхты.
– Если все будет хорошо, то на неделе.
– По-прежнему собираетесь в Таиланд?
Таиланд казался им оптимальным вариантом для первого плавания – отличная еда, много других яхт. Виржини уже достала лоцманскую карту и разложила ее на штурманском столе, готовясь к планированию маршрута.
– Верно. Мы как раз закончили.
Терри фыркнул:
– Закончили, говоришь? Чтоб ты знала, лодки постоянно требуют заботы. – Он снова рассмеялся – скорее про себя, чем вслух.
Остался последний мазок.
– Готово!
Хлопок сверху. По потопчине[16] шел Джейк с бутылкой беспошлинного шампанского в одной руке и двумя термокружками в другой. Как нельзя вовремя.
– Не забудьте совершить возлияние морским богам, чтобы привлечь их на свою сторону, – сказал Терри.
Джейк вылил в воду несколько капель.
– Шипучка не из дешевых. Столько должно хватить.
Терри откозырял:
– Что ж, не буду мешать.
Виржини помахала ему, прежде чем взобраться на палубу. Джейк протянул ей кружку, и они чокнулись.
– Подожди. – Она вытащила телефон. – Подойди на секунду.
Она направила камеру так, чтобы в кадр попали шампанское и море позади них, и приблизила голову к его голове. Фотография получилась на загляденье: оба счастливые и очень загорелые – солнце здесь палило так сильно, что даже бледная кожа Джейка приобрела оттенок карамели. Перед тем как выложить фото в Сеть, она добавила хэштег: #paradise.
– По-моему, мы заслужили передышку, – сказал Джейк после того, как она убрала в карман телефон и они сделали по первому восхитительно холодному глотку. – Сегодня вечером никаких бобов из консервной банки. Моя прекрасная жена достойна лучшего.
– Чего же, солонины?
– Если повезет, получишь на гарнир пару консервированных картофелин. – Он прислонился спиной к крыше каюты. – Как насчет поужинать в клубе?
Яхт-клубы не бывают такими роскошными, как обещает их название, Виржини знала это еще по Лимингтону. Местный не был исключением – кормили там просто ужасно. Но после целого дня работы под солнцем она слишком устала, чтобы готовить, да и Джейк наверняка тоже.
– Здорово. – Она поднесла к губам кружку. Верхнюю губу защекотали крошечные пузырьки с ароматом дубовой бочки и нотками яблочного пюре. – Но перед их стейком по-западному тебе придется меня напоить.
Он пошевелил бровями:
– Если это вызов, я его принимаю!
В яхт-клубе была еще горстка посетителей: трое немолодых китайцев, увлеченных беседой, и четверо моряков, набившихся за стол, ближний к розетке, от которой заряжались их ноутбуки. Она их не узнала – наверное, недавно прибыли.
Пока Джейк заказывал у стойки напитки, она заняла столик у окна. Уже час, как стемнело, и огни пристани отбрасывали на воду оранжевые полосы. Сейчас трудно было представить их прежнюю жизнь – сырые серые дни, когда нет сил вылезти из-под одеяла, нескончаемую рабочую текучку. Пробки, офисные интриги, однообразные бессмысленные передачи по телевизору. А еще раньше, до Джейка… Нет, об этом думать не хотелось, нельзя, чтобы те воспоминания, те эмоции нашли дорогу сюда, в эту радужно-яркую, кипучую страну. Лучше оставить их позади, в другом месте и времени.
На столе лежала подставка под кружку с разбухшими от влажности краями, обнажающими рыхлый картон. Она отодвинула ее. Жизнь здесь так приятна, так свободна. Они просыпаются с призывом муэдзина, делают все в своем темпе, а когда солнце скрывается за горизонтом, она смывает с себя дневной пот. Вечера посвящены еде, разговорам и, если достаточно прохладно, сексу. Все в точности как она хотела, как представляла. И теперь, когда с ремонтом покончено, жизнь станет еще лучше. Начнется настоящее удовольствие.
Виржини проверила телефон: пропущенный звонок от мамы, лайки фото с шампанским от сестер, комментарии от ее брата Филиппа – НИ КАПЛИ не завидую! – и от шефа – Tres bon (voyage)![17]
Джейк вернулся, неся в обеих руках по пиву.
– Прости, что так долго. – Он сел. – Терри вцепился в меня с рассказами о каком-то острове. Мол, это рай на земле. Ну ты же его знаешь – видимо, уже набрался. – Он оглянулся на стойку. – Тревога. Объект прямо по курсу.
Терри шаркал к ним по кафельному полу. Судя по его виду, он торчал в яхт-клубе с тех самых пор, как она помахала ему на прощанье.
– Еще раз привет, Ви.
– Терри.
– Я тут рассказывал твоему мужу про мой остров.
– М-м-м, да я уж слышала.
– Думал сегодня про вас двоих. И про Таиланд. Как по мне, нечего вам там ловить.
– Неужели?
– Там нормально, но ничего особенного, ничего такого, чего нельзя получить здесь. Нынче Таиланд опопсел, навалом рюкзачников да мелкого жулья. Лодки кишмя кишат. То ли дело в восьмидесятые.
Он без приглашения выдвинул стул и уселся за их стол. Виржини подавила вздох. С планами отпраздновать можно попрощаться.
– Нет, – сказал Терри, – сдается мне, вы двое знаете, что делаете. Прямо как мы с Эйлин в свое время. Котелок у вас варит.
– Котелок! – Джейк рассмеялся.
– Котелок. – Терри медленно кивнул – то ли в подтверждение сказанного, то ли клевал носом от выпитого. – Не то что нынешняя молодежь, которой подавай гаджеты да инстаграмы.
Миллениалы были любимой темой Терри, по этому поводу он легко мог нудеть полчаса. Лучше направить его на другой курс.
– Так что там с этим островом? – спросила Виржини.
Джейк слегка толкнул ее ногой под столом: «Не поощряй его!»
– Обычно я о нем не распространяюсь, – ответил Терри, – но… – Он опрокинул в себя последний дюйм своего пива. – Этот остров вам не то что Таиланд. Чтобы туда попасть, надо иметь яйца. Даль несусветная.
– Эй, яйца у нас имеются, – сказал Джейк. – А как же котелок?
Терри не обратил внимания на его подначку.
– Неописуемая красота. Представьте туристическую брошюру или открытку с прекрасным пляжем и умножьте на миллион. Только этот остров, как сейчас говорят, без фотошопа.
– Серьезно? – Виржини улыбнулась в ответ на скептический взгляд Джейка, но постаралась, чтобы ее голос звучал искренне. – Там настолько красиво?
– Мягкий белый песок, на котором только ваши следы, пальмы, самая прозрачная вода, какую вы когда-либо видели… полный кайф. Каждый сухой сезон туда отправляются несколько лодок – заметьте, всего несколько. И так из года в год… что-то вроде тайного клуба для своих. – Он постучал себя по носу. – Имеются кое-какие клубные правила, но дружелюбные. Само собой, там нет ни магазинов, ни яхт-клубов, ни кондиционеров, даже радио не ловит. Но вам-то, ребята, все это и не нужно, верно? Там чистое ничто, понимаете? Вам придется довольствоваться компанией друг друга. Ни стрессов, ни волнений, уйма времени. Да, чистое ничто и при этом – всё.
Джейк незаметно для Терри подмигнул ей. В его глазах мелькнул веселый огонек.
– Звучит потрясно, Терри, – сказал он. – Как нам туда добраться?
Виржини спрятала улыбку за бокалом.
Терри потянулся к размокшей подставке и поставил ее на попа.
– Отсюда недели три пути, смотря какая лодка. У вас тридцатишестифутовая, верно? Значит, до ПБ три дня. – Он провел подставкой вдоль края стола, прокладывая невидимый маршрут.
– До ПБ?
– До Порт-Брауна.
Виржини рассмеялась:
– Звучит не очень по-малазийски.
– Англичане назвали. И этот остров, о котором я говорю, тоже раньше был британским, но его отдали, понимаете? – Он вернулся к своей демонстрации. – Так вот, в ПБ затоваритесь чем надо – топливом, водой, припасами. Забьете рундуки, нужник, все остальное. На месяцы вперед. – Подставка изменила направление, устремившись к Джейку. – Потом две тысячи миль на запад-юго-запад. Проведете в море добрых две недели. Ближайшая суша от острова – Шри-Ланка. – Он покачал своим пустым бокалом. – В пяти днях пути. – Стакан со стуком опустился на стол в углу, дальнем от яхты-картонки. – Но вас точно больше никуда и не потянет. Сезон благоприятствует, до самого острова по ветру пойдете. Раз плюнуть. – Подставка набрала скорость и пришвартовалась рядом со стаканом Джейка. – В юго-западном углу есть естественная гавань. Кидаете якорь и… – он с размаху шлепнул подставку на столешницу, – начинаете наслаждаться жизнью.
Это была всего лишь глупая болтовня, дурацкая игра, но в животе у Виржини вспорхнули бабочки. Так или иначе, через несколько дней они отчалят и мечты, которые они рисовали себе дома, наконец начнут сбываться. Босая нога Джейка лежала на ее ноге. Она выгнула пальцы, чтобы потереться о его ступню.
– Ты сам-то там бывал? Ну, в этом Эдеме? – спросил Джейк.
Терри выудил из кармана рубашки кисет с табаком, достал из него фильтр.
– А то. Иначе стал бы я вам про него рассказывать? Каждый сезон двенадцать лет подряд с женой, пока она не умерла. – Он зажал фильтр губами и разложил на колене папиросную бумагу.
Значит, он не просто трепач.
– Двенадцать лет? – спросила Виржини. – Так много?
Терри поднял взгляд от дорожки табака, которую высыпал на бумагу.
– Ты что, не слушала? – Фильтр, прилипший к его верхней губе, качнулся. – Зачем плыть куда-то еще? Уж поверьте, я много где побывал, но с этим островом ничто не сравнится. Жаль только, мы не знали о нем в вашем возрасте. – Он вытащил изо рта фильтр, положил его на бумагу и свернул самокрутку. – Лучше места для медового месяца не придумаешь. Забудьте отпуск на Мальдивах на всем готовеньком. Это не настоящая жизнь. Хотите испытать свой брак на прочность – отправляйтесь в местечко вроде этого. Мы прожили в браке сорок два года. Гранит.
Сорок два года. Виржини взглянула на Джейка. Целая жизнь. Каким он станет, когда ему стукнет семьдесят?
– Терри, а кто из вас первым предложил туда отправиться? – спросила она. – Ты или Эйлин?
Он прищурился, морщины в уголках глаз сделались глубже.
– Знаешь, уже и не помню. Но только, разок там побывав, мы, черт возьми, вскорости вернулись. Что-то есть в этом месте. Не одна красота. Первозданность. Удаленность. Пронимает до самого нутра. По ощущениям – ты и она наедине с миром.
– Переживите это – и переживете что угодно?
Терри издал хриплый прокуренный смешок:
– Точно. Такие воспоминания дорогого стоят.
Терри зажал в губах незажженную самокрутку и, скрежетнув стулом по кафелю, поднялся.
– Ну ладно, мне пора. – Пожав ладонь Виржини мозолистой пятерней, Терри кивнул Джейку. – Смотрите сами, но если соберетесь, точно не пожалеете. Верно говорю. Спокойной ночи.
Виржини проводила его взглядом. Как легко привыкаешь судить о людях по внешности, даже если постоянно напоминаешь себе этого не делать. За время их разговора ее мнение о Терри изменилось, и сейчас, глядя на его удаляющуюся спину, она представляла его тридцатилетним, полным энергии и амбиций и по уши влюбленным в молодую жену.
Он был уже почти у выхода, когда Виржини сообразила, что он так и не сказал им название острова.
– Терри, а как называется твой остров? – спросила она, повысив голос, чтобы он ее услышал.
Старик остановился, придержав рукой открытую дверь.
– Амаранте. – Он откашлялся и, к ее удивлению, продекламировал: – «В Раю в былые дни вблизи от Древа Жизни впервые цвел бессмертный амарант»[18]. – И растворился в ночи.
7
Амаранте.
Виржини лежала без сна в каюте, наслаждаясь воздухом из вентилятора, щекочущим кожу.
Amar-ante.
Красивое слово, звучное.
Amour-ante.
Место любви, место до любви. Место для любви.
Рядом спал Джейк. Вскоре после ухода Терри они вернулись к себе и с нетерпением упали на кровать. Но проснулась она рано, что было непривычно. Виржини была типичной совой, и дома, когда Джейк подходил пожелать спокойной ночи, она продолжала работать за кухонным столом. Музей плохо финансировался, сотрудников не хватало, так что по вечерам она, как правило, разгребала текучку. Директор шутил, что у нее самые исчерпывающие экспликации на свете, но она не жалела времени. Истории и артефакты, которые привозили из плаваний старые моряки, завораживали ее.
Джейк, наоборот, был ранней пташкой и даже по выходным, когда ему не нужно было на верфь, целовал ее на рассвете и отправлялся поматросить на чьей-нибудь яхте в гонке вокруг буйков или помочь в детском клубе парусного спорта. Здесь же, не иначе как благодаря равной продолжительности дня и ночи и расслабленному образу жизни местных, их ритмы синхронизировались. В Малайзии жизнь текла гораздо медленнее, чем в любом прочем месте, где Виржини жила. В Лондоне, Париже и даже Лимингтоне все всегда бурлило, и ей было трудно отключиться от суеты.
Бессмертный амарант.
Она выскользнула из кровати и подошла к штурманскому столу, где заряжался ее телефон. Набрала в поисковике слова Терри. Они оказались строчкой из Мильтона, его амаранту не хватало одной буквы до названия острова Терри. Подняв откидную крышку стола, Виржини вытащила стопку морских карт – подержанных, с размякшими и обтрепанными краями, бумага кое-где покрылась плесенью. Европа, Австралазия, Южно-Тихоокеанский регион. Затем Индийский океан. Карта была устаревшая, отснятая на ксероксе – с каким осуждением прищелкнул бы языком отец! – и потребовалось несколько минут, чтобы разобраться в выцветших пунктирных линиях, цифрах и сокращениях «Р» и «Кор», которые обозначали ракушки и кораллы на морском дне.
Она нашла место, где они сейчас стояли на якоре. Расставив циркулем большой и указательный пальцы, отмерила примерно четыреста миль вдоль побережья Малазийского полуострова. Порт-Браун. Так. Потом еще пять раз столько же к западу-юго-западу, в обход северной оконечности Суматры. Где-то… здесь. Она ткнула пальцем в карту и присмотрелась. На бумаге была черная точка, но при масштабе, где тысяча миль умещалась в длину ладони, трудно было определить, остров это или дефект печати. Лупа не помогла. Виржини перебирала карты, пока не нашла чуть более современную версию, и перепроверила. Да, вон он, крошечный одинокий островок среди океана. На этой карте значилось название – Амаранте.
В кормовой каюте заворочался Джейк, и вентилятор со щелчком затих. Джейк подошел и нагнулся, чтобы ее поцеловать, положил горячую руку на ее плечо.
– Уже встала? Рановато для тебя.
– Не спалось. Решила поискать Амаранте.
– Остров любви Терри?
– Вот он. Смотри.
Джейк наклонился:
– Ага! Амаранте. – Он поднес карту к самому лицу, затем, нахмурившись, отвел ее на расстояние вытянутой руки. Поджал губы. – Здесь не написано, райский он или нет. – Карта легла обратно на стол. – Кофе?
Щелкнула плита, и он поставил воду закипать. Она взяла карту, по правому краю которой тянулась изрезанная береговая линия Таиланда. Возможно, Терри прав и Таиланд – не лучший выбор. Знаменитые пляжи, превращенные в съемочные площадки, вездесущие туристы, неприкрытое торгашество. Разве это приключение?
Вспомнилась карта мира, которую они повесили на стену в квартире, она тогда принесла из музея пачку детских наклеек, маленьких мультяшных корабликов, и они с Джейком прилепили их на бумагу в местах, которые им нравились, пометив самые девственные, отдаленные, экзотические уголки планеты. Созданный ими флот стремился навстречу свободе и открытиям.
Плащ должен защищать пассажиров от мелкой водяной пыли, что пеленой висит на подступах к водопаду. Корабль, борясь с мощным течением, направился к тому месту, где гигантский поток шириной в 1200 метров низвергался с высоты двадцатиэтажного дома. Назывался он «Дева Тумана-1».
– Джейк, почему бы нам не поплыть туда? На Амаранте? – предложила она, еще не успев додумать мысль.
Он потянулся к шкафчику.
Имя это связано с легендой, одной из тех, какими обычно окружают излюбленные туристами места. Говорят, индейцы, жившие некогда в этих краях, поклонялись богу Хину, или Маниту, обитавшему в пучине водопада. В качестве жертвоприношения ему индейцы ежегодно выбирали красивейшую девушку племени — «Деву Тумана», которую одевали в лучшие одежды и сажали в специальную пирогу без весел выше водопада. Однажды выбор пал на дочь вождя племени. Не в силах вынести разлуки с любимой дочерью, тот последовал за ней...
– Что? С чего вдруг?
Впервые эта история появилась на свет божий в «Описательном путеводителе к водопаду», изданном в 1851 году. Кто бы ни придумал эту легенду, она занимает ныне достойное место среди разнообразных историй о Ниагаре. Вполне вероятно, что в ней есть и доля правды — с незапамятных времен люди попадали в водопад — кто случайно, а кто и преднамеренно. Может, «Дева Тумана», которая вернулась к людям в виде духа, и существовала на самом деле. Однако история, поведанная в путеводителе, выглядит весьма банальной в сравнении со вполне реальными эпизодами последних полутора веков, связанными с попытками покорить Ниагару.
– Ну, похоже, это как раз то, чего мы хотим. Красота. Покой. Красота.
– Ты повторяешься.
Первым из европейцев, кто прослышал о существовании огромного водопада, был в самом начале XVII века основатель колонии Новая Франция Самюэль де Шамплен. Составляя — в основном по рассказам — карту будущих владений Франции, он даже нанес на нее в 1612 году предполагаемое местонахождение водопада. Европейцем, который первым увидел Ниагару, считается Этьен Брюле — правда, современники называли его не иначе как отпетым мошенником. А вот первое зафиксированное в письменных источниках описание водопада появилось лишь в 1678 году — оно принадлежало преподобному Луи Аннепену. В его записках, опубликованных в 1683 году в Париже, высота падения воды оценивается в 500 футов. Четырнадцать лет спустя, при переиздании своей книги, он добавил еще 100 футов, и писал, что шум водопада слышен на расстоянии 15 лиг (около 70 километров!). В 1703 году другой путешественник, барон де Лаонтан в своих «Новых путешествиях в Северную Америку» писал: «Что касается Ниагарского водопада, то высота его 7-8 сотен футов, а ширина — одна лига». Иезуит Пьер де Шарлевуа побывал у водопада в 1712 году и усомнился, видел ли Лаонтан водопад вообще. Шарлевуа определил его высоту в 140-150 футов, а Петер Кальм, шведский ботаник, изучавший природу Новой Франции в 1748-1751 годах, установил ее точно — 137 футов. Кальма вовсе не оглушил шум падающих вод Ниагары, и он отметил, что мог даже беседовать возле водопада, не повышая голоса.
Это трудно было выразить словами. Как объяснить какое-то глубинное, разливающееся тепло, распространяющийся свет, предвкушение того, что могло бы быть? Она могла бы признаться, что купилась на обещания, которые сулил остров, но это показалось бы глупым; лучше обратиться к его любопытству, к возможностям, которые перед ними открываются.
– И это может быть интересно, верно?
Аннепен, хоть и завоевал в Канаде почетный титул великого лжеца, все-таки был первым, кто сослужил Ниагаре добрую службу — привлек к нему внимание многочисленных посетителей. И ныне он по праву рассматривается в качестве основателя и святого-покровителя туристского бизнеса Ниагары.
Он порылся в холодильнике. Коробка молока глухо стукнула, когда он поставил ее на стойку.
...Я не стану описывать вид водопада. За годы, прошедшие со времен Ан-непена, у Ниагары побывало достаточное количество людей, которые, безусловно, смогли сделать это несравненно лучше. Уже с начала XIX века Ниагарский водопад превратился в важнейшую достопримечательность США и Канады. Среди знаменитостей, посетивших его, — Чарлз Диккенс, Лонгфелло, Авраам Линкольн, И.К.Айвазовский, Фридрих Энгельс и Джек Лондон... Но не всех покоряло открывавшееся их глазам зрелище. Один нью-йоркский судья в 1800 году приехал к Ниагаре, бросив взгляд на водопад, спросил: «Что, это все?» и продолжил дальше свое путешествие, даже не сойдя с лошади. Зато первый поэт, который побывал на Ниагаре — Томас Мур в 1804 году, был так очарован открывшимся ему зрелищем, что посчитал английский язык не способным достойно передать впечатления. Свое повествование он закончил словами: «Нам необходимы новые комбинации языка, чтобы описать Ниагарский водопад».
– Тайный остров, похожий на рай на земле, куда можно попасть только на собственной лодке? Брось, Ви. Люди годами плетут такие небылицы.
В 1833 году двадцатитрехлетняя Гарриет Бичер, побывав на Ниагаре, написала: «Я чувствовала себя так, будто меня унесли воды. Это была бы прекрасная смерть. В ней совершенно не было страха. Я чувствовала, как скала дрожит подо мной, с какой-то радостью. Это так завораживало, что я бы понеслась вместе со скалой, если бы ее сорвало...» К счастью для американских рабов, Гарриет не унесло. Она вернулась на Ниагару через десять лет, уже как Гарриет Бичер-Стоу, собирать материал для «Хижины дяди Тома» у подлинного «дяди Тома» — преподобного Джосайи Хенсона, который тайком переправлял беглых рабов через Ниагару в Канаду...
Его реакция удивила – обычно они были на одной волне во всем, что касалось этой поездки. Джейк рассказал о своем плане купить лодку еще в начале их отношений. К тому времени она уже заметила его одержимость моряками-исследователями – его книжный шкаф был набит зачитанными томами Слокама, Стивенсона, Мойтесье и Нокс-Джонстона[19]. Он даже привез с собой сюда несколько любимых книг, которые бережно хранил с тех пор, как был подростком. Виржини полагала, что ему нужен вызов в жизни.
Уолт Уитмен, побывавший на водопаде в 1848 году, написал: «Сели в вагон и приехали к Ниагаре: спустился под водопад, видел водоворот и все другие достопримечательности», — слабовато для крупнейшего американского поэта своего времени. Он, видимо, это понял сам, ибо спустя 30 лет вернулся туда и попробовал описать увиденное снова. Чарлз Диккенс вначале был так ошеломлен картиной водопада, что даже не мог оценить все величие сцены, развернувшейся перед ним. Потом он пришел в себя и пробыл у водопада десять дней, погрузившись в раздумья и сосредоточенно работая.
На собственной яхте они могут отправиться куда угодно – так почему бы не выбрать что-то небанальное? Студенткой, путешествуя с рюкзаком, Виржини всегда доезжала на поезде до конечной станции, подальше от обычных точек притяжения вроде Рима и Будапешта. Так она и оказалась в Лимингтоне – и вот к чему и к кому это ее привело. Как можно найти острые ощущения или ожидать перемен, роста, если все время делаешь одно и то же? Сейчас ей выпал шанс испытать новые впечатления вместе с Джейком, отправиться туда, где мало кто побывал. Она не могла позволить себе упустить такую возможность.
А соотечественник Диккенса, утонченный Оскар Уайльд, написал о Ниагаре лишь следующее: «Это просто огромное ненужное количество воды, текущей не в ту сторону и падающей с совершенно никчемной скалы. Чудо было бы, если бы вода не падала!»
– Я знаю, что это, по сути, байки старого яхтсмена, которых мы наслушались в подпитии, – произнесла она.
Писатель Энтони Троллоп назвал водопад «более изящным, чем башня Джотто, более благородным, чем Аполлон» и добавил, что «в сравнении с ним альпийские пики не столь поражают своим уединением, а долины Голубых гор на Ямайке — своей зеленью». Зато зарубежный корреспондент лондонской «Тайме», прославившийся своими репортажами о Крымской кампании, Уильям Ховард Рассел, лишь пожаловался на то, что у Ниагары негде было выпить (дело было зимой, все гостиницы были закрыты), и сказал, что водопад похож на болотную воду. Но вот «Живописное описание Ниагарского водопада, рассказывающее об этом выдающемся чуде природы и всех достопримечательностях вокруг него», изданное в 1845 году, начиналось весьма скромно: «Автор отказывается от любой попытки описать водопад лишь потому, что это просто невозможно». А потом он на 200 страницах только это и делал...
Джейк сел на диван и вытянул ноги.
На полпути от пристани к Канадскому или, как его еще называют из-за формы, Водопаду-Подкове, наш корабль поравнялся с «Девой Тумана-2», которая возвращалась с туристами в мокрых от водяной пыли плащах обратно к берегу. «Девы» — близняшки. И над обеими два флага — канадский и американский: один — страны приписки, другой — «порта», куда заходят за пассажирами. Матрос нашей «Девы» в ярко-красном, выделяющемся на фоне синих одежд пассажиров костюме больше следил не за своим судном, а за туристами — палуба скользкая, да и чем ближе к водопаду, тем сильнее качает.
– А ты не думаешь, что для начала стоит попробовать что-то поближе к нашей зоне комфорта?
– Да ладно. Навыков у нас обоих более чем достаточно. Ты сам говорил, что тебе надоело шататься по тавернам в Средиземноморье. Разве в Таиланде будет не то же самое?
— Два флага повесить на мачтах корабля несложно, но соединить канадский и американский берега долгое время казалось невозможным, — сказал он, показывая на арочные мосты, повисшие над ущельем ниже по течению.
Он водил рукой взад-вперед по волосам, как всегда, когда был в чем-то не уверен.
В 40-е годы прошлого века железнодорожные линии с обеих сторон подошли к реке и поползли вдоль нее. Нужен был мост, однако все инженеры, которым железнодорожные компании предлагали взяться за проект, отказывались: каньон ниже водопада казался непреодолимым. И лишь двое — Чарлз Эллетт и Джон Реблинг решили попробовать. Главной проблемой было перебросить через ущелье трос. Решение было найдено случайно и самое детское.
– Мы приехали за приключениями, – продолжала Виржини, вертя на пальце обручальное кольцо. Этот брак сработает. Джейк – это навсегда. – Разве не в такое место ты всегда мечтал попасть?
Забавой многих ребятишек, приезжавших с родителями на отдых у водопада, был запуск воздушных змеев. Инженеры устроили среди них соревнование, пообещав десять долларов тому, кто перебросит бечеву с американского берега на канадский. В первый день не было подходящего ветра, но на второй американский подросток Хоумен Уолш, по существу, положил начало строительству подвесных мостов над ущельем. Вслед за бечевкой над каньоном был натянут 350-метровый трос, по которому во время строительства двигалась железная бадья. В мае 1848 года Ниагару в ней пересекли первые люди, в июле над ущельем открылось и движение экипажей, а еще через семь лет над ним прошел первый поезд.
Взгляд Джейка скользнул к книгам.
В 60-е годы было решено построить еще один мост, затем, в 80-е, — новый мост, собранный из стальных конструкций. Он простоял недолго: дикий шторм сорвал целый пролет. Мост решили заменить арочным. Названный «Мостом медового месяца», он был открыт в 1898 году и стал самым большим по тем временам арочным мостом в мире.
– Как насчет компромисса? Сейчас поплывем на Амаранте, а потом в Таиланд. Или на Бали, на Суматру – куда захочешь, – не отступала Виржини.
Он провел пальцем по ободку своей чашки. Один раз, второй.
В январе 1938 года на Ниагаре необычно рано тронулся лед. Всю реку запрудило огромными льдинами, которые несло с озера Эри. Гигантские массы льда, гонимые мощным течением, сломали его арки. Сам мост, держась за края обрыва, продолжал висеть, но спасти его было уже невозможно. Четыре дня с обоих берегов реки туристы глазели на необыкновенное зрелище, ожидая, когда колосс рухнет. А он все не падал. Зеваки и фотографы начали терять бдительность. И вот, когда все уже решили, что мост будет просто постепенно разрушаться, он обвалился в считанные секунды, подняв столб снежной пыли до самого верха утесов.