Она ещё не успела до конца договорить фразу, а Бориса аж дрожь пробрала – он догадался о смысле затеянной игры: «Ах ты гнида недотраханная! Нет у ребят никаких шансов! Не пойдут никуда твои „апелляции со стороны спины“. И письма тоже никуда не пойдут, потому что одно автоматически исключает другое. Ну, сука… На бумаге сэкономить решила… Нет, скорее, просто поторопилась… Не захотела выбегать за Абу-Саидом… Мы ж ей наверняка противны со своими взглядами и запахами… Мы достали её… Вот она и захотела всё как можно быстрее закончить… А торопиться не надо, милая… Поспешишь – людей насмешишь… Слышь, сволочь, людей, а не таких тварей, как ты… заботливая ты наша… Если бы вы нас на самом деле решили забрать, то вы бы нас готовили к „свободному миру“. Вы бы с нами хороводы хороводили, про классную страну Америку рассказывали… „Ах, Америка – это страна, там гуляют и пьют без закуски…“ Откуда это? Из „Двенадцати стульев“ или из „Золотого телёнка“? Не помню… Не важно. Важно то, что вы бы старались, чтобы мы позабыли, как трупы за ноги из крепости вытаскивали. Вы бы приодели бы нас, как людей, подкормили… А тут у половины зубов-то не осталось… И на бумаге бы вы не экономили, дорогая ты наша „правозащитница“! И потом, если их… то есть нас… вывезти в Штаты – как объяснить, откуда мы взялись? Нет, коллеги… Если у вас и есть какой-то замысел, то отнюдь не гуманитарный, а какой-то… иезуитский, с дальним расчётом. Вряд ли эту красотку „выпнули“ сюда для оценки степени бесперспективности здешнего „человеческого материала“. Это и так ясно из донесений американских советников. Скорее всего, они засуетились из-за предстоящего „высокого советского визита“ в Пакистан.
- Великий хан, Ивак, хан Сибирской орды, который в переписке с московским князем, слал к тебе своих послов. Но в степи на них напали разбойные люди и, ограбив, убили. Лишь один воин спасся, бежав.
- Он не воин. Воины сражаются, не бегут. Трус недостоин жить… Распорядись, Гилим, чтобы он не вернулся к хану Ивану…
Вдруг кто-то из бывших здешних курсантов попал бы в советский плен и там „колонулся“, что видел в Зингали пленных шурави? Может пойти шорох… А на этот шорох – раз, и вот вам документы: это были не пленные, это были перебежчики, они действительно в Зангали находились, отдыхали, приводили себя в порядок в „мусульманской обители“ после „кошмаров колониальной войны“. А в „свободный мир“ они попросились ещё раньше, в Афганистане… Разве истинные правоверные могли им отказать в приюте? Сам уважаемый Раббани предложил им погостить в Зангали, пока не поступит разрешение на выезд в западную страну. Вот копии заявлений и разрешений. Хотите – проверяйте. Ах, где сейчас эти перебежчики? Своё местопребывание они не раскрывают. Да. Боятся, что КГБ будет мстить им и их семьям, ну вы же понимаете… Поэтому они предпочитают считаться без вести пропавшими… Неужели не понятно?»
Понятно-понятно… теперь как раз всё понятно. Жопы себе захотели прикрыть нашими заявлениями, суки… Хер тебе на воротник, Людочка! Твою жопу не прикрывать, её трахать надо… Прям в очко… Как там «Иван Грозный» приговаривал: «В туза!»
Глава 3
Как ни зол, как ни напряжён был Борис, а мысли инстинктивно всё же сворачивали на сексуальную дорожку. Инстинкты – они инстинкты и есть, даже в таких диких условиях и в такой, мягко говоря, напряженной ситуации. Все эти мысли с невероятной скоростью промелькнули в мозгу Глинского, и он грубовато сказал американке:
«Коран - великое учение», - утверждают окружающие Ахмата муллы. Для мусульманина Коран - книга жизни. И хотя хан ни одной суры Корана не читал, он в этом уверен.
– Не-не… Погоди-ка… А как же письма? Не может быть, чтобы с одной стороны – домой, а с другой – в Америку… Не-е. Я так не согласный…
Ахмат любил, когда входившие к нему его советники мурзы и беки, приложив ладони к груди, благоговейно произносили:
Все, кроме Маркаряна, поддержали Мастери недовольным гомоном.
- Во имя Аллаха милостивого и милосердного! Хан, прикрыв глаза, кивал согласно.
Госпожа Бэрн, уже поняв, что сморозила глупость, отскочила к парте и подняла руку, пытаясь всех успокоить:
Ахмат готовил карательное вторжение в Московию основательно. Он говорил, что удар должен быть стремительным, как полет стрелы из тугого лука, и сильным, как удар копья в руке батыра.
– Будьте спокойно! Будьте спокойно! Нет ваш статус громко апеллировать!
- Конязья Иваны спят, - хитро щурился хан, - и не ждут, когда петля ордынца затянет им шеи. Ох-ох, грядёт это, и грядёт скоро, - продолжал он.
Кажется, что-то дошло и до Васи Пилипенко, по крайней мере, в его вопросе почудилось Борису даже нечто похожее на иронию:
– А какой у нас статус?
Во дворце Ахмата сидели на ковре по-походному, скрестив ноги. Теймураз внёс казан с варёной кониной, бурдюк с кумысом и гору лепёшек, сваренных в кобыльем жиру. Расставив всё это посреди ковра, Теймураз удалился.
«Правозащитница», всё больше и больше утрачивая контроль над ситуацией, аж вспотела.
Сидевшие задвигались, не ожидая приглашения, потянулись к казану. Подпёртый подушками Ахмат восседал гордо, подняв голову. Он поглядывал на окружавших его мурз и темников, уверенный в них. Они его боевые товарищи, и двое из них, темник Абдула и темник Селим, поведут свои тумены на Урусию в ближайший месяц.
– Ну, мне дали брифинг, что вы… как это?.. приёмные люди.
Абдула и Селим сломят сопротивление урусских воевод, дойдут до Москвы. Они посеют панику и нагонят страх на урусов. Но они не будут брать город: зачем терять воинов? Великие князья московские сами потащат дань в Золотую Орду. А темники Абдула и Селим привезут Ахмату слитки серебра и горы пушистого меха соболей и чернобурок…
– Ага, – без улыбки кивнул Глинский. – Так и есть. Приёмыши-заморыши. Подкидыши-найдёныши.
Хан потирает от удовольствия ладони, представляя, какой неожиданностью будет для великих князей московских набег ордынских туменов.
Тут уж даже Маркарян от смешка не удержался, а Вася Пилипенко, откровенно усмехаясь американке в лицо, сказал, как выплюнул:
Сквозь узкие щёлочки глаз Ахмат смотрит на гостей, которые жадно поедают мясо из казана, пьют кумыс и зубами рвут жирные лепёшки.
– Ну вы, тётя, блядь, даёте… Вы глаза-то откройте. Приёмные люди… Вы к кому пришли? Пленные мы, чё тут комедию ломать…
И ему вдруг стало страшно. Он подумал, что эти верные ему мурзы и темники могут предать его, как предал Менгли-Гирей, отколовшийся от Золотой Орды и провозгласивший себя крымским ханом.
Госпожа Бэрн, как ошпаренная, выскочила из палатки, должно быть, побежала жаловаться своим соотечественникам. Наверное, на невоспитанность «воспитанников».
Если это так, то Золотая Орда погибнет, погибнет её единство. Погибнет то, чем жила она, в чём её сила с тех лет, когда её основал Бату-хан!
Через пару минут в шатёр ворвался Азизулла, злой как чёрт, и сразу же принялся всех без разбору лупить своим стеком. Впрочем, лютовал «рояль-пердун» (так его уже давно окрестил Борис) недолго – злость сорвал, а дальше уже более спокойно вытолкал из палатки всех, кроме Маркаряна. Остальных отогнали к крепостной стене. Оттуда пленники видели, как «правозащитница» вернулась в шатёр. Не выходила она из палатки долго, минут сорок.
Всё это время Абдулрахман, косясь на присевшего неподалеку у стены Азизуллу, пытался распропагандировать узников:
Ахмат хлопает в ладоши, и все эти мурзы и темники перестают жевать, вскакивают и пятятся к выходу, оставляя хана в душевном смятении…
– Не-не, мужики, тут херня какая-то. Ежели домой – то домой, это – одна песня… А при чем тут Америка? Это ж совсем другая… Мы ж советские люди… У нас родители есть… Сами ведь писали… Ждут ведь нас…
Он закрывает глаза, и картины одна страшней другой видятся как наяву. Заговоры вспомнились, как убийц к нему подослали. На охоте в его юрту пробрались. Тогда он закричал, успели вбежать нукеры. В него пустили стрелу, но Аллах отвёл её полет…
Пленные слушали его и словно просыпались постепенно. В их глазах стало появляться что-то живое, человеческое… Даже Азизулла, видимо, что-то почувствовал, потому что внезапно вскочил, подбежал, замахнулся стеком и заорал:
Ахмат осмотрелся. Под бухарским пестроцветным халатом по коже пробежала дрожь. Почудилось, что кто-то из тех, сидевших во дворце, крадётся, чтобы убить его.
– Всем молчать!
Но всё было тихо.
И звонко пукнул в подтверждение своей крутости и брутальности.
Вошёл Теймураз, унёс казан. Вернулся за бурдюком. Хан прогнал закравшееся подозрение, велел внести жировую плошку.
И ведь вот какой гадёныш – мало того что пукнул, так ещё и начал пристально в лица пленников всматриваться, ища хотя бы намёк на насмешливую улыбку.
Обхватив голову, сидел, раскачиваясь. Мысли накатились. Вспомнились юные годы, как ночевал в отцовской юрте. Их род хоть и принадлежал к царскому, однако нищему. Нередко случались зимы, когда у них и есть было нечего…
Ситуацию несколько разрядила вышедшая из шатра госпожа Бэрн. В руках она победно несла заполненный Маркаряном листок:
Но то давно миновало. Потом он вспомнил себя воином, водил сотню и тысячу багатуров. Возвысился до темника. Взял в жены дочь хана. А когда хана убили с его, Ахмата, помощью, он стал ханом.
- Аллах всемилостивейший, - шепчет Ахмат и проводит по лицу ладонями сверху вниз, будто снимая с глаз усталость. Взгляд делается насторожённым, злобным.
– Остальные мальчики! Смотри здесь, это надо. Чтобы быстро писать. Ашот – умный мальчик, он уже сделал…
- О Аллах, прошу, покарай врагов моих явных и скрытых!..
Драгоценный листок американка из рук не выпустила. Она вытянула руки с бумажкой вперёд и словно превратилась в живой «боевой листок». Пленные, чтобы разобрать каракули Маркаряна, вынуждены были сгрудиться совсем тесно. Текст просто потрясал своей лаконичной убедительностью: «В миграционную службу С.Ш.А. От военнослужащий Армии Советского Союза в Афганистане рядовой Маркарян Ашота. Просьба. Прошу предоставить политическое убежище в Соединенных Штатах Америки. Я ушел в горы, в Афганистан. Потому что не хочу оккупировать афганский народ, который меня заставляет советский режим и командиры войск С.С.С.Р. Я предпочитаю радоваться свободе. Чем претерпеть коммунистическое тиранство. С.С.С.Р. посылает из-за этого в тюрьму ГУЛАГ. Передаю эту просьбу через дружественный коммуникатор».
И двинулись тумены Абдулы и Селима…
Будто стена многовёрстная, состоящая из людей и коней, качнулась, пошла в шаг, затем в рысь. Степь огласилась визгом и воем.
Далее следовала подпись – «Аса…» – зачёркнуто и чуть ниже выведено: «Маркарян Ашот». И добавлено: «водитель все категории».
Ухнула и задрожала земля под топотом тысяч копыт. За воинами табунщики погнали косяки коней, запасных и обречённых на убой для кормления двадцати тысяч воинов.
Блондинка Людмила с заметным раздражением ждала, пока пленные дочитают этот «крик души» до конца. Потом сделала морду полюбезнее и пригласила в шатер Васю Пилипенко, назвав его «шановным паном». Он вышел обратно буквально через пару минут, ничего не сказал, но незаметно подмигнул Борису. Потом вызвали Карима. Его обрабатывали минут двадцать, но с тем же результатом. За ним настала очередь Вали Каххарова. Минут через десять он молча вышел, прямо взглянул Глинскому в глаза и еле заметно покачал головой. А вот самого Абдулрахмана в палатку даже не пригласили. Видимо, «тетя Люда» на него сильно обиделась.
Дикая степь - мать кочевых народов - вздрогнула от воинственного клича своих сыновей. Они горячили коней, неслись, не ведая устали, их неумолимо манила предстоящая битва и кровь врага…
Ашота-Асадуллу, как именинника, отделили от остальных и отдали ему фундук и изюм. «Водитель все категории» прикончил обе пиалы секунд за двадцать…
Въехав на пригорок, Абдула и Селим смотрели, как мчатся тысячи багатуров. Подобно тарану, они разрушат всё на своём пути. Так было всегда, и так будет, пока есть степной народ татары…
А госпожа Бэрн ещё долго разговаривала с американскими советниками и майором Каратуллой. К крепостным воротам она пошла быстрой, какой-то дёрганой походкой, со злыми глазами. Глинский проводил ее фигуру тяжёлым, недобрым взглядом: «Давай-давай… шевели жопой, милая… и помни, что слово „сосать“ по-русски пишется с мягким знаком на конце… Четыре – один, милая… С вот таким вот счётом ты эту партию просрала со всеми твоими „апелляциями“».
Абдула оглянулся. Позади замерли сотни верных нукеров. Покачивались бунчуки, позванивали, ударяясь друг о друга, стремена.
3
Настаёт время, когда Абдула и Селим поведут свои тумены, соприкасаясь крыльями. Они как бреднем захватят урусов, и тем будет трудно укрыться в своих лесах.
Абдула вздрогнул. Он страшится урусских лесов: в них не угадаешь, из-за какого дерева караулит смерть.
Разумеется, после этой истории Борис понимал, что его «акции» в глазах лагерного начальства упали ещё ниже. Ему оставалось только надеяться на то, что он успеет дотянуть до начала финальной стадии операции «Виола». Но с каждым днём эта надежда таяла. Азизулла смотрел зверем и, наверное, давно бы шлёпнул Мастери, если б не его золотые руки и неиссякаемый поток заявок на ремонт раздолбанных машин. Глинский это понимал и старался изо всех сил, просто настоящие чудеса творил…
Темник перевёл взгляд на Селима. О чём он думает? Тот продолжал смотреть на мчавшуюся массу. Абдула хотел окликнуть темника, но раздумал. Селим немногословен и ко всему недоверчив. Он считает Абдулу отступником, предавшим казанского хана.
«Ну что же, - решает Абдула, - там, в Урусии, мы ещё посмотрим, кто больше верен Ахмату, я или Селим…»
Между тем в лагере и в крепости воцарилась какая-то странная, нервозная обстановка, «духи» будто ждали чего-то. К американским советникам всё время кто-то приезжал, да и сами они зачастили в крепость. Абу-Саид – так тот вообще чуть ли не каждый день захаживал, а иногда и не один раз… Хоть как-то понять, что происходит, помогли новенькие, пленные афганцы Аман и Рашид, те самые, которые ходили вместе с Глинским и Сироткиным к луже – бочки от дерьма отмывать. Оказалось, что эти двое – ребята совсем даже не простые…
Абдула делает жест и велит подъехавшему тысячнику следовать за собой. Не прощаясь с Селимом, он уводит свой тумен. Теперь он пойдёт на Урусию иной дорогой.
От Дикого поля, от Елецкой заставы скакали гонцы. Загоняя коней, они выкрикивали:
Аман был джэктураном, то есть старшим капитаном в бабраковской армии, командовал ротой, но в партию не вступил. Между прочим, он состоял в близком родстве с влиятельным среди пуштунов-баракзаев бандглаварём Нурсаидом Пирузи
[258]. Аман был единственным пленным офицером-афганцем, не учившимся в Советском Союзе. По-русски он, тем не менее, кое-что понимал. Его разоружили и привели в банду его же подчиненные унтер-офицеры, представители его же родного племени. Они сначала зарезали замполита-таджика, подловившего их на наркотрафике, ну а потом уж и деваться некуда было. Около месяца Амана прикармливали-переубеждали и даже всем объявили, что он сам привёл к «братьям» целый отряд. Но старший капитан всё же не согласился повернуть автомат против своих. Тогда его перевели в Зангали. Правда, всё равно его прессовали не так, как других пленных, – на него всё ещё имелись кое-какие виды, ему всё ещё предлагали набрать отряд из курсантов-баракзаев. Аман делал вид, что колеблется… Кстати, когда-то он служил в том же полку, что и Азизулла. Но начальника лагерной охраны он откровенно презирал, а тот вроде как слегка побаивался этого весьма независимого джэктурана…
- Орда Дикое поле заступила!
Второй, Рашид, был ещё более экзотичным персонажем. Его полное имя понимающему человеку говорило о многом: Рашид Абд-аль-Кабир аль-Кундузи. Рашид, хоть и жил в Афганистане, принадлежал к самому знатному арабскому роду города Кундуза и даже являлся дальним потомком не кого-нибудь, а самого пророка Мухаммеда, да благословит его Аллах и да приветствует… Рашид закончил ташкентский университет, вернулся домой и работал инженером в дорожном управлении. В партию не вступал и политики сторонился. Моджахеды захватили его прямо дома, а соседям доходчиво разъяснили, что он сам «по зову сердца и крови» перешёл на сторону «сражающихся братьев». Моджахеды хотели сделать его руководителем всех арабских отрядов Северного Афганистана. Но Рашид не согласился, несмотря на то что его домочадцы стали двойными заложниками – и моджахедов, и кабульской власти. Уламывали его долго, но не сломали. Рашид помнил, что он ведь Аль-Кундузи… Честь сохранил, но оказался в Зангали.
- Она к рубежу подходит!
Всё ближе и ближе, всё тревожнее вести…
Так вот, эти новенькие пробыли в крепости недолго, но успели узнать много интересного. Аман, общаясь с курсантами-баракзаями, которыми ему предлагали покомандовать, выяснил, что через пару недель всех их отправят в Афганистан. А пленных, тех, кто покрепче, якобы решили передать в банды в качестве тягловой силы и на обмен-продажу. Ну а доходяг – тех просто кончат, не нести же их на носилках…
- Орда идёт! - орёт всадник на запалённом коне.
А Рашиду удалось подслушать разговор двух прибывших в лагерь арабов – их вроде как советниками назначили. Эти арабы Рашида за своего не признали, поэтому говорили в полный голос, не стесняясь. Известное дело, арабы только себя настоящими мусульманами считают, а все остальные – это так… Второго сорта люди, не понимающие благородную арабскую речь, стало быть, не способные в полной мере ощутить благодать, заключенную в сурах священного Корана… Спесь многих подводила…
Докатились тумены до Новосиля, на Москву повернули. Люд городской стены крепит, к обороне готовится. А из сел и деревень народ в леса уходит.
Так вот, эти важные арабы открыто говорили, что через десять дней лагерь должен быть очищен «от грязных и лишних». Кого они так «классифицировали» по категориям, Рашид не понял, но в ходе совсем не случайного разговора явственно услышал, что моджахедам предстоит организовать подход действующих в Афганистане банд к местам их встреч с пакистанскими «братьями» – причём на афганской территории. Дело в том, что не всем моджахедам и в Афганистане, и в Пакистане разрешалось пересекать границу…
Обеспокоенный тревожными известиями, великий князь Иван Васильевич на Думе велел боярам поднимать своих ратных людей, готовыми быть.
- Что Ахмат на Москву пойдёт - знал я, но что в зиму - не думал, - говорил государь. - А великий князь Иван Молодой уведомил, что северные земли ополченцев скликают. Только ждать их по весне можно.
Этими своими новостями Аман и Рашид поделились с Абдул Хаком, а тот пересказал всё Борису. И не просто пересказал, а с «добавочкой» – при очередном вывозе нечистот подполковник увидел на свалке коробку из-под батарей для радиостанции. Абдул Хак предположил, что дополнительная радиосвязь могла понадобиться в случае отправки из Зангали в Афганистан большого «контингента» с большими планами… А ещё Абдул Хак слышал от земляков, что вскоре для встречи с беженцами в Пешавар должен прилететь не кто-нибудь, а президент Афганистана Бабрак Кармаль. «Зачистить» на всякий случай Зангали могли и к его визиту… Неужели лагерь действительно собрались ликвидировать? Такие слухи ходили и раньше, но они никогда не были такими детальными… И на конкретные источники никто раньше не ссылался.
Боярская дума решила: выставить против ордынцев полки дворянские, ополчение московское да ратников из детей боярских. А вести их всех надо воеводе князю Даниилу Холмскому.
А на следующий день после того… как Абдул Хак поведал Борису эти тревожные новости, во внутренний периметр лагеря аккурат в полдень въехали пять грузовиков с зарешечёнными окнами на кунгах. Но выпрыгнули из них не моджахеды, а пакистанские солдаты, чего раньше никогда не бывало, по крайней мере на памяти Глинского. Борис занервничал, испугавшись, что прямо вот сейчас может начаться эвакуация учебного центра, но оказалось, что в грузовиках привезли боеприпасы.
Саньке великий князь Иван Васильевич поручил охранять поезд великой княгини Софьи с боярынями и митрополита со служками до самого Ростова Великого и там отсидеться, пока Орда не покатится с русской земли…
Причем столько! Такого количества патронов к китайским «калашниковым» и выстрелов к самопальным пакистанским гранатометам в Зангали не завозили никогда.
Абдул Хак, быстро понявший, что всю эту «радость» разгружать придётся узникам, предположил, что у моджахедов произошёл какой-то сбой.
Заступили московские полки дорогу туменам, к бою изготовились. Но темники Абдула и Селим ввязываться в долгое сражение побоялись и, обогнув Козельск, повернули на обратную дорогу.
– В мозгах у них сбой, – хмуро отозвался Глинский, пристально разглядывавший грузовики. – Разгружать-то вот это всё будем мы, только вот интересно, куда?
Грабя и разоряя всё на своём пути, отходили тумены. Абдула и Селим торопились. Осень давала о себе знать, а темники опасались зимних холодов и морозов.
Вопрос был и в самом деле не праздный. Лагерный курсантский склад ещё не достроили, а боеприпасы – вот они… Придётся сначала крепостные склады забивать под завязку, а дальше-то что?
Орда уходила в Дикую степь…
Борис задумался:
С дубовых высоких стен Ростова Великого открывалось озеро Неро. Зеркалом просторным легло, гладью разлилось, рыбой люд радовало.
«Так-так… Чего-то я не понимаю… Если лагерь забивают под завязку боеприпасами – это явно не под визит наших… Или наоборот, именно под него? Чтобы хоть временно, но обозначить лагерь как пакистанский военный склад! Ну да! Исламабад и Раббани решили обезопасить себя от излишнего любопытства возможных посетителей. Сунут нос русские аэродромщики, а им: нельзя, мол, уважаемые, строго охраняемый военный объект, ближе, чем на 500 метров, не приближаться… Ну а если дорогие гости всё же заподозрят уважаемых мужей в помыслах шайтана, то из чувства дружбы с великим советским народом, так и быть, покажем всё, как есть. Видите – склад армии Пакистана. Никого посторонних нет. Ничего, связанного с аэродромом. Да, есть американские советники-вооруженцы. Они работают как раз на складе. Консультируют. Как регламенты хранения соблюдать. А чего тут такого военного? Советские советники тоже так… консультируют… по всему миру… А пленных нет и не было никогда. Да и откуда им взяться на пакистанском-то сугубо оружейном складе? Да, дела… Куда же они нас на самом деле собираются деть? И когда? Вот в чём основной вопрос: когда?»
Глинский не мог найти ответы на мучившие его вопросы и от этого мрачнел всё сильнее и сильнее…
В непогоду хлещут его холодные волны, бьют о стены ростовские, и покачиваются у причалов рыбацкие лодочки.
Грузовики они разгружали до самого вечера, и к концу работ даже не «заглушенный» уколами Мастери едва не упал замертво. С ним в паре оказался Мухаммед – тот странный здоровяк, раненный в рот и в шею. А ещё у него не было двух пальцев на правой руке – их ему отрубил хазареец Юнус, чтоб больше стрелять не мог… Ходили слухи, что этого парня взяли с боем… Сколько ни прикидывал Борис «параметры» этого бедолаги на свою мысленную «картотеку» без вести пропавших – ничего не получалось. Видимо, этот белобрысый здоровяк просто не успел попасть в «дачные» карточки. С учетом того, что представляла собой советская военная бюрократия, ничего удивительного в этом не было…
С той поры как Санька сопроводил в Ростов поезд великой княгини, не велено ему отлучаться из города. Единственная утеха - подняться на башню, посмотреть вдаль, где озера край и лес начинается. И такая тоска грызёт Саньку! В Москву бы податься, где остались жена Настёна и сын.
Бешеный темп работ по разгрузке боеприпасов объяснялся просто – «духи» хотели, чтобы грузовики с военными пакистанскими номерами как можно быстрее покинули лагерный периметр. Ведь Пакистан формально соблюдал нейтралитет в отношении происходящего в Афганистане… мало ли что те же курсанты сморозят, попади они потом в плен к шурави…
Сердцем чуял Александр, сын Гаврилы, не своё дело он сейчас исполняет. Дворянин он, а дело дворянское - службу нести.
А ящиков было так много, что часть их пришлось даже затаскивать прямо на крепостную стену и размешать возле постов охраны.
Вот и собрался он с полком и другими ратниками Москву боронить от ордынцев, а тут позвали его и велели исполнить повеление великого князя Ивана Васильевича. Государь сказал:
Когда управились с последним ящиком, Борис опустился прямо на землю, потому что ноги просто отказывались его держать. Рядом с ним примостился и Мухаммед. Этот парень и впрямь оказался необычайно здоровым – после каторжной пахоты у него ещё хватало сил на разговоры, если так можно было назвать его мычание и гукание. Он несколько раз ткнул обрубком пальца в образок, выколотый на предплечье Глинского, и выдал набор звуков на целый монолог. Слов Борис, конечно же, не разобрал, а вот интонация, ритмический строй непонятных фраз, как ни странно, показались ему смутно знакомыми… Будто когда-то давно Глинский уже слышал похожий бубнёж… Когда кто-то что-то долго рассказывал… Причём рассказывал один… Где же это было? Борис так ничего и не вспомнил, но вгляделся в Мухаммеда повнимательней:
- Ты, Санька, великую княгиню из Рима привёз, ты её и постереги от ордынцев. Вишь, какая напасть приключилась, татары к Москве подходят…
В Ростове Александру стало известно, что за Серпуховом воевода Холмский перекрыл дорогу ордынцам и те, не дав боя, поворотили назад, не дойдя до Москвы.
– Ну, что ты хочешь мне сказать? У тебя такой же образок был? Мама перед Афганом дала?
Теперь Санька считал, что великую княгиню скоро повезут в Кремль, и ждал этого дня. Давно уже уехал митрополит, увезли казну государеву, а Софья всё ещё оставалась в Ростове.
Парень обрадованно закивал.
В Ростове Саньку застал Иван Молодой. От него узнал Санька, что в северных землях собираются отряды ополченцев и по весне готовятся подняться на защиту Москвы.
Услышав, что дворянина Александра, сына Гаврилы, приставили беречь великую княгиню Софью, молодой князь долго хохотал. Наконец угомонился, сказав:
– И что – потерял?
- Не ведал я, в чём честь дворянская. Ты, Санька, учудил. Аль дело дворянина покой великой княгини оберегать? Ты не рыцарь при дворе европейском!
Обидно Александру. Однако, может, и прав молодой великий князь? И сам себе вопрос задавал: его ли в том вина?
А как возразить князь Ивану? Что ответить? И так до Саньки слухи доходили, что кое-кто из бояр великой княгиней недоволен: государь много воли ей даёт. За то, что в ней кровь царская, так и почёт ей такой? За ней приданого ни земли, ни царства! Доведись до греха, поимеет она власть, сладу с ней не будет. То-то ещё случится, когда она сына родит!..
Мухаммед качнул головой.
А власть-то должна быть у великого князя Ивана Молодого - так и государь решил на Думе…
И снова вспомнилась Саньке жена, Настёна. Вот ведь повстречалась ему такая заботливая. Подумал: «Наградил бы Господь и великого князя Ивана Молодого такой. Знамо дело, выберут из княжон какую-нибудь, ко всему нелюбимую… Либо прыткую, проворную, как Глашка, девица дворцовая…»
– А что ж, не потерял – значит, украли?
Снова кивки.
Они долго сидели вдвоём, отец с сыном. Уже свечи одна за другой догорали, стекали по поставцам лужицей. Потом остались при лунном свете. Великий князь Иван Молодой рассказывал о поездке на Север, что по весне воеводы начнут готовить ополченцев-доброхотов и немало их сыскивается в тех землях, какие от Новгорода сторону Москвы приняли.
Речь о Золотой Орде пошла, и молодой великий князь удивился, что Ахмат решился послать в набег тумены, когда лету конец.
– В Афгане уже? Нет? В Союзе ещё? Опять нет? А где же, если не в Союзе и не в Афгане? На пересылке, что ли?
- Отсюда, - сказал Иван Третий, - исхожу, хан пробует Москву на твёрдость. И он не уймётся. Со временем Ахмат пойдёт на землю русскую силой огромной, нам готовыми надобно быть. И думается, накануне хан попытается урядиться с Казимиром, чтоб тот с западного рубежа нам угрожал.
- К тому времени должно быть готовым, - согласился Иван Молодой, - заставы на рубежах усилить.
Белобрысый опять закивал и замычал обрадованно, а Борис аж сжался, словно от какого-то странного предчувствия: ведь татуировку-то ему накалывали с того самого маленького картонного образка, который он случайно подобрал на пересылке в Тузели… Раз Борису предстояло стать «Николаем», то и Никола Чудотворец оказался в самый раз. Неужто он и впрямь образок этого парня тогда нашёл? И его судьбу, получается, подобрал. По времени вроде сходится…
- Одних застав мало. Хорошо бы своих людей иметь в Сарае, лазутчиков верных.
- Через торговых гостей действовать…
- Торговые гости одно, а вот таких бы, кто к Ахмату вхож. Хан задумает орду собирать, а нам о том уже ведомо. К тому времени мы ополчение соберём, рать, дворянские полки. Братьев моих с дружинами выставим…
Борис помотал головой: «Да ладно… Ерунда всякая мистическая в голову лезет… Этих образков – десятки тысяч напечатали… И каждому второму солдату, если вообще не каждому, мать как оберег вручала… на войне все комсомольцы-активисты очень быстро молитвы разучивали. Это просто совпадение…»
Думается мне, государь, что Ахмат пошлёт к Казимиру письмо с верным человеком.
- То так.
Вслух же он спросил глухо, потому что голос как-то вдруг сел:
- Его он постарается сыскать среди гостей торговых. Нам надобно следить, кто из них через земли наши проезжать вздумает.
– Ты сам-то откуда, парень? Где призывался?
Такой гость торговый может в Литву через Крым попасть. Однако ты прав, сын, тут глаз да глаз нужен…
Мухаммед забубнил что-то непонятное, и Борис попросил:
Разошлись, когда первые петухи пропели.
– Ты на земле напиши… Сможешь?
Здоровяк кивнул и большим пальцем правой руки начал выводить на песке буквы. Глинский как-то даже особо и не удивился, прочитав получившееся слово: «Таруса». Потом он долго молчал, словно не решался задать следующий вопрос. Однако всё же задал его:
В ханском дворце холодно, и жаровни с углями не греют. Ахмат кутается в лисий халат, а ноги прячет в высокие, шитые из соболиного меха туфли.
– Адрес свой помнишь?
Зимняя степь часто лютует. Понесёт, неистовствуя, метель, и негде укрыться. Ворчит зло, беснуется непогода, пуржит, и то ли ветер, то ли волки голодные воют. Ночами их стаи подходили к юртам и кибиткам, резали скот. Волков отгоняли факелами, но они снова возвращались.
Мухаммед угукнул и старательно вывел на земле «Светска 55».
Зима в Сарае неровная, малоснежная, но с морозами и обжигающими ветрами. Однако случались и слякотные зимы, когда небо плакало мелким дождём вперемежку с мокрым снегом, а лужи не покрывались ледяной коркой.
«Не может быть! Этого не может быть! Олег… Здравствуй, брат… Как же тебя угораздило-то, парень. Бедная Людка, за что ж так-то… На одну голову всё…»
В зимнюю пору в Сарае уныло, до весны замирал город. Пока не появятся торговые гости, базары малолюдны.
Пауза затягивалась. Мухаммед, вернее уже Олег, вдруг ткнул пальцем в плечо Глинскому и тут же в написанное на земле слово «Таруса». И забормотал что-то вопросительное.
Караван-сарай - дома для приезжего люда стоят у самой Волги-реки над обрывом, обнесённые каменными стенами. Направо и налево от ворот на подворье - хранилища для товаров и тех даров-выходов, какими Московская Русь откупалась от прежних ханов.
– Что? Я? Да, бывал в Тарусе. Пару дней. Машину туда перегонял. ЗИЛ-130, понимаешь?
Но минуло немало лет, как Москва не присылает дары, и это заставляет Ахмата думать над тем, как возвратить её к положению данника.
Парень медленно кивнул, но вот смотрел как-то странно, словно какого-то другого ответа ожидал.
Абдула и Селим вернулись ни с чем. Им не удалось повторить подвиг своих предков. Урусы оказались хитрее, чем считал хан. Они выставили воинов, готовых оказать стойкое сопротивление туменам, а, отправляя темников в поход, Ахмат велел в большое сражение не ввязываться.
Это была разведка, которая показала хану, что требуется сосредоточить силы всей Орды. Пусть это будет второй поход Батыя на Русь.
«Нет-нет… Он меня никогда не видел. Людмила только рассказывать обо мне могла, у неё даже фотографий-то моих не было… Или были? Когда она у нас на даче прибиралась, теоретически могла какую-нибудь прихватить… Хотя вроде ничего не пропадало… Да и кого можно узнать по старым фотографиям… Мы теперь все совсем не такие, как на снимках. Нет, он опознать меня не может, это точно… И я ему ничего сказать не могу, хватит и одного Гафара… Прости, брат. Прости».
А ещё хан думал, что необходимо заручиться поддержкой литовского князя. Великие князья московские лишили Литву новгородских торговых путей, отняли у Казимира надежду на Новгород.
Борис выдержал взгляд парня – Аллах свидетель, это было нелегко. Но Глинский справился, ни один мускул на лице не дрогнул. Вот только голос подвёл – даже откашляться пришлось.
Сам Батый не мог овладеть Новгородом, спрятавшимся за лесами и болотами.
– Тебя вроде Олегом зовут? Как же тебя, парень, угораздило сюда-то попасть?
Когда он, Ахмат, возьмёт Русь Московскую, то отдаст Новгород Казимиру, если тот пойдёт на Московию с западных рубежей.
Мухаммед кивнул, вывел на земле три буквы – «БТР», а потом всплеснул руками и промычал что-то вроде «бух-х».
Ахмат трёт ладони, сует руки к жаровне. Но тепла совсем мало. Хану удивительно, как в лютые холода урусы, жарко истопив бани и распарившись, голыми выскакивают на мороз, ныряют в снежные сугробы и, побарахтавшись, снова отогреваются в своих банях…
– На бэтээре подорвался? Эх ты, бедолага… Ты держись ко мне поближе, понял? И силы береги. Они ещё могут пригодиться. Тебя дома ждут, значит, дожить надо. Раз ты на бэтээре подорвался, но выжил – значит, ангел тебя бережёт и Бог не хочет твоей смерти… Что ты хочешь сказать?
«Может, и бабы у урусов потому такие сладкие», - подумал Ахмат.
Олег разразился длинным монологом, из которого Борис ничего не понял, но ему показалось, что парень с ним спорит.
Хан велит Теймуразу позвать Гилима и, когда тот появляется, смотрит на него внимательно. Наконец говорит, и голос его, скрипучий, но властный, заставляет Гилима вздрогнуть:
– И не спорь со мной. Если я говорю, что Бог не хочет, значит, так оно и есть. Я старше, мне виднее. А ты… Ты держись ко мне поближе, понял?
- Мурза Гилим, ты много лет живёшь в Сарае, и здесь твои жены и дети. Ты познал обычаи урусов и гостей торговых. Тебе знаком язык неверных, и ты должен выполнить то, что я тебе велю. Под видом гостя торгового ты проедешь через Московию, попадёшь в земли Великого княжества Литовского и вручишь мой ярлык королю польскому и великому князю литовскому.
Олег кивнул.
Ахмат опускает глаза, о чём-то думает и наконец продолжает:
– Ну вот и молодец. Ничего, продержимся, братишка.
- Велик Аллах, и велики дела его. Ты, Гилим, маленькая песчинка в море слуг Аллаха. И ты исполнишь моё поручение во славу Аллаха, и да будет Аллах милостив к тебе.
В глазах у калеки заблестели слёзы, да и Глинский вдруг еле сглотнул образовавшийся в горле ком.
…На самом деле Олег не спорил с Борисом, он просто пытался рассказать обстоятельства своего пленения. Он не просто подорвался на бэтээре, он ещё и застрелиться пытался, и как умудрился выжить, сам не понимал. А дело было так: его всё-таки решили забрать с той самой заставы, что с родником, – водителей не хватало. Вот он и ехал в колонне. Цепочка машин шла по ущелью, и Олег трясся в замыкающем, чуть отставшем бэтээре. Его-то «духи» и отрезали завалом, а потом ещё и подбили. Свои помочь не смогли. «Вертушки» вызвали, но они же не по щелчку пальцев прилетают… Пытались отстреливаться, как могли, потом стало ясно, что «духи» нацелились их живьем брать. Прапорщик закричал, что надо стреляться… Ну и всё… Очнулся уже на верблюде – с простреленным языком, разорванной щекой и поврежденной шеей. «Духи» были уверены, что шурави все равно умрёт, поэтому даже особо лечить его не пытались… Ну а пальцы ему отрубили уже в Зангали…
Глава 4
Борис не понял, что пытался ему рассказать Олег, но, даже если бы и понял – что бы это изменило? Ещё больнее бы ему стало. Так вроде больнее-то уже некуда. И так уже и сердце сбоить начало, и с нервами полный караул… Что добавила бы ещё одна зарубка на сердце, на котором и так уже живого места не осталось?
Алела рябина на морозе, и ягоды её падали на снег каплями крови.
Молодой великий князь, выехав за городские ворота, поскакал дорогой на Троице-Сергиеву лавру. Осадив коня, осмотрелся.
…В ночь после этого перевернувшего душу разговора Глинский почти не спал. Он очень устал, он смертельно вымотался, но тяжелые мысли отгоняли сон. Борис понял, вернее, осознал очень ясно и чётко, что его взгляд на пленников очень сильно изменился. Характер задания предполагал, что пленные – это всего-навсего «объекты», а теперь он стал видеть в них людей, живых пока ещё людей… Пока ещё живых…
Впереди заснеженное поле искрится блёстками, лес в стороне в шапках пуховых.
«…Кто же я теперь: разведчик, выполняющий важное задание Родины, или просто утешитель этих несчастных? Совместить-то, может, и не получится… Если бы Люда узнала – она бы никогда меня не простила… И родители этих ребят тоже бы не простили меня… Ведь главная задача – не вытащить этих бедолаг отсюда живыми, а зафиксировать факт нарушения Пакистаном нейтралитета… Ну и если получится – и вытащить тоже. Вот эту „непервоочередность“ мне и не простили бы… Но я же не сам по себе так всё придумал… Я – офицер, я выполняю приказ. Я выполняю задание Родины… Родины… Где же ты, Родина?»
Пустынно.
4
Князь Иван прищурился.
Он отправился навстречу отцовскому поезду, пятый день как выехавшему в Троице-Сергиеву лавру на богомолье.
Американцы, судя по всему, не удовлетворились более чем скромными результатами посещения крепости «правозащитной делегацией» во главе с госпожой Бэрн. Видимо, мистера Абу-Саида и его начальников всё же беспокоило отсутствие документальных свидетельств «ненасильственного удержания советских перебежчиков» в лагере. А ведь без этих свидетельств, случись что, могли возникнуть проблемы и у Раббани. Пакистанский президент Зия-уль-Хак явно благоволил другому лидеру моджахедов – пуштуну Хекматияру, а вот он-то как раз не то чтобы не ладил с американцами, но… Им было проще с Раббани. Эти или какие-то ещё соображения подтолкнули мистера Абу-Саида к идее сделать несколько «пасторальных» постановочных фотоснимков – что само по себе и не так важно. Важно то, что на следующий день после разгрузки боеприпасов американский советник заявился в крепость с фотоаппаратом и накачанной волейбольной камерой. Абу-Саид о чём-то долго говорил с Азизуллой и Хусейном, новым помощником Каратуллы, а потом пленников вывели из крепости на поле для «бузкаши». Узники испуганно переглядывались, и только Борис начал кое о чём догадываться…
Конь перебирал копытами, рвался с поводьев, но Иван оглаживал его горячую холку.
«А ты, оказывается, затейник, мистер… Хочешь пофотографировать, как мы тут славно и беззаботно проводим время… „Приемыши-подкидышы“ играют в футбол и развлекаются… Лучше бы ты сфотографировал, как мы сытно жрём…»
- Охолонь, охолонь!
Абу-Саид бросил мяч на землю и коротко приказал:
Пустил коня в рысь, и тот пошёл, приплясывая.
– Играйт.
Иван Молодой любил такую пору. Дышалось легко, и молодость гоняла кровь. Забывалась ордынская угроза и новгородская смута…
Подумал о Глаше, тёплой, ласковой. Стоит шепнуть, и она придёт. Иван не задумывался, что он великий князь, а у Глаши кровь крестьянская. Любовь всё пересиливала…
Шурави начали вяло перепасовываться. «Индопакистанец» защёлкал камерой, но, видимо, его что-то не устраивало – то ли хмурые лица пленных, то ли их медленные, неуклюжие движения. Несколько раз американец взмахивал руками, призывая играть повеселей, а Азизулла после этих жестов выскакивал на поле со своим стеком – но всё было без толку. Судя по кислой роже мистера Абу-Саида, он сильно сомневался, что сделанные снимки смогут кого-то в чём-то убедить. И тут Глинского то ли чёрт попутал, то ли, наоборот, ангел что-то в ухо шепнул – это, как говорится, с какой стороны посмотреть. Борис даже осознать-то толком не успел пришедшую в голову идею, а не то чтоб толком обдумать её:
«А может, это и не любовь? - спрашивал иногда он себя. - Тогда что же?»
– Мистер! Мистер! Уважаемый Абу-Саид!
Молодой князь Иван здесь, в заснеженном поле, был один. Ему хотелось кричать во весь голос и с этим криком взлететь. Он был счастлив…
Американец с учтивым вниманием взглянул на Мастери: мол, чего тебе?
– Мистер, – быстро заговорил Глинский, торопясь донести свою мысль до удара стеком, – а давай мы с охраной сыграем! А? Чтоб по-настоящему… Ну чтоб азарт был… Азарт нужен, интерес… Понимаешь, чтоб интересно было… Настоящий футбол, понимаешь? Реальный. Ну… Реальфутбол. Мы и они. А?
Посмотрел вперёд, но там было пустынно. Иван уже намерился повернуть коня, только доскакать вон до того перелеска.
Азизулла уже замахнулся на Абдулрахмана стеком, но советник остановил удар.
Приподнимаясь в стременах, скакал, и из-под копыт по накатанной дороге разлетались брызги снега.
Видно было, что предложение заинтересовало его. Он взял Азизуллу под руку, отвёл его в сторону и начал ему что-то говорить.
Неожиданно вдали показалась санная карета. Она насторожила молодого великого князя. Это была карета великой княгини, но она не катилась, она неслась. Вспугнутые кони несли карету. Упряжь рвалась, и Иван понял, что кони не остановятся сами. Они будут нести карету даже тогда, когда она опрокинется.
Начальник охраны лагеря от идеи футбольного матча между пленными и охранниками в восторг не пришёл – это очень мягко говоря. Он даже руками замахал от возмущения: ну как же, ведь разрешить матч – это значит, пусть на время, пусть формально, но всё же уравнять в правах афганцев и этих вонючих безбожных шурави, это недопустимо, это немыслимо и неслыханно! Но тут на помощь советнику пришёл новый помощник Каратуллы – Хусейн.
Те, кто в карете, - а в ней, наверно, великая княгиня, - разобьются. Кони остановятся тогда, когда сорвутся с постромков.
Ездовые на первой упряжи что-то кричат в испуге. Кричат и скачущие оружные дворяне. И это ещё больше подхлёстывает лошадей.
Об этом персонаже стоит рассказать чуть подробнее. Нет, он относился к пленным не лучше, чем другие моджахеды. Помощником начальника лагеря его назначили совсем недавно, незадолго до визита «правозащитной делегации». По мирной своей профессии Хусейн был когда-то тренером по борьбе, и в далёкие королевские времена он даже с национальной командой на международные соревнования выезжал. Но из Афганистана ему пришлось уехать, а точнее, бежать в Пакистан ещё в 1978 году, сразу после саурской революции. Он был высокородным соплеменником последнего королевского премьер-министра, позже посла Афганистана в Советском Союзе по имени Нур Ахмед Эттемади. Хусейн даже гостил у него в Москве несколько дней, за которые успел, в том числе, посетить ресторан «Метелица», что на Новом Арбате, где ему очень понравилось. Поэтому к русским Хусейн относился не без некоторой ностальгии по прошлым временам. С другой стороны, к революции, погубившей этого самого Нур Ахмеда, и лично к Бабраку он испытывал лютую ненависть. Хусейн уже несколько лет мыкался сначала в Кветте, потом в Пешаваре и к «оккупантам» добрых чувств питать не мог по определению. Но он ощущал себя прежде всего спортсменом-«соревновальщиком», а потому идея футбольного матча показалась ему очень даже симпатичной и уместной.
- Матерь Божья! - только и вскрикнул молодой великий князь и рванул коня навстречу мчавшейся карете…
Хусейн и Абу-Саид вдвоём насели на Азизуллу, но тот и слушать ничего не хотел, а формально ни американский советник, ни помощник начальника лагеря прямой приказ отдать ему не могли, поскольку не являлись его начальниками. А Каратуллы, как на грех, в лагере не было. «Диспут» заканчивался. Азизулла не сдавался, но тут ему на помощь пришёл младший брат Парван. Эх, не зря на Востоке говорят, что младших братьев надо остерегаться, а ещё больше – их жён, пусть их пощадит Аллах в своей милости!
И когда казалось, что кони вот-вот сомнут великого князя с лошадью, он развернул её поперёк передней упряжи. Кони вздыбились и остановились.
Подъехали испуганные оружные рынды. Кричали ездовые. В открывшуюся дверь вывалилась из кареты великая княгиня Софья. Она пыталась что-то крикнуть молодому великому князю, но тот уже, повернув коня, поскакал к Москве…
С тех пор как Хусейн появился в лагере, Парван немедленно начал брать у него уроки борьбы. Уроков Хусейн успел дать пока немного, всего три, но Парвану и этого оказалось достаточно, чтобы вообразить себя великим «пахлаваном»
[259]. Великим и непобедимым. И теперь к месту и не к месту младший братец Азизуллы всем норовил продемонстрировать борцовские приёмчики и собственную крутость. Он и курсантов на землю кидал, и охранников из тех, что помладше, и, само собой разумеется, пленников, если те подворачивались под руку. Пленных он вообще считал идеальными живыми манекенами, очень удобными для отработки приемов. До Мастери он, правда, ещё не добрался, но, видимо, мысль у него такая была, вот он её и двинул: давайте, мол, уважаемые, всё решим в честном борцовском поединке. Если я, то есть «Афганистан», выиграю – никакого матча не будет, если этот наглец Мастери, предложивший свой футбол, – что ж, всё в воле Аллаха! А брату он выразительно подмигнул, намекая на то, что у Абдулрахмана шансов против него нет. Хотя бы потому, что он весит минимум килограммов на двадцать меньше. Хусейн окинул худую, но жилистую фигуру Абдулрахмана профессиональным взглядом и этак неоднозначно хмыкнул. Азизулла же воспринял это хмыкание как насмешку, как намёк на осторожность, граничащую с трусостью.
Вечером воротившийся из Троице-Сергиевой лавры Иван Третий сказал Ивану Молодому:
- Что остановил коней, спасибо. Но не могу понять, почему ты не захотел выслушать Софью?
Начальник охраны также оглядел долговязую фигуру Мастери, потом оценил габариты своего явно не голодавшего братца и, соглашаясь, махнул рукой. Дескать, достали вы со своими блуднями, нет у меня сил и времени с вами, ишаками, спорить. На самом же деле Азизулла совсем не хотел ссориться с этим новеньким пуштуном Хусейном и уж тем более с мистером Абу-Саидом, которого даже сам майор Каратулла побаивался…
Между ним, Иваном Молодым, и Софьей намечалась невидимая трещина. Она сама по себе ширилась, грозила перерасти во вражду.
У Абдулрахмана спросить согласие или вообще мнение по поводу предстоящего поединка никто даже и не подумал. Кого могло интересовать его мнение? Смешно…
Пока был холодок в отношениях. Его замечали не все. Но те, кто уловил, занимали одни сторону великой княгини, другие - молодого князя.
Изредка, улучив момент, Софья говорила государю:
Бориса попросту проинформировали, поставили, так сказать, перед фактом. Мол, хочешь в футбол поиграть, животное, – победи уважаемого Парвана в честном борцовском поединке. Не получится – значит, не судьба. Значит, так Аллах захотел. Это тебе, Абдулрахман, не коробок подкидывать!
- Сердцем чую, неугодна я Ивану Молодому. Но чем?
Борис пожал плечами:
Иван Третий мрачно усмехался:
– Как скажете, уважаемые… Бороться – так бороться…
- Нет, княгиня, тебе мнится.
Азизулла смотрел на Мастери со злорадством. Слишком уж обнаглел этот надсмотрщик, явно имевший какое-то отношение к побегу Абдуллы. И эта желтоволосая американка была им очень недовольна… Конечно, мнение этой шлюхи не аргумент, но Абдулрахман и впрямь в последнее время совсем страх потерял. Азизулла его б давно отдал на «бузкаши», но машины… Кто будет ремонтировать машины? Обидно резать пусть даже норовистую овцу, если она приносит золоторунных ягнят… А вот проучить как следует этого Мастери надо…
Однако капля за каплей слова Софьи копились в душе князя водицей озёрной. Не жаловалась Софья по мелочи, роняла государю слова весомые о молодом великом князе.
Перед схваткой Хусейн предложил всем помолиться. Никто, включая мистера Абу-Саида, возражать не стал. Молились долго, каждый о своём. Пленные шурави, до которых не сразу, но дошло, что происходит, смотрели на Абдулрахмана с тревогой и сочувствием. А Олег, Костя Захаров и Валера Сироткин – ещё и с затаённой надеждой. Им не то чтобы уж очень хотелось поиграть в футбол (какие игры, они еле ноги таскали!), им просто психологически важна была победа «нашего». Чтоб знали, суки…
Не думал Иван Третий обращать на это внимание, но сам того не уловил, когда стал замечать отчуждение сына от мачехи.
Парван долго и картинно разминался. Борис ждал молча, лишь шеей покрутил немного. Хусейн, естественно, взял на себя роль судьи. Правда, и обязанностей тренера с себя не сложил и всё время что-то советовал Парвану – тот ему кивал как «профессионал профессионалу». Хусейн, постоянно искавший подтверждения силы, а следовательно, правоты афганцев (в высоком смысле, а не в бытовом), и сам бы поборолся с этим Мастери, молодость бы вспомнил. Но ему, высокородному пуштуну, опускаться до возни с грязным шурави было все-таки не «комильфо». Другое дело – этот таджик Парван. Жирноват, конечно, и двигается как гружённый просом верблюд, но всё же крепок и вполне может «защитить честь родины…».
Мистер Абу-Саид приготовился фотографировать – на всякий случай, для отчёта о «характерном времяпровождении воспитанников».
А кто из них прав?
Наконец, Хусейн дал команду начинать.
Заснеженная Москва сугробами огородилась. Сугробы на улицах вдоль ветхих плетней и высоких заборов. Избы и домишки по оконца в снегу зарылись. Только хоромы боярские двухъярусные с высокими ступенями в расчищенных подворьях красуются.
Схватка вышла короткой.
Домик Саньки бревенчатый, островерхий. Сени просторные и комнаты светлые. Одна - кухня с полками у стены для посуды глиняной, обожжённой, ложек деревянных, чугуночка для варки стряпни всякой. А вторая горница - постель, рядном крытая, лавки и стол, да ещё сундучок, скованный полосовым железом.
Парван, абсолютно уверенный в себе, хрюкнул и сразу буром попёр вперёд. Но ему было очень, очень далеко до того прапорщика-дагестанца, из-за которого Борис не сдал свою первую проверку в Чирчике.
На столе поставец для свечи, а на стене подставка для плошки. Но Настёна больше на кухне лучинки жжёт, обгоревшие остатки в глиняный тазик с водой плюхаются.
Домик у Саньки светлый, оконца в рамах, переплёт мелкий, не бычьими пузырями окна затянуты, а в италийских стекольцах.
…Глинский несколько секунд «поводил» Парвана, якобы отступая под его яростным натиском, а потом бросил его через себя, как говорится, «куда душа просила».
Придёт Александр, сын Гаврилы, из Кремля, где стоит их полк дворянский, - а служба у него хоть и не хлопотная, но в отъездах частых, дома гостем редким бывает, - сядет на кухне за столом, Настёной любуется. Она у него ладная, сноровистая, на подворье успевает и в доме: хлебы выпечет, щи и кашу гречневую сварит.
У печки зыбка, в ней до поры малец Санькин, тоже Санька, качался. Теперь Санька подрос, и Александр ему кроватку со стенками соорудил, чтоб во сне не вывалился.
Парван, не ожидавший такого техничного, резкого и сильного броска, плюхнулся на землю, словно огромный кусок теста, – прямо на спину, да так и остался лежать, судорожно открывая и закрывая рот в напрасных попытках вдохнуть хоть немного воздуха…
Ест Александр за чистым столом, Настёна его добела каменьями отчищала. Не снуют по столешнице тараканы, а в подполье не шебуршат мыши.
Стало очень тихо. Американский советник опустил фотоаппарат и от удивления даже приоткрыл рот. Азизулла моргал и пукал. Сбившиеся в кучу шурави замерли, боясь проявить хоть какую-то эмоцию…
Привадила Настёна бродячего кота. Отъелся он, отоспался и день-деньской ходит по дому к удовольствию маленького Саньки.
Так и протекает жизнь у Александра из рати полка дворянского.
Глинский поднялся, встряхнулся, выпрямился и вопросительно взглянул на Хусейна. Пуштун недовольно поджал губы, но кодекс чести «Пуштун валай» не позволил ему подсуживать столь одиозно. Да ещё при этом американце, успевшем заснять эффектный бросок… Явно нехотя, Хусейн профессиональным судейским жестом указал на Мастери, отдавая ему чистую победу. И в этот момент Парван заплакал – то ли от боли, то ли от унижения, то ли от страха перед старшим братом, которого он, получается, подвёл… Борису даже жалко его стало. Это было даже по местным меркам как-то дико, чтобы взрослый здоровенный мужик в голос плакал, как ребенок. Глинский хотел было помочь Парвану подняться, но не успел – на младшего братца налетел очухавшийся старший. Налетел с криком и принялся лупить Парвана своим любимым стеком, не разбирая куда – по голове, по плечам, по рукам… Мистер Абу-Саид и Хусейн даже отвернулись из деликатности.
С Чудского озера дуют на Псков ветры: зимой пронзительные, с весны влажные. Они ударяются о замшелые башни и крепостные стены, хозяйничают в посаде и городе. Ветры ворошат соломенные крыши рубленых изб, вращают тесовых петушков на боярских теремах. Зимой ветры скользят по льду реки Великой, в иную погоду будоражат воду.
Надо отдать должное Азизулле – Мастери он не тронул. Каким бы он засранцем ни был, но всё же считал себя королевским офицером и какие-то внутренние понятия о чести имел. Пусть пуштуны кичатся своим кодексом чести «Пуштун валай», тем, что чуть ли не превыше самого Аллаха. Таджики – они истинные арийцы. И они тоже держат слово, что бы там про них пуштуны ни врали…
Стоит Псков на пути вторжения немцев на Русь, перекрывает дорогу и князьям литовским.
Но посмотрел Азизулла на Бориса так, что тот понял, жить ему осталось недолго.
Всегда утверждали, что Псков - младший брат Новгорода, и коли грозила Пскову вражеская сила то поднимался на рать старший брат. Новгороду угрожали - псковичи за оружие брались.
«…Пусть так. Всё равно дело к развязке шло… Ты и до этого на меня давно зуб наточил… Сколько ты мне дней отмерил? Неделю? Да если б не твоя жадность, „товарищ капитан Пердащенков“, ты б меня уже давно шлёпнул… И ещё „завучу“ этому, Яхье, сказал бы, что сделал это исключительно ради его хорошего настроения… Только где же вы, уроды, ещё механика нормального найдёте? Маркарян вам „барбухайки“ чинить будет? Ну-ну, Аллах в помощь. Он вам напочиняет…»
Миновали годы, и так было.
Глинский храбрился, а на самом деле злился на себя, злился на своё не очень обдуманное предложение, заведшее теперь неизвестно куда. Разведчик не может позволить эмоциям управлять собой, не может совершать необдуманных, не взвешенных поступков. А он, Глинский, ляпнул про футбол сразу, как эта идея в голову пришла. Нет, в самой-то этой идее какие-то положительные моменты есть. Это бесспорно. И ребят расшевелить можно, и на охрану посмотреть попристальней и, так сказать, в деле. Плохо то, что ляпнул спонтанно. А с другой стороны, ляпнул, потому что такая возможность представилась. Ведь американский «коллега» тоже не каждый день в крепость с мячиком приходит. С Парваном, конечно, можно было бы и поделикатней поступить, но уж очень он напрашивался…
Но вот пошли на Новгород великие князья московские, подступили их полки к стенам городским, и не поднялись псковичи в защиту новгородцев, на сторону Москвы переметнулись и даже ратников своих на Новгород выставили.
Борис нахмурился и как бы внутренне одёрнул себя: что значит «напрашивался»? Провоцировал, что ли? А ты, стало быть, на провокацию поддался? Плохо, товарищ капитан. Очень плохо. С такими нервишками вам не в разведке место, а в гардеробе галоши выдавать, если возьмут… Ну да что уж теперь казниться! Что сделано, то сделано. Как говаривал незабвенный начальник курса: «Чему быть – за то и доложи». Надо хоть из победы побольше выгоды извлечь. Матч теперь точно состоится. Ну так хотя бы ребят встряхну.
Покорен Псков, у Москвы защиты ищет от немецких рыцарей. Последний год они начали тревожить псковичей. Того и гляди, к Пскову подступят.