Он напрягся в своих путах, пытаясь разглядеть, что его ожидало. С этого расстояния зазоры между лезвиями казались гораздо больше. Но недостаточно широкими для такого положения под углом в сорок пять градусов. А что если он сможет резко переместить вес вперед? В его глазах вспыхнула надежда. Он сможет проскользнуть между страшными лопастями, если ему удастся как-нибудь опустить нос самолета… Минутку… Ведь из сидения вылетела спица… Веса катапультирующегося сидения, если оно ударит вперед, должно как раз хватить. Он ухватился за ручки по обеим сторонам кабины и дернулся вперед со всей силой, на какую был способен.

— Очень вас прошу, прибейте ее к стене, да покрепче. Тогда Александр хоть ее не утащит. А насчет всего остального будьте бдительны: он способен украсть все, что плохо лежит. Я вас предупредил.

Последняя отчаянная попытка, шальной шанс выжить. Но если нос будет опущен вниз, когда он будет проплывать между двумя лопастями, может быть, тогда гравитация и гидродинамика окажутся на его стороне. Конечно, он не физик, не волновой механик, но, черт подери…

Теперь, когда компания медицинских экспериментов в Африке шла по намеченному плану, у «Пуату» появилась новая неотложная задача — добиться, чтобы правительство дало разрешение выбросить на рынок другое чудодейственное средство — от грудной жабы. Единственное препятствие состояло в том, что в Bayer разработали такое же лекарство и оно уже было готово. Следовало любой ценой помешать немцам выпускать его и ускорить процесс раскрутки нашего препарата. Послушать Поля и Гарри, так выходило, что от этого зависит все будущее нашей фармацевтической промышленности. Но и тут, к несчастью, требовалось получить «добро» от Министерства здравоохранения, то есть от Александра, чьи капризы были законом для всех. А он принимал от «Пуату» подарки с поистине королевской непринужденностью, точно бисквит заглатывал, просьбы же пропускал мимо ушей. В этом и крылась его сила: он был абсолютно беззастенчив. Когда я удивлялась этому, он приводил в пример десяток других случаев, еще более серьезных. Никто не мог его ангажировать. Его мораль походила на «новую кухню», в которой чего только ни намешано: клубника, шампиньоны, борьба с безработицей, взятки и защита наших сегментов рынка… В общем, я находила его доводы убедительными. И не требовала слишком многого. Мне всегда нравилась простота. А это был и его девиз: он всегда утверждал, что действует по велению природы. Как животные берут еду там, где находят, так и он хватал добычу, как только представлялся удобный случай. Его цинизм, приукрашенный грамматическими изысками и красноречием, возвышался до степени беззаботной элегантности. У него никогда не возникало сомнений в праве на свое место в этой жизни. Однажды он повез меня на уикенд в Лугано. Излишне уточнять, что там он велел мне ждать его в гостинице, в постели, а сам отправился в банк «Сен-Бернар». Я не уставала дивиться его наглости.

Сидение выстрелило вперед, и Алекс еще раз ударился о переднюю часть обшивки. Шлем снова смягчил отдачу. Он услышал громкий треск, однако воды не было. Только кровь, залившая ему лицо. Он ничего не видел. Ему показалось, что нос немного опустился перед тем, как беспощадная тьма накрыла его.

Полностью потерявший всякие ориентиры, болтаясь в поднимаемом винтами вихре, Алекс внезапно очнулся и увидел оранжевый диск солнца на линии горизонта.

Из Лугано мы полетели вертолетом в Давос, где миллиардеры и министры, которых там как собак нерезаных, собираются раз в год, чтобы поразмышлять о благотворных тайнах либерализма. Все как один круглые сутки говорят по мобильникам или кучкуются в залах, где особо просвещенные личности вещают в микрофон заумную абракадабру, основанную на статистических данных. Беседовать об этике с Александром было так же бессмысленно, как обсуждать армейский устав с Ганди, но какое это имело значение: едва выйдя из кабинета нашего дорогого Хорста, он отправился читать лекцию о морали в политике. Это было очень остроумно и вполне в духе социализма с городским лицом: в конце концов, пусть каждый глотает то, чем его потчуют. Если бы я вздумала протестовать, он попросил бы меня всего-навсего помассировать ему плечи. Мы редко шли дальше этого. С ним мне не требовалось надевать пояс непорочности. Его оргазмы достигали апогея еще на начальной стадии, когда я должна была сказать ему похотливым тоном: «А ну-ка подойди, сейчас я тебя вылижу дочиста». Уж и не помню, почему я произнесла эти слова в первый раз, но впоследствии они стали нашим обязательным «сезамом». И тем лучше. Покончив с этой приятной процедурой, Александр чаще всего ложился в постель с интересной книжкой. Я же, со своей стороны, благоразумно не мешала ему погружаться в чтение, а сама растроганно вспоминала моего тренера из «Royal-Vendôme». Трижды в неделю он приходил ко мне на дом — давать уроки. Стоило ему войти своей походочкой ковбоя, готового обротать норовистую лошадь, как у меня прямо ноги подкашивались. Мы не всегда проделывали упражнения строго по программе, но он не жаловался. Его мораль тоже отличалась приятной гибкостью:

Каким-то непонятным образом он все еще был жив.

— На свете столько всяких вещей, за которые хорошо платят, но которыми совсем не обязательно заниматься.

Он стер кровь с глаз и заметил, что его сильно подбрасывало на волнах, поднятых четырьмя гигантскими мясорубками «Линкольна». Он видел, как удаляется от него покачивающаяся корма авианосца. Сердце так колотилось под ребрами, что, казалось, может пробить грудную клетку. Алекс понял, что нужно как-то выбраться из капсулы, но не мог совладать с трясущимися руками. Он несколько раз попытался пробить обшивку, но ему не хватало координации движений. Лишь с третьего удара он проломил ее.

Например, совсем не обязательно заниматься любовью с политическим деятелем, да и трудно было бы Александру соперничать с моим гимнастом — или с Фабрисом, которого я по-прежнему навещала. И, однако, из них троих я предпочитала именно Александра. Сейчас мне уже непонятно постигшее меня ослепление, но факт остается фактом: я была влюблена. Его голос делал естественными самые серьезные рассуждения, придавал оттенок беззаботности самым едким замечаниям, сообщал глубину самым легковесным мыслям. Все, что он делал, было ясно и логично, лишено чванства и педантизма. Когда я переживала по поводу наших отклонений от норм морали, он заявлял, что вовсе не достаточно быть бедным, чтобы быть честным, а потом с улыбкой пожимал плечами. Его легкомыслие трудно было осудить. Он возил меня на уикенды в свои любимые города: Флоренцию, Венецию, Лондон, Марракеш или Каир. Нас с ним овеивал какой-то неуловимый фимиам веселого, смешливого, нежного сообщничества. Я могла бы говорить о нем часами.

И очень быстро понял, что совершил серьезную ошибку. Капсула кабины тут же начала наполняться водой. В передней части было больше всего свободного места, поэтому вода хлынула туда и капсула накренилась вперед. Она качнулась и начала тонуть. Алекс стремительно шел ко дну вместе с кабиной. Он стал яростно дергать ремни, которыми был пристегнут к креслу.

Именно по его советам и указаниям я отпраздновала новоселье в своей квартире 31 декабря, в канун 1990 года. Деньги текли рекой, я оседлала своего любимого боевого конька — расточительность. Начать с того, что каждому из пятнадцати приглашенных я послала открытку, расписанную от руки одним юным аргентинским гением, который делал зарисовки на всех показах для престижной профессиональной газеты «Gap», писавшей о моде. Эта затея обошлась мне в 15 000 франков. Художник изобразил площадь Дофины, набережную, гостиную, круглую прихожую, столовую, меня — и даже метрдотеля, весьма колоритную личность. Возраст — между тридцатью и пятьюдесятью, ни одной морщины, зато седые волосы и низкий торжественный голос в безупречном стиле XVI (не века, а округа города Парижа), стройная фигура, высокий рост и скорбный вид капеллана, огорченного неприличными выходками своей королевы. Впервые я засекла его на приеме у Клеманс, потом встретила на ужине у Франсуазы Галлимар и хорошенько рассмотрела на вечере у швейцарского посла, куда пришла с Александром. Таких дворецких высшего полета, обслуживающих самые элегантные парижские вечеринки, было всего трое или четверо, но этот нравился мне больше других. При одной мысли о том, что он будет встречать моих гостей, я уже чувствовала себя знатной дамой. Впервые за сто пятьдесят лет наша дворянская частичка обрела смысл. По крайней мере для меня. Ибо ему она явно была безразлична. Какое бы желание я ни высказала, он встречал его брезгливой гримасой. Но между этим неприятием и его словесным выражением лежала целая революционная пропасть, которую он никогда не переходил. Если, например, я велела ему ставить возле каждого прибора по три бокала, он только печально опускал веки, но скорее дал бы вырвать себе язык, чем сказал бы, что их нужно два или четыре. На все мои предложения у него был один ответ:

Футах в тридцати или сорока под водой пальцы последний раз рванули застежки, и он смог освободиться. Алекс выпутался из ремней, оттолкнулся и стал пробираться к поверхности.

— Мы сделаем так, как угодно мадам.

Вынырнув из воды, он услышал громкий треск над головой и увидел повисший в воздухе большой вертолет марки «Морской король». Один спасатель, который уже был в воде, быстро поплыл к нему. Другой стоял у открытого люка вертолета, готовый к прыжку. Исходящий от вертолета поток воздуха нагонял волну, и Алекс ушел под воду, глотнув пару пинт морской воды. Он почувствовал, как спасатель тянет его за комбинезон. И через несколько секунд Алекс снова, отплевываясь, оказался на поверхности, где его тут же накрыло еще одной волной.

Разумеется, он говорил во множественном числе о себе, любимом. Если я при этом не удерживалась от смешка, он обводил меня бесстрастным взглядом, каким удостаивают современную живопись: полная ерунда, но может принести большие деньги. Мой шарм его не пронимал. Эти метрдотели, несомненно, организованы более сложно, чем тренеры по гимнастике. И чем министры. Даже их лексикон и тот нам недоступен. Стоило ему произнести какое-нибудь простое слово, скажем «соус», он тотчас исправлял эту небрежность изысканным термином эрудита, предоставляя вам на выбор «Нантюа», «Субиз», «Прентаньер» или «Сюпрем». И я, конечно, позорно капитулировала. В конце концов он снисходительно показывал мне фотографии своих фирменных блюд. Впрочем, какие там блюда — это была смесь живописи и архитектуры! К примеру, я приняла его «лососину à la Chambord» за цветочную икебану. И это окончательно вывело меня из терпения.

— Мы, кажется, не понимаем друг друга. Я прошу вас организовать чисто дружеский ужин. А вы собираетесь устроить пир по случаю бракосочетания Карла V с Эммой Бовари!

— Господи, сэр! — сквозь гул вертолета крикнул ему спасатель, умудрившись накинуть на него крепкую веревку и закрепить ее у Алекса на груди. — Мы вас чуть не потеряли, когда кабина пошла ко дну!

Изобразив на лице глубокую меланхолию, он снизошел до моего жалкого уровня светской выскочки:

— Да, я знаю!

— Теперь мне все ясно. Мадам желает встретить Новый год с меню Великого поста.

— Вы что, с ума сошли, сэр? Какого черта вы пробили обшивку?

Ох, с какой радостью я бы поколотила его! Но делать нечего, я заставила себя продолжить переговоры. И — хвала моей выдержке! — они увенчались успехом: на закуску он милостиво согласился подать паштет из утиной печенки-торшон с салатом и маринованными фруктами, потом желе из морского гребешка с креветками, за которым следовал каплун «Демидофф», вернее сказать, курица, тушенная с овощами и трюфелями. Но, уж будьте уверены, не простая курица: послушать, каким тоном он о ней говорил, и казалось, будто эта пернатая живность воспитывалась не на пошлом птичьем дворе, а по меньшей мере в иезуитском коллеже. Вообще, все, что исходило из уст моего метрдотеля, принимало масштабы антологии. Все, но не десерт. Тут он держался как скала:

Хок выплюнул последнюю порцию соленой морской воды, которую мог выдавить из своих горящих легких, потом повернул голову и улыбнулся. Его спаситель был совсем еще ребенок, ему было не больше двадцати. Петля у Хока на груди натянулась, когда его стали поднимать наверх, сначала медленно, потом быстрее, к зияющей пасти «Морского короля».

— Сладости в конце трапезы придуманы для того, чтобы удержать за столом детей. К счастью, здесь их не будет. Это момент, когда господа мужчины, разогревшись от блюд и вин, хотят интимнее пообщаться с дамами. Поэтому следует подать что-нибудь легкое и необременительное. Например, шербет или фруктовое мороженое.

— Никогда не трогайте обшивку! — снова крикнул ему парнишка.

Он не любил детей, он называл еду «блюдами», а когда я осмелилась предложить на десерт меренговый торт, обозвал его «живописным, конечно», но уже десять лет как вышедшим из моды. Я сдалась, я больше не могла оспаривать его вердикты. Сопротивление было бесполезно. Стоило мне подвергнуть сомнению его выбор вин, как он самым что ни на есть аристократическим тоном поставил меня на место:

— В следующий раз не буду, — крикнул ему Хок. — Попытаюсь запомнить, что этого нельзя делать!

— Если мадам соблаговолит проводить меня в свой погреб, мы выберем вина вместе с мадам.

Никакого погреба у меня, конечно, не было. Так что я выкинула белый флаг, а он представил мне свой список: розовый «Дом Периньон» 1982 года, белое «Мюзиньи де Вогюэ» 1982 года, «Шато-Латур» 1985 года. Но прежде всего мне надлежало купить графины.

— Иначе ваши друзья сочтут наши вина не заслуживающими декантирования[53].

33

Он предложил мне проехаться с ним в Baccarat, а также в Christofle, поскольку нам требовались еще и бокалы, и столовое серебро, и канделябры, и так далее… Он все брал в свои руки, не считая рук двух ассистентов (один на кухне, второй в столовой, а сам он будет встречать гостей и руководить их обслуживанием). Главное, чтобы я не проявляла никакой личной инициативы:

Эмброуз Конгрив подошел к дому двадцать один по Пятьдесят второй улице, пребывая в радужном настроении. А почему бы ему и не быть в прекрасном расположении духа? Он ведь собирался поужинать в клубе «21», его самом любимом месте, с лучшими во всем Нью-Йорке напитками. Спокойная прогулка по Пятой авеню при мягком свете луны была бесконечно приятной. Он здесь удобно устроился, поселившись в милом угловом номере в «Карлайле» на перекрестке Семьдесят шестой и Мэдисон. В номере было много уютного ситца и очень мягкая мебель. А еще его ждал огромный букет гортензий.

— Я сам доставлю вам стулья. Очень простые, современные, черные стулья. Никакой фальшивой позолоты, завитушек и поддельного пунцового бархата: это нарушит идеальный стиль вашего интерьера.

Благоухающий голубой конверт из цветочного магазина на Парк-Авеню был теперь надежно спрятан в кармане жилета Эмброуза. С чтением открытки можно и подождать. Главное, он знал, от кого эта открытка. И этого было вполне достаточно.

Ага, наконец-то прозвучал комплимент! Я еле удержалась, чтобы не попросить его повторить. Теперь я могла сполна рассчитаться с ним за все его выкрутасы:

Эмброуз приберег открытку на потом. Он предвкушал, как закажет холодный мартини, а потом прочтет, что она ему написала, пока будет стоять у бара и ждать. Он специально пришел пораньше. Ему нужно было время, чтобы как следует посмаковать записку Дианы вместе с мартини.

— Перед тем как вы спросите имя декоратора у богатой выскочки, каковой я выгляжу в ваших глазах, хочу сообщить, что всю свою квартиру я оформила сама. Я довольно требовательна — надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду. Так что желаю вам оказаться на высоте ваших аристократических притязаний.

— Добрый вечер, мистер Конгрив, — произнес вежливый господин, стоящий у входа в обеденный зал. Он протянул руку, когда Эмброуз вошел в знакомую комнату, до отказа набитую моделями катеров, самолетов и другими спортивными аксессуарами, подвешенными к потолку. — Приятно снова видеть вас здесь.

Он все понял, он все одобрил, он обещал, что все пройдет безупречно, — и сдержал слово. Фальшивые нотки донеслись с другой стороны. Со стороны гостей.

Фабрис согласился играть роль хозяина дома, мой отец изобразил старого просвещенного сеньора, приехавшего на денек из своих владений, а моя мать, в черном костюме от Yves Saint Laurent, преподала всем гостьям урок элегантности: строгая цветовая гамма, скупые жесты, четкий силуэт. Даже Герьерша на сей раз забыла выпустить когти и подошла ко мне с похвалами в ее адрес. Впрочем, она тут же отыгралась, наговорив гадостей о Клеманс:

Конгрив тепло пожал протянутую руку. По его мнению, Брюс Снайдер был душой и сердцем легендарного ресторанчика. Высокий, красивый мужчина с зачесанными назад волосами, в безупречно скроенном костюме умудрялся сочетать в себе элегантную утонченность Нью-Йорка и легкость манер, которая являлась неотъемлемой частью его оклахомского воспитания.

— Похоже, она решила, что вы даете костюмированный бал. Ну вылитая Шехерезада! Бедняжка, она носит туалеты от Lanvin как тряпки из Катманду.

Именно Снайдер поддерживал огонек клубной атмосферы; именно он распоряжался порядком социального расслоения в священных стенах. Он и только он решал, будете вы сидеть на одной из почетных скамеек в зале или отправитесь «в ссылку» за барную стойку. Но Эмброуз знал, что в отличие от многих людей его уровня власти Снайдер носил свою мантию легко и с искренним добродушием.

Клеманс не везло, для нее это был явно несчастливый день. И однако она находилась в приподнятом настроении. Моя квартира вдохновляла ее на острословие.

— Я жду одного человека, Брюс, — сказал Конфив. — Я пришел рановато, и меня мучает жажда. Может, я сначала перехвачу чего-нибудь холодненького в баре.

— Ни телевизора, ни бара, ни занавесей… Вы уверены, что действительно живете здесь?

— Прекрасная идея. Я оставил вам столик в углу, сможете занять его, когда будете готовы, — ответил Снайдер. — Что привело вас в Нью-Йорк, главный инспектор? Дела? Или решили немного отдохнуть?

Как правило, ее высказывания представляли собой пустыню мертвящей скуки, которую изредка пересекали караваны банальностей. Так что, услышав от нее столь остроумное замечание, я рассмеялась от чистого сердца. Но тут она решила закрепить успех:

— И то и другое. Лично у меня сегодня вечером на повестке два пункта, Брюс. Ваш восхитительный лобстер и этот старый стреляный воробей Мариуччи. Наверное, я стану чем-то вроде жаркого из креветок, омаров и мяса.

— Вы как будто готовитесь к жизни в тюрьме, ей-богу!

Почему она произнесла это слово? Поль испепелил ее взглядом и сказал вымученным голосом, с расстановкой и сдержанной яростью, словно медленно давил каждый звук гусеницами танка:

— Ну, он не такой уж и грозный, — с улыбкой отозвался Снайдер. — На самом деле он здесь только позавчера был со своей внучкой. Они отмечали ее день рождения.

— Ради всего святого, ты не могла бы заткнуться хоть на пять минут?

— Мучи по свечам не стрелял?

Атмосфера мгновенно накалилась, но тут, к счастью, подоспел Гарри. Обычно он, как и я, обожает наблюдать за чужими ссорами и никогда не упускает случая добавить щепотку перца в кипящий котел страстей. Но сейчас он изменил своему правилу — обнял Поля за плечи и громким смехом выправил ситуацию. В этом и была его сила: если Поль любил грубо демонстрировать свою власть, Сендстер ею забавлялся, точно любимой игрушкой. Позже, когда первый воспринял вызов следователя Лекорра как трагедию, второй увидел в нем обыкновенное препятствие, которое следует преодолеть шутя. Он потащил своего шефа к метрдотелю, чтобы выпить за их грядущие победы. Этот скромный провинциал не собирался мешать нашим жизням струиться мирным потоком меж золотоносных берегов.

Снайдер снова рассмеялся и прошел к бару вместе с Эмброузом. — Мы просим его оставлять пистолет на входе. Крикните мне, когда будете готовы сесть за столик.

Моя мать, ни сном, ни духом не ведавшая о наших тревогах, подошла к Гарри. Ее любовь к нему стала еще горячее. Как обычно, она начала с того, что пригласила его провести несколько дней на острове Монахов, и взяла Поля в свидетели природных красот Бретани. Но Гарри с милой улыбкой пресек ее поползновения:

— Дорогая Мари, я ведь уже говорил вам, что боюсь холода. Самое страшное мое зимнее воспоминание — это август-месяц, который я провел однажды в Бресте. Я предпочитаю любить Бретань издали.

Эмброуз заказал очень сухой неразбавленный «Сапфир Бомбея» и вытащил из кармана маленький светло-голубой конверт. Он был того же цвета, что и гортензии, которые Диана послала в «Карлайл». Эмброуз заметил, что у него дрожат руки. Мартини появился, как по мановению волшебной палочки, и он опустил конверт, чувствуя, что ему нужно выпить, прежде чем он сможет его открыть. С ним и вправду творилось что-то неладное, подумал Эмброуз… Что-то он совсем расклеился и…

Мать восторженно принимала каждое его слово; иногда я даже задаюсь вопросом: уж не ждала ли она, что он начнет заигрывать с ней? Прожив сорок лет в браке с безупречным и высокообразованным джентльменом, она учуяла под бесцеремонностью Гарри пикантный антиконформизм и буквально упивалась им. Взяв Гарри под руку, она повела его знакомиться с «ее зятем, очаровательным молодым человеком». Фабрис прекрасно играл свою роль и в высшей степени любезно и непринужденно держался с человеком, который похитил у него жену. Он обладает счастливым даром везения: дождь никогда не застает его врасплох, и, где бы он ни оказался, его всюду ждет убежище от невзгод. В своем простом, прямого покроя, смокинге и белоснежной рубашке он выглядел стройным, то серьезным, то улыбчивым, ангелом, для которого жизнь — всего лишь забавный спектакль. Неторопливо и тщательно строя фразы мягким, певучим, близким к шепоту голосом, он завел долгую беседу с Гарри, который, напротив, говорил уверенно, энергично и напористо. Увидев, что они смеются, я подошла. Как всегда, у Гарри нашлось для меня готовое объяснение:

Ему на плечо легла большая мясистая рука.

— Прекрасная мысль — собрать нас здесь. В Париже самое важное — место встречи. В этой квартире, с этими гостями ваш супруг просто не может не быть очаровательным. Он дал вам свое благословение на уход, а мне — отпущение грехов за участие в этом.

— Привет, морячок, первый раз в Нью-Йорке?

— Ну я не столько великодушен, сколько труслив: терпеть не могу ссор, — поправил его Фабрис. И продолжал: — А потом, я ведь по-прежнему вижусь с Ариэль. Это моя слабость, я предпочитаю разделить с другим вкусный пирог, нежели глодать свою корку хлеба в одиночестве. По крайней мере в настоящее время.

Детектив, капитан Джон Мариуччи, которого его многочисленные друзья, живущие в метрополисе, называли Мучи, а также известный под другими менее лестными кличками в кругу бандитов, которых он отправил за решетку, когда-то очень успешно сотрудничал с Эмброузом в расследовании нескольких дел. Сейчас все они стали историей. Мучи был чуть выше пяти футов ростом, подтянутый, с густыми черными усами и кожей терракотового цвета. Его аккуратно подстриженные волосы прорезала седина, но она его совсем не старила, а наоборот, словно сглаживала острые углы.

Эта смесь цинизма и завуалированных угроз не могла не понравиться Гарри. В ответ он процитировал Фабрису изречение фон Мольтке, которым восхищался: «Самое хорошее объяснение — то, которое можно при желании истолковать превратно». Они охотно поболтали бы еще, но я увела от него Фабриса: пришел издатель из «Альбен Мишель», с которым я подружилась еще со времени ужина у Поля; его сопровождала все та же по-прежнему сногсшибательная куколка. По-видимому, никто не растолковал ей, что 31 декабря приходится на зиму, и ее полураспахнутое белое парео открывало взорам присутствующих тоненькие трусики-стринги. На нее уставились все мужчины, включая даже метрдотеля, который откупоривал бутылки шампанского с величавым видом Моисея, высекающего на скрижалях Господни заповеди; однако я предложила этот трофей моему любящему супругу. Едва я представила Фабриса как хозяина агентства «Стиль», как девушка обвела его плотоядным взглядом кошки, увидевшей золотую рыбку. Фабрис предусмотрительно объявил, что на приемах он о «бизнесе» не говорит, но она прервала его мяукающим голоском, тягучим, как ее стринги:

— О, прошу вас, не надо плохих новостей. Я для них слишком легко одета. Я хочу слышать только приятные вещи. Расскажите мне о себе. Я вся внимание.

Эмброуз сунул записку Дианы обратно в карман жилета и пожал руку мужчины, стараясь не морщиться от боли. У Мучи было самое крепкое рукопожатие из всех знакомых Эмброуза, за исключением разве что Стокли Джонса, но Стокли по крайней мере умел себя сдерживать.

Дело было сделано, теперь она не выпустит Фабриса из коготков. Он явно не рисковал заскучать. Я оставила их наедине, поскольку должна была встретить новых гостей: двое других моих мужчин, Александр и Ромен, по чистой случайности явились одновременно. На полпути к ним меня перехватила Герьерша. Приход нашего тренера по гимнастике поверг ее в шок. Но она не собиралась упускать добычу:

Он повернулся к бармену:

— Если я правильно поняла, вы сегодня вывели на смотр вашего мужа, официального любовника и тайного. Вы не против, если я займусь юным Роменом? Обычно у меня ломит поясницу от одного только звука его имени, но ради вас я готова пожертвовать собой…

— Еще два, пожалуйста, и распорядитесь, чтобы их принесли нам.

— Ладно, инспектор, — сказал Мариуччи после того, как они уселись и он в один присест заглотил половину бокала. — Давайте пропустим погоню и перейдем сразу к развязке. Знакомство сможем возобновить позже. Что ты делаешь в моем городе и как я могу тебе помочь? Женщины, столик у Рао, что нужно устроить?

Почему бы и нет?! Я не путаю добродетель с правом собственности, и он мне не принадлежит. Я улыбнулась, она тоже, и я подумала: а не сделала ли она подтяжку? Ее зубы так и вылезали наружу, даже когда она держала рот на замке. Желая соблюсти приличия, Александр привел с собой знакомую, Элизу де Сейрен, руководительницу отдела культурных связей из Министерства иностранных дел. Эта шестидесятилетняя дама, тощая, как скелет, и приветливая, как тюремная камера, тоже посещала Health Club в «Royal-Vendôme», где одержимо крутила педали тренажера, видимо, надеясь — мало ли что! — в один прекрасный день сравняться красотой с Венерой Милосской. Ромен считал ее воплощением стервозности: она всегда опаздывала на занятия, но сама не желала ждать ни секунды. Она же, со своей стороны, обращалась с ним как с лакеем и, увидев его здесь, обмерла от изумления, хотя скорее дала бы отрезать себе язык, чем обнаружить свои чувства. Эти старые аристократки с набережной Орсе умеют мастерски сочетать врожденный эгоизм, благоприобретенную элегантность и замаскированные предрассудки. Александр, безразличный к переживаниям своей спутницы, уже покинул ее и устремился к Сендстеру. Они оба явно начали праздновать Новый год еще в министерстве. Он был навеселе.

Эмброуз улыбнулся и отпил глоток из бокала.

— То что вы не в смокинге — ладно, бог с вами! Но что это за пиджак со шлицей! Для приемов годятся только пиджаки без шлицы. А ваши рукава! Они слишком длинны, из-под них не видны манжеты. Зато орден Почетного легиона сразу лезет в глаза. Хотя в вашем возрасте неприлично выставлять напоказ тоненькую ленточку. Розетка и та смотрелась бы лучше…

— Ты когда-нибудь слышал о парне по имени Наполеон Бонапарт? — спросил он.

На людях ему обычно очень нравилось третировать Гарри, хотя это была всего лишь комедия: три рюмочки спиртного, и маски падали. Впрочем, и сам Гарри, уже сильно распалившись от алкоголя, женского общества, огня в камине, роскошного интерьера и праздничной атмосферы, парировал его выпад в том же едком, убийственном тоне:

— Да, кажется, что-то припоминаю. Коротышка. Француз, по-моему. Все время руку закладывал за пиджак, как будто онанизмом занимался.

— Я и не знал, что вы так хорошо разбираетесь в пиджаках. На мой взгляд, вам бы следовало скорее специализироваться по доспехам.

— Точно, это он.

Александр вопросительно вздернул брови, выражая непонимание. Но Гарри, с саркастическим видом старого лорда, которого просто так не возьмешь, тут же сбил с него спесь:

— Он вам досаждает, инспектор?

— Вы накопили столько работы для следственных органов, что вам в конце концов потребуется непробиваемый панцирь.

— Ну, да, можно и так выразиться.

— Да я ему задницу надеру.

Ну что на это скажешь — оставалось только рассмеяться. Александр хлопнул Гарри по плечу, притворно возмутился его остракизмом в отношении класса политиков и, отказавшись от боевых действий, отошел к моей матери, чтобы позлословить о депутате, представлявшем ныне в Национальном собрании наш избирательный округ. Он мог и не стараться: мать и без того стояла за него горой, и они шептались, как парочка зловредных колдунов, до тех пор, пока Поль не отвел его в сторонку. Мой отец тоже усердно играл свою роль: он увел Элизу де Сейрен в переднюю и прочел ей там небольшую лекцию о своем любимом Лесюэре. В общем, все шло чудесно, в половине одиннадцатого мы наконец пошли к столу, и в этот момент явились последние гости — Оливье, лучший друг Фабриса и его компаньон по агентству, и две их помощницы, Флоранс и Жеральдина, пикантные и в высшей степени декоративные сексапилочки.

— Поэтому мы здесь.

Близость Консьержери, видимо, настолько повлияла на моего метрдотеля, что столовая производила сильное впечатление: она еще с порога выглядела как похоронная часовня. Стол был похож на алтарь, ужинали мы при свечах — их было десятка два, и они освещали всю комнату. От них струился аромат не то ванили, не то ладана. В камине уютно потрескивал огонь. В общем, все это напоминало фоторазворот в журнале «Вог Декорасьон». Мы с Фабрисом сидели, по французской традиции, в середине стола, друг против друга; справа от меня находился Дармон, справа от Фабриса — Герье. Мои родители занимали места по английской традиции каждый в конце стола; справа от матери расположился Гарри, справа от отца — Элиза де Сейрен. Ну а гости помоложе и посексуальнее служили связкой между свадебными генералами. На настоящих парижских ужинах каждому мужчине надлежит беседовать со своей соседкой то справа, то слева — иными словами, вежливо скучать и слово за слово постепенно приближаться к десерту. Здесь ничего такого и в помине не было. Слегка переутомленные истекшим годом и сильно подогретые моим долгим аперитивом, гости быстро забыли о хороших манерах и завязали живой, в высшей степени непринужденный общий разговор. Даже Герьерша, обычно ускользавшая от вопросов, как угорь, только бы не сказать о себе лишнего, пустилась на откровения и во всеуслышанье объявила, что ее ужасно волнует Силиконовая долина, а в доказательство прижала руку к груди. Да и остальные гости в подпитии шумели и перекрикивали друг друга. Исключение составлял один лишь Поль — поистине оазис безмолвия среди нашего гомона. Неужели ему уже виделся на светлом небосклоне закат его блестящей карьеры? Во всяком случае, он страшно нервничал и цеплялся к Александру. Решив излить свое мрачное настроение в праведном гневе, он принялся называть фамилии министров, словно уже составлял проскрипционные списки: Кьежман, Ланг, Дюма, Русселе… В конце концов Александр поинтересовался, к кому он причисляет себя самого — к победителям или побежденным? Поль явно ожидал, что к нему отнесутся с большим сочувствием. Видимо, он надеялся, что его выслушают с бережным вниманием, как человека, перечисляющего симптомы своего рака. Сидя на светском ужине в Париже, он грезил наяву. Когда он объявил, что скажет следователю всю правду и ничего, кроме правды, Герье разразилась хохотом:

— Ладно, Эмброуз, выкладывай. Только давай сначала закажем стейк. Кстати, я угощаю, моя очередь. Последний раз, когда я был в Лондоне, платил ты. — Эмброуз не стал оспаривать ни выбор блюд, ни порядок оплаты. Они были на территории Мучи, и ему было лучше знать. Мариуччи махнул официанту и сообщил ему, что меню им не понадобится, они сразу сделают заказ. — Два нью-йоркских стейка с кровью, картошку фри и два салата «Сансет» с заправкой «Лоренцо».

— Попробуйте сделать обратное, часто это дает гораздо лучшие результаты. У лжи быстрые ноги, она успевает обогнуть всю землю еще до того, как ее нагонит правда.

— Так что ты там говорил насчет Наполеона?

Поль позеленел: над ним насмехаются! Мне показалось, что он сейчас встанет и уйдет. Но тут сидели Гарри, Александр и издатель, и он сдержал свои эмоции до конца ужина, хотя больше не произнес ни слова. Когда все вернулись в гостиную, он взял Клеманс под руку, и они удалились.

— У него был сын. Об этом мало кто знает.

Я не придала этому значения. И напрасно. Адская машина уже была запущена, а мы вступали в бой с разрозненными силами.

— Я как раз из таких.

Глава XII

— Суть в том, что у императора есть потомки. Я здесь из-за человека по имени Люка Бонапарт, одного из прямых потомков Наполеона.

Но, пока суд да дело, праздник продолжался. Клеманс уговорила меня слетать на «Конкорде» в Нью-Йорк — за покупками. Вернувшись оттуда, я уехала на уикенд в Лугано с Александром. Архитектор из ваннского департамента архитектурных памятников переделал деревянную лестницу Кергантелека в каменную. Я устроила себе каникулы на Сейшелах в компании своего тренера по гимнастике. Моя мать создала еще два акционерных общества в Лозанне. Так все и шло. В течение полутора лет мое существование во всем уподоблялось беззаботной жизни миллионеров. Один только Гарри поддерживал меня в боевой форме. Александр медлил с разрешением на выпуск новых медикаментов, и «Пуату» охотно прибегла бы снова к моей помощи. Излишне объяснять, что об этом и речи быть не могло: мне хватило бы моих денег на тысячу лет вперед, но на тысячу лет сладкой жизни, а не работы. И, когда я посылала Гарри подальше, он мрачнел как туча. Обычно он обрушивал свой гнев на Александра. Почему? Потому что тот желал, чтобы «Пуату» жертвовала деньги новой Опере на площади Бастилии, которую любил посещать. Его каприз приводил Гарри в ярость:

— Ах, да. Новый глава Франции или что-то вроде этого.

— Кому, к дьяволу, нужен этот идиотский балаган, эти картонные декорации, эти пузатые гении тенора с их итальянскими завываниями! У Оперы, видите ли, средств не хватает! Ну так пусть плачется на бедность педикам и старым козам, которым по вкусу весь этот китч. Ведь платят же богачи в ресторанах, и платят щедро. Почему бы им не подкинуть деньжат и Опере?!

— Именно, мой мальчик. Он создает очень серьезные проблемы для наших с тобой стран.

Ответ простой: потому что командовал здесь Александр. Всякий раз как Гарри заводил речь о том, что больные грудной жабой рискуют погибнуть от немецких медикаментов, министр отвечал, что они потолкуют об этом после того, как он увидит на сцене «Тоску», «Травиату» или еще какой-нибудь бенефис очередной примадонны. Честно говоря, я любила посещать оперу примерно так же, как ждать, когда высохнет побелка на стене. Тем не менее я относилась к этой вечерней лирической повинности как истинный философ. Я, но не Гарри. Он уже перерос возраст, когда в обещания верят как в Деда Мороза. Нынешний режим стал ему ненавистен. Теперь он вешал всех собак на Миттерана:

— В таком случае он покойник. Хочешь вина?

— Ну и жулик! Первые семь лет — для избирателей, вторые семь — для друзей. Отныне все продается. Пустить эту змею подколодную в Елисейский дворец — все равно что козла в огород. Подумать только: эта банда смогла убедить народ, что лишь она и способна отличить добро от зла! Нет, Франция — просто страна дебилов.

— Безусловно.

В конце концов он со скрытой яростью тащил меня в Оперу, где в антрактах, встречаясь с Александром, начинал расшаркиваться перед ним. Мой милый любовник с садистским наслаждением заставлял Гарри хвалить представление и упивался его комплиментами, как младенец материнским молоком. Но однажды Гарри не выдержал и сорвался. И дела сразу пошли под откос.

— Я закажу замечательное бароло. Или барбареско. Любое вино, которое называется на букву «б», это хорошее итальянское вино. Я уже говорил тебе это, да? Расскажи мне поподробнее об этом парне Бонапарте.

— Он убил своего отца. В Париже, примерно тридцать пять лет назад. Спецы из Лэнгли наткнулись на старое дело, когда копались в его биографии. Потом посмотришь, оно у меня с собой. Вообще-то, я здесь по личной просьбе директора ЦРУ Патрика Келли.

Это случилось в большом фойе Оперы Бастилии. Мы пришли послушать два первых акта «Нормы» с Монтсеррат Кабалье — два центнера жира в роли соблазнительной друидессы. Дармон, как обычно, прохаживался от группы к группе, улыбаясь направо и налево, пожимая руки, отходя в сторонку то с тем, то с другим. Даже в быстром темпе все эти светские любезности занимали немало времени. Каждый хотел использовать свой шанс. Париж обожает благосклонность министров. И ускользнуть от просителей невозможно. Дармона перехватил, можно сказать, налету, хроникер из «Фигаро Магазин»; он вел увлеченную меломанскую дискуссию со своим коллегой-журналистом, автором передовиц в «Нувель Обсерватер», который соглашался с ним по всем пунктам, а особенно в том, что их статьи никоим образом не должны отражать это трогательное единство мнений. Александр не доверял ни тому, ни другому. Вернувшись к нам, он излил свою желчь:

— Так, значит, ты знаешь, что меня повысили?

— Нет. И какой же высокий пост ты теперь занимаешь?

— Как подумаю, что эта парочка газетных аристократов возглавляет крестовый поход в защиту общественной морали, просто плакать хочется. Париж — мировая столица философствующих халявщиков. Мы должны слушать их рассуждения о демократической бдительности, а они тем временем не пропускают ни одного светского приема, ни одной оперной премьеры, не сходят с телеэкранов и жируют за счет государства. До чего же мне осточертели эти «совестливые» господа: их шоферы развозят своих хозяев по всем тусовкам, где пахнет деньгами, а мне приходится вместо того, чтобы наслаждаться музыкой, ублажать их речами об Ираке и Сараево. Но уж будьте уверены: когда этих бульдогов принимаешь с глазу на глаз, они тут же превращаются в ласковых пуделей. Предел их мечтаний — чтобы Дядюшка пригласил их в свой очередной официальный вояж.

— Ну вот, а говорят, ЦРУ все знает. Я теперь старший представитель полицейского департамента Нью-Йорка в Федеральном комитете по антитеррористическим действиям. ФКАД. Так что я теперь и сам вроде как поганый федерал. Но в моей команде все ребята — настоящие полицейские. В каком районе Парижа произошло убийство?

Гарри соглашался с каждым словом Дармона: он был идеальным собеседником для того, кто упражнялся в цинизме. Однако ему нравилась и роль адвоката дьявола, и он, к великому моему удивлению, заступился за обоих «мыслителей» из «ФигМага» и «НувОбса», процитировав Бенжамена Констана[54]: «Живи как можешь, суди как должно». Этот всплеск эрудиции не входил в его обычный репертуар, Александр и тот поперхнулся от неожиданности:

— У могилы Наполеона, в 1970 году.

— А я-то думал, вы читаете только свои банковские отчеты.

— Свидетели есть?

Гарри, конечно, воспринял этот комплимент как пощечину своему самолюбию и, будучи неотесанным мужланом, тут же ответил знатной оплеухой. Но, разумеется, не самому Александру, а бедняжке Монтсеррат, которую изничтожил одной фразой:

— Да. Как минимум двое. Парень по имени Бен Сэнгстер. И его деловой партнер Джо Бонанно. Оба американцы.

— Я боюсь за нее: она так пылко поет, что того и гляди сожжет дотла весь свой жир.

— Ты меня разыгрываешь, наверное.

Как и следовало ожидать, Александр счел эту грубость посягательством на честь королевы вокала. Его снобизм сдавал позиции медленнее, чем социалистические принципы. Он легко терпел сомнения в искренности своих политических убеждений, но не в культурных вкусах. Он и глазом не моргнул бы, слушая нападки на Миттерана, но стоило хоть чем-то задеть одну из его любимых оперных див, как он ставил дерзкого на место едким, как кислота, тоном:

— Уверяю тебя, Мучи, у меня и в мыслях нет тебя разыгрывать.

— Это вам не Джонни Холидей на стадионе Парк де Пренс. Здесь микрофонов не ставят. К счастью для нас, кроме матчей МО[55] и «Тур-де-Франс» в жизни есть и другие удовольствия. Но вы, англичане, никогда ничего не смыслили в музыке. Даже ваш Гендель и тот был немцем.

— Бенни Сэнгстер и Бонни Джонс, как же. Я помню этих парней, я их обоих за решетку отправил. Да, кажется, припоминаю, на суде говорили, что провернули какое-то дело в Париже. Что-то, связанное с союзом Корсики. Ты много о них знаешь?

И, переведя дыхание, он медленно, словно высказывал давно назревшую мысль, добавил:

— Не очень. Ты гораздо больше сможешь почерпнуть из материалов дела.

— Вам следовало бы меньше пить.

— Расскажи мне, что ты знаешь о «Корсике».

Я испугалась, что разговор зашел слишком далеко. Кому понравится такое оскорбительное обвинение на людях! Но многочисленные враги Гарри давно уже ставили ему в вину пристрастие к алкоголю, и у него было заготовлено несколько удачных ответов. Оставалось только выбрать в своих закромах самый подходящий:

— Когда генералы Линкольна обвиняли Гранта[56] в алкоголизме, президент всех их посылал подальше, рекомендуя пить то же виски, что и он. Принимая во внимание все услуги, которые я вам уже оказал, вам следовало бы внять этому совету. Я охотно назову вам марку своего любимого бренди, и вы сможете подарить мне бутылку. Или даже целый ящик.

Дело явно пахло скандалом. Дармон вышел из себя:

— Французская мафия. Очень жестокая организация.

— Когда настанет ваш черед явиться на допрос к следователю Лекорру, расскажите ему о Гранте и Линкольне: XIX вам очень идет — я имею в виду не только век, но и округ тоже[57]. И еще: мне не нравится ваш тон. Вы забыли, с кем говорите. Как бы вам не пожалеть об этом.

Старше, чем Сицилианский союз. Возникла на Корсике, где родился Наполеон, как тебе прекрасно известно. В шестидесятые-семидесятые годы корсиканский синдикат проворачивал серьезные операции здесь, на Восточном берегу, в основном контрабанда и наркотики. Иногда они работали на европейские корпорации так же, как якудза работает на японских бизнесменов. Корсиканский союз — единственная мафиозная группировка с собственной политической программой.

На что Гарри ответил с полнейшим хладнокровием:

— Политической?

— Ага, теперь вы мне угрожаете. Неужели вы решили опуститься до моего уровня?

— Да. Они финансировали и организовывали террористические атаки на корпорации, отказывающиеся переходить на евро. Именно на этом наш мальчик Бонапарт и сделал себе имя. Тогда американские семьи сильно враждовали между собой.

Разозлившись на то, что последнее слово осталось не за ним, Александр повернулся к Гарри спиной и, не попрощавшись, потащил меня прочь, забыв, что я пришла не с ним, а с его противником, и объявив, что у Гарри слишком дурной вкус, чтобы быть моим кавалером. Он был прав, но дурной вкус меня забавляет. Я попыталась выправить ситуацию:

— Понятно.

— Сама жизнь отличается дурным вкусом.

— Сэнгстер и Бонанно все еще за решеткой? — спросил Конгрив.

— Может быть, — согласился Александр, — но это не причина, чтобы завоевывать первую премию по дурновкусию.

— Да нет, насколько я знаю, вышли. По-моему, они получили от десяти до пятнадцати или около того.

Эта острота развеселила его (он повторял каждое свое удачное словцо раз по десять) и настроила на снисходительный лад. В общем-то, ему не хотелось ссор. И он неожиданно отослал меня назад, к Гарри, чтобы успокоить его. К счастью, тот догадался меня подождать, и мы с ним вместо того, чтобы терпеть до конца душераздирающие вопли Нормы, отправились ужинать в ресторан. На сей раз ничего грандиозного — всего лишь «Гранд Марш», обычное заведение на площади Бастилии, рядом с Оперой. Пять минут спустя он уже забыл о размолвке с Александром. Его беспокоила только его нервозность:

— Я очень хочу поговорить с ними обоими.

— Мне наплевать, что он держит меня за алкаша, я не обижаюсь. Да ему и не удастся меня обидеть, поскольку он никем, кроме своей персоны, не интересуется, он не способен нащупать у человека болевую точку. Но зато меня очень волнует его обидчивость. Он ослеплен собственным величием: корона съехала ему на глаза и застит свет. Если «его превосходительство» вызовут к следователю Лекорру, боюсь, он расколется на первой же минуте.

— И когда именно ты хочешь провести эту милую беседу?

Лекорр уже дважды вызывал к себе Поля. К великому изумлению генерального штаба «Пуату», этот чиновник дал ход анонимным письмам. Гарри пыжился, стараясь не принимать угрозу всерьез:

— Ты сможешь их найти?

— Мы заключаем контракты с десятками стран. Всем известно, что эта процедура сопровождается выплатой комиссионных. И вот этот борец за законность начинает расследование, опираясь на обвинения какого-нибудь паршивого клерка, уволенного за некомпетентность. Это ни на что не похоже. Мы просто опередили принятие закона — в конце концов он будет утвержден, как это произошло с контрацептивами, абортами, отказом от военной службы по религиозным соображениями и прочим. И выплата комиссионных тоже будет узаконена.

— Я могу найти кого угодно, Эмброуз. Когда тебе будет удобно проинтервьюировать двух уголовников?

Он сидел, удобно развалившись в кресле и посмеиваясь. Казалось, эта неожиданная судебная каверза его забавляет. Он даже не думал считать следователя Лекорра своим врагом. Он видел в нем партнера, с которым ему предстояло сыграть долгую интересную шахматную партию:

— Сегодня вечером будет просто идеально.

— В любом случае мы выиграем. Если нам не удастся похоронить дело, мы пустим этого господина по ложному следу. Поверьте мне, у меня достаточно запасных ходов, на которые наше правосудие клюнет как миленькое. Ну а уж пресса…

— Значит, и вправду надвигается какой-то кризис?

По-моему, «Пуату» и ее чудодейственные препараты слегка повредили ему мозги: он воспринимал любую свою инициативу как надежно апробированную вакцину. Решив проверить его первичные реакции, я спросила, что он будет делать, если правосудие заинтересуется им самим. Но его такие пустяки не смущали.

— Как всегда, капитан, — сказал Эмброуз. — История, как однажды заметил Герберт Уэллс, это вечная борьба образования с катастрофой. Сейчас катастрофы впереди на два корпуса.

— Я, моя милая, ровно ничем не рискую. Это когда вашим дружкам Полю и Александру подставят ножку, их тут же затопчут. А меня поддержат минимум полсотни добрых душ. «Пуату» действительно идет впереди в разработках вакцины анти-СПИД. А я тот самый сейф, где хранятся научные данные этой группы. Пара-тройка дискет с информацией, и я позволяю нашим конкурентам выиграть месяцы работы и миллиарды долларов. Уверяю вас, американские лаборатории прекрасно сумеют защитить меня от преследований. И правосудие нескоро добьется мандата на арест и выдачу старины Гарри. Если же дела пойдут скверно, уеду на Мальту. А потом начну путешествовать. Знаете, у холостяков, живущих за счет фирмы, имеются кое-какие заначки. Я стану туристом. В моем возрасте это вполне естественно.

Мариуччи, улыбаясь, смотрел на него.

— Пойду позвоню. Это не должно занять бол ьше пяти минут. И не вздумай притрагиваться к стейку, пока я не вернусь.

Упиваясь собственным апломбом, он заказал себе огромное блюдо морепродуктов, затем толстенный шатобриан[58] по-беарнски, а к ним бутылку белого «Сансерра» и бутылку красного. Трапеза грозила затянуться часа на два, не меньше, а пока что он начал оглядывать меня так, словно я была из шоколада. Он облизывался от удовольствия, заранее предвкушая все гадости, которые собирался мне наговорить. Господи, и до чего же он был тучен! Словно шину проглотил. Но при этом прекрасно гармонировал с интерьером. Турецкие коврики, потолок, разрисованный розовыми облачками, гигантские люстры из плексигласа под хрусталь — весь этот ресторан, как и мой спутник, просто исходил вульгарностью. И все же здесь, как и в обществе Гарри, мне было хорошо, мне все нравилось, и я почти растрогалась, увидев, как он обмотал шею салфеткой и взялся смаковать свои устрицы. Неожиданно в зал ввалилась целая ватага пьяных шотландцев. Они щеголяли в килтах, и я внимательно оглядела их, одного за другим. Гарри объяснил мне, что завтра на стадионе Парк де Пренс состоится матч регби Франция — Шотландия. Я удивилась:

Дом престарелых располагался в темном переулке возле оживленной развязки. Это было приземистое трехэтажное здание, со стен которого облезала штукатурка. Отделанной деревом крутой крыше явно требовался ремонт. Конгрив и капитан Мариуччи оставили привезшего их офицера внизу, за полквартала от дома престарелых и дальше пошли пешком.

— Мне казалось, что матчи проводят обычно в конце недели.

— Жуткая дыра, да? Ладно, кто будет общаться с народом через дверь? Ты или я? — спросил капитан.

— Верно. А у нас сегодня вечер пятницы.

— Полагаю, это мое расследование, — сказал Эмброуз и постучал в потрескавшуюся ободранную дверь. Через секунду в двери появился крупный мужчина в зеленой униформе. Он лишь слегка приоткрыл дверь.

Ай-яй-яй! Я совсем оторвалась от действительности, мне-то казалось, что сегодня среда. Но Гарри отвлек меня от размышлений, попросив спуститься на грешную землю. Делать нечего, я обратила взор на горилл за соседним столом. Мне всегда нравились мускулистые мужские ноги, а уж эти, когда их обладатели стояли, были просто великолепны; однако за столом весь шарм этих мощных зверей пропадал начисто. Единственный из них, чье лицо мне приглянулось (да и возраст, и плечи, и рот, и все остальное тоже), сидел ко мне спиной. И все же трудно было не обращать на них внимание. Они изучали меню, как будто расшифровывали иероглифы, засыпали официанта вопросами, перекрикивали друг друга, гоготали на весь зал… Едва усевшись, они спросили виски и то и дело подливали себе из бутылки, которую потихоньку передавали из рук в руки. От одного их запаха можно было охмелеть, но в общем они вели себя почти так же пристойно, как любители оперы, и ужин прошел неспешно и приятно, под тихую воркотню Гарри, который бесконечно пережевывал любимые сюжеты: Александр, Миттеран, Поль, «Фигаро», «Монд», Африка — ни один из них не был забыт. Я машинально кивала, поглядывая тем временем на наших соседей — не миллионеров, не жирующих бездельников, а обыкновенных буржуа, знающих, куда они пришли (для некоторых из них это местечко, может быть, было раем, хотя по их средствам довольно ненастным). Когда Гарри наконец разделался со второй бутылкой, я предложила ему пройтись вместе со мной пешком, а шоферу велеть подождать на площади Вогезов. Я думала, он бросится меня обнимать, так он обрадовался.

— Добрый вечер, сэр, — сказал Эмброуз, показывая ему свой значок. — Я главный инспектор Эмброуз Конгрив из Скотланд-Ярда. А это капитан Мариуччи из полицейского департамента Нью-Йорка. Мы можем войти?

— Вы такая простая, искренняя, нормальная женщина! И такая красивая!

— В чем дело? — спросил мужчина, на миллиметр уменьшив щель в двери.

Всегда приятно чувствовать себя желанной, но не следует внушать людям ложное представление о себе. Взяв его под руку, я с наигранным удивлением ответила:

— Я скажу, когда мы войдем, — ответил Конгрив, распахивая дверь и переступая через порог. Капитан последовал за ним, и все трое очутились в маленькой прихожей, освещенной тусклым желтым светом грязной лампочки.

— Да неужели? Я и не знала, что у меня столько достоинств. Кроме красоты, конечно.

— Что вам нужно? — спросил мужчина. — Я ничего не сделал. Я простой служащий.

Поскольку громкие декларации были не в его характере, он не настаивал. Его внимание привлекли байкеры, заполонившие площадь, которая сразу сделалась чужой, слегка враждебной от дикого рева незаглушенных моторов. Девушки выглядели как парикмахерши; их дружки, скорее всего простые работяги, походили на умственно отсталых подростков; несмотря на кожаные доспехи, вид у них был какой-то ощипанный. Все это напоминало скорее любителей «Кроненбурга», чем дикую орду. Марлона Брандо среди них явно не было. Гарри пустился в философские рассуждения:

— Как вас зовут? — спросил Мариуччи.

— Я разочарован. Если они относятся к своей жизни так же заботливо, как к своим мотоциклам, их безумие не очень-то поколеблет окружающий мир. Кажется, будто они играют не всерьез: ставят на кон не живые деньги, а жетоны…

— Лейвон, сэр. Лейвон Грин.

Этот сюжет ему нравился, он оседлал любимого конька: как разрушить существующую систему. Он верил только в свою собственную формулу успеха: без кожи, без хрома, без газа и тормозов, а главное, не иначе как в одиночку.

— У вас здесь есть пациент по имени Бен Сэнгстер?

— Да, сэр, есть. Он сейчас наверху. Спит сном младенца.

— С каких это пор бунтари сбиваются в стаи?!

— Хорошо. Капитан Мариуччи возьмет его дело для меня. А вы проводите меня к нему.

— Да, сэр. Сюда. Мистер Бен живет наверху. Он там один. Но он сейчас спит, как я уже сказал. Он принимает лекарства в шесть. После этого его вышибает, и он храпит до тех пор, пока его не позовут пить апельсиновый сок утром.

У меня не нашлось ответа, но тут мы дошли до улицы Турнель, байкеры исчезли, вокруг снова воцарилось спокойствие, мы оказались в квартале Маре, и как-то незаметно XX век отодвинулся и утих, словно завод, от которого бегут, чтобы вернуться к себе, в далекое XVII столетие. В этом квартале названия улиц не менялись веками, но сразу чувствуешь, что именно в таких местах, а не на берегах Куру[59] или на Зимнем велодроме нужно искать подлинную Францию. Этот музей под открытым небом, спокойный, меланхоличный, прекрасный и процветающий, сообщает ауру просвещенности врожденному циничному безразличию парижан. Здесь аристократы, потом евреи, потом гомосексуалисты почувствовали, как смыкаются на их горле костлявые пальцы смерти, но теперь ничто и нигде не напоминало о трагедии. В этих каменных декорациях осталось место для королевы Марго, Люсьена де Рюбампре[60] или Сирила Коллара[61], но не для Сентябрьской бойни, облавы на Зим-Вело[62] или эпидемии СПИДа. В Париже поведать кому-то о личном горе — все равно что поставить блюдце с молоком перед кошкой: его украдут у вас, чтобы сделать предметом разборок. Но разборок на французский лад — с криком и драками, проклятиями и театральными эффектами и, наконец, с тем, что зовется business as usual[63], а именно с книгами. Прошлое служит всего лишь придатком настоящего. Страдания погребены под горой слов. Гарри, даже не подозревавший об этих циничных играх, шел погруженный в мечты, навеянные площадью Вогезов. Правда, эти мечты не выходили за рамки его обычного репертуара. Главное, что он здесь увидел, — это блестящая операция с недвижимостью:

— Капитан, — сказал Эмброуз, — я пойду вместе с этим любезным джентльменом наверх, взгляну на мистера Сэн-гстера. Не могли бы вы к нам присоединиться, как только заберете его дело из кабинета управляющего?

— Генрих IV нуждался в деньгах и пустил на продажу пространство, которое ему не принадлежало, но которое якобы следовало исключить из королевских владений, потому что Генрих II погиб тут на дуэли. Все было провернуто за какой-нибудь десяток лет. Он решил загнать подороже два самых красивых здания и для этого окрестил их «павильоном короля» и «павильоном королевы», велев выбить на каменных фасадах большую букву «Г». Открытие этого нового ансамбля приурочили к свадьбе Людовика XIII.

— Конечно, главный инспектор, — отозвался Мариуччи, насмешливо поклонившись, — Я приступлю сейчас же. — Он пошел по обшарпанному коридору, бормоча что-то себе под нос. Лейвон показал на узкую лестницу в конце коридора, и Эмброуз быстро зашагал впереди него.

— Это его комната? — спросил Эмброуз, когда они поднялись наверх.

Воспринимать исторические события сквозь призму архивов суперинтенданта финансов — в этом был весь Гарри. А впрочем, почему бы и нет?! Удачные спекуляции свидетельствуют об эпохе не менее ясно, чем дурацкие дискуссии янсенистов и иезуитов о достаточной благодати и необходимом провидении. Однако его эрудиция меня впечатлила. И, будучи в общем-то девушкой довольно простодушной, я не преминула выразить ему свое восхищение такой странностью. Оно его удивило:

— Да, сэр.

— В жизни много всяких странностей. Вот, например, есть масса бедняков, которые голосуют за правых. Так что же странного, если неотесанное мужичье вроде меня кое-что знает из истории? Послушайте как-нибудь игру «Кто хочет стать богачом?» на «Франс-Интер». Вы будете поражены: где только не гнездятся эрудиты во Франции! Мясник из Бастии, начальник вокзала из Периге, бабулька из Локмарьякера — что ни спроси, все на свете знают!

— После вас, — сказал Эмброуз, подождал, пока мужчина откроет дверь, и вошел вслед за ним.

Ну и прекрасно. Я не ответила. Я держала его под руку, мы шагали под сводами галереи на площади, нас окутывал мягкий вечер, я наслаждалась жизнью. Но Гарри снова вернул меня на землю:

— Да ладно, я пошутил. Ничего такого я и знать не знал. Ваш отец рассказал мне эту историю по телефону.

Резкий медный запах ударил Конгриву по носу. Протягивая руку к выключателю возле двери, он уже знал, что увидит. В комнате была свежая кровь. Много крови. Он включил свет.

— Мой отец знал, что мы с вами придем сюда?

— Господи Боже, — сказал сторож. — Боже мой, как это…

— Нет, конечно, просто я позвонил ему по поводу Лесюэра, который украшает вашу переднюю. Бухгалтерия «Пуату» потребовала заключение эксперта. Удобный случай польстить вашему отцу. Ну а потом, слово за слово, мы стали перебирать творения главных парижских художников XVII века и добрались до площади Вогезов. Он упоминает о ней в книге, которую пишет для Элизы де Сейрен.

Эмброуз посмотрел на Лейвона Грина и спросил:

Вот это новость: отец работает для Элизы! Я как с неба свалилась. Растерянность, которую Гарри прочел в моих глазах, еще больше развеселила его:

— Этот человек был жив, когда вы последний раз его видели?

— Послушайте, лапочка моя дорогая, придите в себя. Вы ходите среди нас, как сомнамбула, как гостья с другой планеты — никакого интереса к жизни. Или словно сидите рядом с водителем и смотрите на мелькающий пейзаж. А вам пора бы самой сесть за руль… Причем давным-давно пора.

— Да, сэр! Он…

Гарри отпустил мою руку, вышел на шоссе, махнул своему шоферу и приказал ему возвращаться домой. Он решил поговорить со мной начистоту, и я его вполне понимала. Кому хочется иметь дело с безмозглой курицей, да еще в своем ближайшем окружении. И вот, возвращаясь пешком к острову Сите, он объявил мне три новости: первая, забавная, состояла в том, что после моего новогоднего ужина отдел культурного сотрудничества Министерства иностранных дел в лице Элизы де Сейрен заказал моему отцу брошюру о французской живописи Великого века. Официальный предлог — грядущая выставка в Квебеке, приуроченная к празднованию четырехсотлетия основания Монреаля. Вторая была тревожной: Полю рано или поздно грозил арест. Перепутав государственные средства с личными, он наделал глупостей, о которых неизвестные доброжелатели подробно поведали следователю Лекорру. Третья была совсем убийственной: Дармон попросил Миттерана о своей немедленной отставке с поста министра здравоохранения. «Пуату» была просто в шоке, но сам Гарри, опытный игрок, снимал перед Александром шляпу:

— Последний раз вы его видели, когда давали ему лекарства? Во сколько это было?

— В шесть. В шесть часов, я уже говорил. В одно и то же время каждый день. О, Господи.

— Я им просто восхищаюсь. Этот осел Поль держался за высокую должность, как коза за свой колышек, и следователю останется только потянуть за веревку. А вот Александр действует вовсю. Он знает, что в 1993 году правые вернутся к власти и не помилуют его. Тогда ему понадобится знаковый пост — такой, чтобы правосудие не смело к нему подступиться из страха подорвать основы государства. И он его нашел: это должность председателя Высшего совета франкоязычных стран. Наряду с ним туда войдут такие известные личности, как Леопольд Сенгор, Бутрос Бутрос-Гали, Уфуэ-Буаньи, Пьер Эллиот Трюдо или Амин Жемайель. Он познакомился со многими из них, когда изображал французского дока и заводил себе друзей по всей Африке, — нам это доподлинно известно. За три года работы в ВОЗ он заручился поддержкой во всем мире. И если он получит этот пост, его уже никто не достанет. Наш пресловутый «франкоязычный союз» — это в общем-то карточный домик, который Париж упорно строит невзирая на насмешки или полное безразличие всех остальных стран. Одно лишь дуновение, и домик обрушится, к великому удовольствию мирового сообщества. Тем не менее всем понятно, что следователь Лекорр не имеет никакого веса в этом раскладе. Прокурор сумеет заткнуть ему рот.

— Вы абсолютно уверены, что в шесть часов вечера он был жив?

Прошло три месяца, и все произошло именно так. 1 июня 1991 года по случаю вступления в руководящую должность Совета (скорее, декоративную, чем высокую) Александр устроил прием на три сотни гостей в своем новом офисе, который размещался на острове Сен-Луи в особняке Каброль де Дюн — роскошном дворце, возведенном в 1730 году главным откупщиком Франции, коему журчание Сены, видимо, помогало спокойно спать. Здесь собрался весь Париж — и я в первую очередь. Поскольку жена Александра очень кстати перенесла операцию на лодыжке и еще не оправилась, по салонам дворца рука об руку с виновником торжества прошла я. Как истинный сподвижник Франсуа Миттерана, он изничтожал безжалостными характеристиками десятки людей, которых представлял мне. Изничтожал всех подряд. Без всякого зазрения совести:

— Живой, как вы или я. Да, сэр. Живой.

— Что делать? В двадцать лет я мечтал быть львом, в сорок пять меня больше прельщает роль лисицы[64]. В любом случае, я ненавижу людишек, которые тявкают, как шакалы. Предпочитаю рвать их на куски.

— И с тех пор вы ничего не слышали? Никакого шума? Криков?

И в подтверждение этих слов десятью секундами позже он облил грязью философа, которого только что восторженно приветствовал:

— Нет, сэр.

— Этот господинчик принимает себя за Мальро[65]. Франсуа Миттеран прозвал его «философским булыжником»[66]. Он требует, чтобы мы немедленно арестовали Саддама Хусейна. Какое счастье, что никто не слушает таких паяцев.

— Я вам верю. Ему закрыли лицо подушкой, которая валяется на полу. Это мог сделать один из ваших пациентов?

А слушать полезно всех. Никогда не знаешь, с какой стороны придет следующая хорошая мысль. И при этом невредно глядеть в оба, да и третий глаз — чужой — тоже не помешает. Я сказала об этом Александру. Это вызвало у него улыбку. Он сжал мое запястье и шепнул на ухо:

— Нет, сэр. Ни у одного из них сил не хватит наполовину отрезать человеку голову.

— Вот уж нет. В реальной жизни принять чужую точку зрения — значит проиграть.

— Кто-нибудь, кроме вас и управляющего, сегодня приходил сюда?

Это было последнее откровение, которое я услышала от Александра. Потому что на следующий день, на рассвете, нас с ним разлучили. Навсегда.

— Только антеннщик.

— Во сколько это было?

Часть вторая.

— Думаю, около семи. Все, кто еще не лег, сидели внизу, смотрели телевизор, и вдруг картинка пропала. Этот мужчина пришел минут через десять. Сказал, что будет чинить антенну, и для этого ему нужно подняться на крышу.

Возмездие

— Как он выглядел?

Глава I

— Маленького роста. С широкой улыбкой на лице. Китаец.

— Китаец? Очень интересно. Я хочу, чтобы вы прямо сейчас спустились вниз и попросили капитана Мариуччи немедленно подняться сюда.

Мишель Лекорр заявился на рассвете. Было по-утреннему свежо, и он, в своем туго перепоясанном плаще, походил на обмотанный веревочкой бараний окорок. Я с первого же взгляда поняла, что это полный псих. Причем псих, твердо решивший потопить меня любой ценой. Заглянуть ему в глаза было невозможно. Уткнувшись в свои бумаги и не глядя на меня, он объявил, что собирается произвести обыск и судебное расследование. Эта отрешенность и еле слышный голос могли бы сойти за признак сочувствия человека, которому неприятен вид поверженного противника. Как бы не так! Едва войдя в салон, он швырнул свой плащ на стул, уселся на диванчике, разложил рядом свои бумажонки и холодно попросил судебную стенографистку занять место справа от него, в кресле. У него имелся план моей квартиры, и он распределил пять комнат между пятнадцатью полицейскими, составлявшими его эскорт. Настоящее военное вторжение. Они начали обшаривать каждый угол. Поскольку я ненавижу мебель, квартира казалась пустой, и я понадеялась, что все кончится очень быстро. Увы, обыск растянулся на долгие часы. Поняв, что дело плохо, я забилась в уголок возле окна, присев на один из красивых маскировочных экранов светлого дуба, скрывавших радиаторы, и стала терпеливо, вежливо, без лишних вопросов наблюдать за этой процедурой — так хорошо воспитанная девица смотрит театральную пьесу. Лекорр невозмутимо распоряжался действиями полицейских. Ему подносили документы, он изучал их и «накладывал арест». Никакой исторической ценности они не представляли: фотографии, счета, справки о зарплате, страховые квитанции, несколько писем моего отца…

Бенни Сэнгстер лежал лицом вверх на пропитанной кровью постели. Его горло было перерезано до самого позвоночника, и рана зияла у него под подбородком, как второй красный рот. Подойдя к кровати, Конгрив заметил, что кровь частично свернулась. Именно в этот момент ему на глаза попалась вторая рана.

Я встала и тихонько, не спрашивая разрешения, дабы не мешать функционированию государственного аппарата, пошла на кухню готовить чай. Я не стала предлагать его ни Дракуле, ни его пособнице, а просто вернулась в гостиную и скромненько села в сторонке, наедине со своей чашкой и ломтиками кекса. Несколькими днями раньше Гарри на всякий случай предупредил меня: задержание длится двадцать четыре часа и каждые сутки продлевается автоматически. Задержанный имеет право требовать адвоката только на двадцать первом часу ареста. Поскольку следователь нагрянул ко мне в семь часов утра, бесполезно было обращаться с этой просьбой раньше трех часов следующей ночи. Мне оставалось только сидеть и не высовываться. Я призадумалась: кого же мне взять в защитники? Гарри советовал обратиться к тому, кого уже выбрал Крозмари. Ну уж нет, извините, лучше сразу засесть в Санте на двадцать лет. То же самое и с мэтром Вержесом: этот начнет поносить коррумпированное общество, разоблачит пару-тройку злодейских преступлений прогнившего капитализма, предъявит свой счет Франции и с таинственной усмешкой добьется для меня максимального срока. Спасибо, не надо! Вместо них я решила обратиться к мэтру Кола, старенькому, худенькому, тщедушному, очень остроумному, очень образованному господину, страстному коллекционеру живописи, смертельному врагу громогласных тирад, но зато большому любителю острых словечек. Я встречалась с ним раза три на приемах. Его просвещенность внушала мне доверие. Правда, имелось и одно неудобство: он был очень близок к Дармону. Сейчас я расценивала это скорее как преимущество. Вот так и воображаешь себя ужасно хитроумной. А на самом деле оказываешься круглой дурой. Но я снова забежала вперед.

На груди тоже был разрез. Насколько Эмброузу было известно, это означало, что у человека вырезали какие-то органы. Судя по размеру и расположению раны, скорее всего сердце.

Кто-то знал о приезде Конгрива в Нью-Йорк, равно как и о цели этой поездки. И этот кто-то здорово его обставил, добрался до Бенни Сэнгстера раньше, чем сам Эмброуз.

Под халатом на мне были надеты майка и длинные панталончики из лайкры. В присутствии всех этих людей в верхней одежде мне наконец стало как-то неуютно, и я попросила разрешения пойти привести себя в порядок. Лекорр, не соблаговолив даже поднять голову, буркнул женщине-полицейскому, чтобы она сопроводила меня в ванную. Там словно тайфун пронесся. Полицейские в клочья разодрали пакеты бумажных платков, вышвырнули из шкафа все полотенца, пооткрывали коробочки с лекарствами, опрокинули корзину для белья… Сыщица, вежливая, приятная женщина, помогла мне навести порядок, села на табурет ко мне спиной и ни разу не обернулась, пока я принимала душ. Я вымыла голову, высушила волосы и все равно, как ни тянула время, уложилась в несколько минут… Когда мы с ней вошли в спальню, она посоветовала мне надеть брюки:

Конгрив услышал тяжелые шаги бегущего по лестнице Мариуччи.

— И свитер тоже. Ночью в КПЗ холодно. И выберите туфли поудобнее.

— Капитан! — крикнул Конгрив через плечо. — В какой части города находится Кони-Айленд, черт бы его побрал?

Я и не думала возражать, оделась незатейливо, как девочка-подросток, и в результате стала прелесть какой хорошенькой. Мокасины Weston из темно-коричневой кожи, темно-синие носки из шотландской шерсти, джинсы, белая майка и накинутый на плечи темно-синий кашемировый свитер от Old England. При росте метр семьдесят восемь и весе 62 кило я совершенно не выглядела на свои тридцать с хвостиком, ну никак не выглядела. Мне бы еще ранец, и я уж точно стала бы похожа на классно упакованную студенточку, отправляющуюся на лекции в Школу политнаук. Мое появление в гостиной произвело должный эффект: Лекорр пронзил меня ледяным взглядом. Уж он-то, со своими мешками под глазами, был похож на задрипанного коммивояжера. Не знаю его возраста, но все равно он выглядел лет на десять старше. Мой шикарный вид отнюдь не говорил в мою пользу, но я притворилась, будто не заметила его враждебности, и вернулась на свое место у окна. Я не боялась. Меня заботило лишь одно — соблюдать внешнее спокойствие. Не раскисать, не плакать, не задавать вопросов и, главное, не сорваться на крик… Моя мать пристроила наши деньги в надежное место, на родине я не скрывала никаких своих доходов, миссию при Дармоне мне поручили самые высокопоставленные боссы Франции, я упрятала подальше все свои фотографии, сделанные в Солютре, так что ситуация была отнюдь не безнадежной. И солнце сияло по-прежнему. Не станешь же сердиться на облачко, которое на минуту заслонило свет…

— Ты что, турист что ли? В Бруклине, конечно. На юге… А, черт, — воскликнул капитан Мариуччи. Он стоял на пороге, глядя на то, что осталось от Бенни Сэнгстера.

Незадолго до полудня Лекорр решил, что изъял из квартиры все что можно. По правде говоря, не так уж и много. Он знаком подозвал меня к себе и начал задавать вопросы по поводу мебели, картин и других предметов, которые опечатал. Бедный дурень: его помощники повсюду наляпали этикетки, которые он даже не способен был правильно заполнить. Лесюэр и изысканные аксессуары парижского декора не входили в круг его культурных познаний. В спальне я выдала туалетный столик времен Карла X за консоль эпохи Директории, и мой обман сошел незамеченным. Следователь не смыслил в атрибуции ни уха, ни рыла, и я, смеха ради, представила ему свою обстановку как хлам с блошиного рынка. Вероятно, мое самообладание и улыбочки привели его в раздражение, потому что внезапно перед самым своим уходом он бросил фразу, ужалившую меня, как змея в траве:

—. Джо Бонанно следующий, — сказал Конгрив. — Пошли.

— Я надеялся обнаружить гораздо больше документов. Улов-то незавидный…

— Да, точно, он следующий, — кивнул капитан, — и тот, кто прикончил Бенни, кто бы это ни был, наверняка тоже так думает. Пошли отсюда.

Он умолк, давая мне время ответить, но не дождался ни слова. Тогда он решил повернуть нож в ране и с расстановкой злорадно произнес:

Для вечера пятницы дороги были на удивление свободными. Офицер гнал машину по кольцевой дороге.

— Будем надеяться, что обыск, который ведется в данный момент у ваших родителей, даст лучшие результаты.

— Он каннибал, — вдруг сказал Эмброуз, глядя из окна на огни Бруклина.

Полиция в доме моего отца, кристально честного и такого беззащитного! Он, наверное, решил, что вернулось Средневековье с его набегами вандалов. Слезы закипели у меня на глазах, слезы ярости и бессилия. И, хотя я поклялась себе молчать, я не удержалась и спросила, так ли уж это было необходимо. Лекорр, вне себя от радости, что может наконец заткнуть мне рот, сказал, смакуя каждое свое слово как конфетку:

— Что? Кто? — встрепенулся Мариуччи.

— Жизнь — это вам не комод с ящичками, мадемуазель. В ней все перемешано. И я желаю все это рассмотреть.

— Убийца. Китаец, который убил Сэнгстера.

От гнева мои железы, вырабатывающие яд, снова начали функционировать.

— О чем ты, черт возьми, говоришь, Эмброуз?

Я ответила ему тоном мученицы:

— Съесть сердце врага. Акт физиологической брутальности. Убийца съел сердце Сэнгстера. По крайней мере он его вырезал. Учитывая то, что его трудно носить с собой, особенно, если он планирует сегодня совершить еще одно убийство, я полагаю, что он съел его прямо над трупом.

— Для начала прочтите повнимательней свое досье и не бойтесь называть меня «мадам». Вам следовало бы знать, что я замужняя женщина.

— Господи.

Он обвел меня сокрушенным взглядом дежурного врача в заштатной психушке. Этот мерзавец снова забирал ситуацию в свои руки. Я даже подумала: сейчас спросит, приняла ли я все лекарства. Но вместо этого он выпалил, явно обрадованный возможностью поразить меня тем оружием, которое я сама так по-идиотски протянула ему:

— Китайцы не такие брезгливые, как мы, капитан.

— Вы правы, и ваша личная жизнь кажется мне весьма запутанной. Полиция допросит вас по данному поводу. Боюсь, это займет очень много времени.

— Ты хочешь сказать, что его поведение тебе понятно?