Максвейн таинственно улыбнулся:

– У меня для вас сюрприз, Сара. Такой, что вы его до конца жизни не забудете.



В фургоне Пауль Линдеманн испуганно вздрогнул и повернулся к Марии:

– Ой, не нравится мне это. Какой такой сюрприз он приготовил?

– Не суетись, у нас все под контролем, – отозвалась Мария.

– «Кастор четыре», это «Кастор один», – сказал Пауль Линдеманн в микрофон. – Видите цель?

– Да, они направляются в сторону Ландунгсбрюкена.



Максвейн остановил «порше» на берегу Нижней Гавани, помог Анне выйти из машины и взял корзинку с провиантом. У пирса плотными рядами стояли катера и яхты, скрипя и звякая такелажем. Они прошли по слабо освещенному пирсу, и англичанин остановился у небольшого, но очень красивого и на вид чертовски дорогого прогулочного катера.

– Лодчонка, конечно, маленькая, но удобная и быстрая, – сказал Максвейн.

Разумеется, он кокетничал. Снежно-белый катер с синей полосой по престижности и элегантности был водным аналогом «порше». Правда, только одна каюта, но и в «порше» нет гостиной и спальни.

– Красивая… лодчонка, – промолвила Анна.

Она старалась не подавать вида, но внутри у нее все обмерло. На водное приключение она не рассчитывала. В их тщательно продуманном плане скоростной катер не был предусмотрен.



Та же паника царила и в группе поддержки.

– Проклятие, проклятие! – причитал Пауль Линдеманн. – Если Анна согласится ехать с ним, мы их потеряем. Даже мотоциклисты не смогут угнаться за катером по берегу – там не везде есть дороги. Все, сворачиваем операцию. Я прикажу команде забрать Анну…

Мария Клее нахмурилась:

– И как мы будем выглядеть? Арестовать Максвейна не за что, а Анну засветим – и вся подготовка коту под хвост. Вдобавок Максвейн будет в курсе, что мы им интересуемся, и наблюдение за ним потеряет смысл. Я думаю так: раз Анна нас не зовет на помощь, значит, надо продолжать!

– Да что ты несешь, Мария! На воде он может с Анной что угодно сделать. Нельзя бросать ее на произвол судьбы.

Он взялся за рацию, однако Мария схватила его за руку:

– Погоди, Пауль. Давай обратимся к речной полиции. А в самом крайнем случае можем и вертолет вызвать. Комиссариат речной полиции совсем недалеко от места, где сейчас Анна. У пристани Ландунгсбрюкен пришвартованы их патрульные катера. Они в считанные минуты организуют поддержку. – Мария взяла свой сотовый телефон. – Я звоню в речную полицию.



Максвейн заметил растерянность Анны.

– Сара, что с вами? Неужели вас не впечатлил мой катер? Похоже, сюрприз не удался…

Анны нашла в себе силы улыбнуться.

– Извините. Катер прекрасный. И сюрприз замечательный… Да только я сухопутная крыса. На воде меня мутит, даже если качки нет. А скоростные катера для меня и вовсе кошмар.

– Да бросьте! Вы говорили, что родились и выросли в Гамбурге, то есть среди кораблей. Значит, море у вас в крови!

Максвейн прыгнул на катер, открыл люк и, с корзинкой в руке, спустился по маленькой металлической лестнице. Оставив корзинку в каюте, он вылез и протянул руку Анне:

– Смелее!

– Нет, правда, Джон… Мне заранее страшно. Я буду думать только об одном – как бы мы не утонули. А через десять минут меня стошнит. Я испорчу нашу первую встречу.

Максвейн широко улыбнулся. Его зеленые глаза блестели в полумраке.

– Ну, в нашем распоряжении целых десять минут, – пошутил он. – Но вас не стошнит. Все будет чудесно. Если вы так уж боитесь, давайте просто посидим и полюбуемся с воды городскими огнями.

Упираться – значит, сорвать операцию. Анна решилась.

– Ладно. Но если мне не понравится – придумаем лучше что-нибудь на суше. Договорились?

– Договорились.



Пауль в командном фургоне мрачно оглянулся на Марию и решительно сказал:

– Он может взять ее на пушку – запустит мотор не спрашиваясь. Звони Фабелю.

Пятница, 20 июня, 21.30. Шпейхерштадт, Гамбург

– В то время я был майором и служил в министерстве внутренних дел. Американцы снабжали афганских мятежников таким количеством современного оружия, что война в Афганистане быстро становилась Вьетнамом Советского Союза. Время было в политическом отношении отчаянное. Коммунисты годами пели, что они против войны, а тут все больше и больше российских солдат возвращаются домой в цинковых гробах. Или того хуже – пропадают без вести в далеком Афганистане, где нам, если по уму, делать совершенно нечего! Было очевидно, что если мы быстренько не выиграем эту войну, то дело худо. А с каждым месяцем становилось все яснее, что нам эту войну никогда не выиграть.

Украинец вынул из кармана пачку сигарет с надписью на кириллице и предложил закурить сначала Фабелю, потом Махмуду. Оба отказались. Старик недоуменно пожал плечами и щелкнул массивной зажигалкой. Пока он прикуривал, Фабель успел заметить рельефного орла на боковой поверхности зажигалки. Придерживая сигарету без фильтра большим и указательным пальцами между мясистыми губами, старик с наслаждением затянулся.

– Своими деяниями в те мрачные времена я, герр Фабель, не горжусь. Война есть война, как дерьмо есть дерьмо. В Афганистане шла в основном партизанская война – в некоторых отношениях отвратительнейший вариант войны. Нападение – возмездие. Новое нападение – новое возмездие. Возмездие за акцию возмездия. И так далее, без конца. Обе стороны совершенно звереют. Нет ни наступления, ни отступления, только засады и погони. И каждая вторая погоня заканчивается засадой – и ты из охотника мгновенно превращаешься в дичь… Благодаря американцам у моджахедов было столько ракет «земля – воздух», что поддерживать наших солдат с воздуха было почти невозможно – потери самолетов и вертолетов огромные! Отряд за отрядом в результате той или иной операции оказывался глубоко на территории противника – абсолютно отрезанным и без надежды на спасение. Выбирайтесь как можете. Или попадете в руки оголтелых исламских фанатиков, у которых вы к тому же только что перестреляли семьи. Отряд спецназа под командованием Василя Витренко оказался именно в такой ситуации.

Украинец стряхнул пепел на пол. Помолчал, глядя на Фабеля невидящими глазами.

– Но сперва я расскажу вам про самого полковника Витренко. Умение командовать – особый талант. На войне хороший командир солдатам – отец родной. Плохой быстро пулю в спину получит… Солдат должен верить, что командир зря его в пекло не пошлет, что он думает за него и в обиду не даст. А уж если посылает на верную смерть – так ради дела, потому что иначе не может, и сердце у него при этом кровью обливается. Тут важно не то, что на самом деле, а то, что солдату кажется. И солдат понимает, что, если командир велел умереть за эту высотку – значит, не умереть за нее – предательство и срам перед товарищами. Знание человеческой психологии командиру так же важно, как и хорошее оружие. Василь Витренко был командир, как говорят, от Бога. Еще ребенком он был умница, истинный вундеркинд. Однако проявлялись в его характере и настораживающие черты. Нехорошие такие чудинки… И родители, а он вырос в семье военного, сознательно толкали парня к военной карьере – в надежде, что армия подправит странности в его характере…

Действительно, в армии он стал делать быструю карьеру. Образцовый офицер, с блестящими задатками. Мог побудить людей делать вещи, которые им казались невозможными. Мало-помалу он сделался фигурой легендарной, солдаты и младшие офицеры на него буквально молились. Что несколько раздражало его начальников. Он проповедовал философию «вечного солдата» – подчиненные должны были ощущать себя прямыми наследниками поколений и поколений воинов, восходящих к бесстрашным ратникам древности, которые две тысячи лет назад начали цепочку служителей бога войны.

Пустив изо рта облачко дыма, украинец, щуря зеленые глаза, проследил за его полетом.

– Насколько я знаю, – вдруг обратился он к Фабелю, – ваш убийца тоже разглагольствует о благородной миссии, да? Мол, я современный доблестный викинг, воитель древней языческой истины, призванный вернуть нынешних заблудших людей в лоно исконной скандинавской веры!

Фабель был ошарашен этим вопросом.

– Да, слова почти те же. Но откуда вы…

Украинец сухо рассмеялся.

– И потому вы ищете немца или скандинава?

– Ну да, разумеется…

– Вы меня разочаровываете, герр Фабель. Я видел вашу биографию. Учились на историка. Стало быть, средневековую историю хорошо знаете?

– Более или менее. Но к чему вы клоните?

– Я полагал, что историк должен мыслить шире – как в исторических, так и в географических категориях.

Фабель, хмуря брови, сверлил старика глазами, пытаясь понять упрек. И вдруг его осенило. Как же он раньше об этом не подумал!

– Ах ты, черт! – С глаз словно пелена спала. Многое стало мгновенно понятно. – Киевская Русь!!!

– Совершенно верно, герр Фабель. Киевская Русь. Уж легенда это или нет, но принято считать, что основатели Киева, его первые правители, не были славянами.

Фабель испытал то же ощущение прорыва в следствии, что и во время беседы в тюремном кабинете Дорна. Сейчас украинский элемент, который прежде решительно не хотел стыковаться со всем остальным, вдруг обрел смысл и место в картине-загадке.

– Да, – сказал Фабель, – они были шведскими викингами.

– Викингами были не только князья – каждый явился со своей дружиной. Историки спорят, как все происходило на самом деле и сколько правды в летописных рассказах. Но Витренко опирался на расхожие представления о русской истории, которые даже советская школа не вышибла из русских и украинцев, – и использовал викингов для создания квазирелигиозной философии военной службы. Советская пропаганда – вся эта белиберда про интернационализм – в то время уже не срабатывала, и Витренко прививал своим подчиненным веру, что они – наследники военного кодекса древнескандинавских воинов, от которых пошло русское государство. Вы знаете эту черту человеческой психологии: аристократы всегда возводят свой род к иностранцам, к пришлым людям – таким образом они оказываются особенными уже в силу своего происхождения. Можно, конечно, вести свой род от легендарных русских богатырей или реально существовавших витязей-героев. Тоже неплохо, но меньше шарма. Куда заманчивей в виде предков иметь загадочных викингов – это решительно выделяет из славянской толпы. Витренко внушил своим бойцам, что важна и ценна борьба как таковая – не имеет значения за что. Офицер – дружинник, вассал – воюет не за что-то, а просто за своего начальника – своего князя, сюзерена. Воюет исключительно из любви к войне, дабы постоянно испытывать себя. Братство по оружию и коллективная храбрость превращаются в самоцель, в образ жизни… Люди Витренко могли быть частью Советской армии или наемниками любого государства, воевать против Запада или за Запад, против фундаменталистов или за фундаменталистов… Никакой разницы! Витренко вбил им в головы, что важен лишь акт войны как таковой. Это единственная правда в мире жалких неправд, к которым относятся и фундаментализм, и борьба с фундаментализмом, и социализм, и борьба с социализмом… Все это он искусно рядил в следование полумифическим верованиям и культам древних викингов, для которых война была образом жизни и прямым служением жестоким богам. В итоге Витренко стал то ли божком, то ли жрецом Одина или Вотана и образовал вокруг себя группу абсолютно преданных ему людей, которые ради него и «поддержания моральных ценностей викингов» были готовы на любое зверство, потому что он умел подать зверство как нечто чудесное, исполненное великого ритуального смысла, – то есть накрутить философию на вульгарную кровожадность. Разумеется, за человека, открывшего им «свет истины», воины-последователи могли не задумываясь и в любой момент пожертвовать своей жизнью.

Украинец замолчал, рассеянно глядя на дымящую сигарету, и поднял глаза на Фабеля. Тот вздрогнул: ему редко доводилось видеть столько мудрости и тоски!

– Невозможно словами описать ту власть, – продолжил старик, – которую Василь Витренко имеет над душами своих апологетов, и те изуверства, на которые он способен.

Старик опять замолчал, словно надорвавшись в попытке описать неописуемое.

– Я могу понять, что заставляет вас подозревать Витренко в этих убийствах, – сказал Фабель. – Однако по вашим словам, Витренко – несомненный автор этих преступлений. На чем основано ваше убеждение?

Украинец встал и подошел к одному из длинных узких окон будки. Он безмолвно смотрел куда-то вдаль – и Фабель догадывался, что он видит не противоположную стену склада, а другие места и времена…

– Короче, как я уже говорил, – произнес старик, не поворачиваясь к Фабелю, – отряд Витренко попал в полную изоляцию на территории афганских повстанцев. Без надежды на поддержку с воздуха. Сказать, что они были отрезаны от своих, означает использовать термины обычной войны, а то, что происходило в Афганистане, ни в малейшей мере не напоминало обычную войну. Чтобы вернуться к своим, отряд Витренко должен был пересечь контролируемую мятежниками долину. На это понадобилось десять дней – двигаться можно только ночью, короткими марш-бросками от укрытия к укрытию. Каждую ночь его бойцы погибали или, что куда ужасней, ранеными попадали в плен к моджахедам – на пытки и унизительную смерть. Днем, затаившись и сходя с ума от собственного бессилия, оставшиеся в живых бойцы Витренко должны были выслушивать вопли своих захваченных в плен товарищей. Даже самые сильные и во всех отношениях выносливые солдаты в таких случаях ломаются… Эти не сломались и своего командира не предали. Между ними и Василем Витренко во время того похода образовалась такая спайка, что это уже навсегда, это уже неотменимо.

Старик отвернулся от окна, достал зажигалку с орлом и раскурил погасшую сигарету.

– Из более сотни бойцов к концу осталось в живых человек двадцать. Когда отряд Витренко пробился через долину и оказался в безопасности, нескольких раненых отправили домой, к своим. Оставшиеся не стали возвращаться на подконтрольную советским войскам территорию. Под покрытием темноты они вторглись в долину, из которой с таким трудом только что выбрались. Моджахеды, естественно, никак не ожидали их возвращения. Отряд Витренко нанес им мощный удар и, самое главное, вселил в них ужас. Витренко из преследуемого стал преследователем, и уже он, используя тактику самих моджахедов, навязывал им правила игры. Маленький отряд имел ту мобильность, которой не обладал большой, и держался у гор, всегда готовый раствориться среди скал. Витренко из засады нападал на небольшие группы мятежников. Уничтожал всех, кроме одного, которого его бойцы пытали, а затем, вызнав все нужное, распинали и оставляли умирать на открытом месте. Где не было деревьев – приваливали руки и ноги неподъемными камнями. На крики жертвы подтягивались другие моджахеды, но Витренко заранее расставлял снайперов. Наученные горьким опытом моджахеды прекратили попытки освобождать распятых товарищей… Группа Витренко превратилась из армейского подразделения в самостоятельно действующую банду. Даже партизанским отрядом на территории врага их нельзя было назвать – они не имели и не желали иметь никаких контактов с советскими войсками! Однако среди советских частей в Афганистане они приобрели славу героев. Официальные власти не знали, что делать с отколовшейся группой. Уничтожить? Попытаться «вывести» с вражеской территории – и отдать под трибунал? Но какое впечатление произведет это на собственные войска, для которых люди Витренко – кумиры, дающие волю той ненависти против моджахедов, которая кипит в груди каждого советского солдата? В конце концов отрядом Витренко заинтересовалось ГРУ – Главное разведывательное управление. «Наши» бродят по тылам противника, собрали бесценные разведданные, а с нами не делятся! ГРУ стало систематически отслеживать информацию о «подвигах» Витренко и его отряда. И тут всплыли совершенно ужасные истории. Рассказы о массовых убийствах мирного населения, о грабежах и изнасилованиях.

– Вряд ли советские власти того времени это слишком шокировало, – вставил Фабель. – Им было наплевать.

Украинец поискал во взгляде Фабеля ядовитый сарказм – но нет, тот просто констатировал факт.

– Да, вы правы. Деликатничать с «орудиями американского империализма» не было охотников. Однако страна страдала от чего-то вроде прежнего американского «вьетнамского синдрома»: великая держава, при всем своем превосходстве в ресурсах и технологии, была не в силах одолеть противника, легкая победа над которым казалась очевидной. Советский Союз неожиданно увяз в этой войне, и мы отчаянно стремились выпутаться из нее с минимальным позором. Плюс «перестройка»… Словом, к 87-88-му году советские власти стали куда чувствительнее к мировому мнению. А похождения Витренко грозили еще большей отрицательной рекламой. В конце концов, ГРУ отправило меня во главе двух отрядов спецназа разыскать Витренко и вернуть его людей под наш контроль.

– Послали – вас?

Украинец прислонился к стене и не спеша закурил новую сигарету. Он сделал знак златовласке, и та подала ему темно-желтый конверт.

– Да. Кончилось тем, что Витренко и его парням повесили медали на грудь за исключительную храбрость, проявленную в тылу врага. – Старик бросил тяжелый конверт Фабелю, который ловко перехватил его в воздухе. – Но то, что я увидел во время операции по возвращению Витренко в лоно праведных… о, это неописуемо! Герр Фабель, я много ужасного повидал на своем веку, однако такого еще не встречал – я словно прошел по следам дьявола и его воинства.

Пятница, 20 июня, 21.40. Нидерхафен, Гамбург

Из речной полиции перезвонили: все в порядке, патрульный катер находится у выхода из Нижней Гавани в главный рукав Эльбы. Мария немного успокоилась: Максвейн не проскочит незамеченным мимо речной полиции. Однако хватит ли их катеру скорости, чтобы следовать за англичанином?

Очевидно, у Линдеманна были те же опасения. Поэтому он приказал:

– Вызывай вертолет!

– Не горячись, – сказала Мария. – Нельзя все сразу. Еще не приперло. За вертолет можно получить по шапке от начальства.

Пауль Линдеманн продолжал хмуриться.

Фабель не отзывался. Какого черта шеф отключил свой сотовый?!



Анна стояла на палубе. Максвейн принес ей из каюты бокал шампанского.

День выдался жаркий, и ночь обещала быть теплой. Но Анна поеживалась от холода – то ли из-за голой спины, то ли из-за бокала в руке.

– А вы что же себе не наливаете?

– Я за рулем.

– Мы ведь решили остаться у пристани.

– А «порше»?

– Ну да… Хотя, впрочем, глоток не повредит.

– Подождите, – сказал Максвейн и опять скрылся в каюте.

Анна осторожно лизнула шампанское. Хотя есть наркотики и без вкуса… Она сделала маленький-премаленький глоток, пополоскала рот шампанским и выплюнула его за борт. Затем решительно выплеснула содержимое бокала в воду и повторила про себя: «Что-то мне нехорошо». У нее возникло скверное предчувствие.

Максвейн появился с бутылкой шампанского и вторым бокалом. Внизу он надел темно-синий пуловер.

– Если замерзли, можем спуститься в каюту, – сказал он. Анна отрицательно мотнула головой. – А-а, вы уже выпили свое шампанское. Давайте я плесну вам еще.

– И себе.

– Ладно. И себе.

Они чокнулись и выпили.

– Расслабьтесь, Сара, давайте хотя бы от берега отойдем. Я обещаю не гнать. Вы не представляете, какая красотища из центра гавани.

– Ладно, уговорили, – сказала Анна, немного успокоенная тем, что шампанское они пили на пару. И для своих невидимых слушателей добавила: – Думаю, со мной все будет в порядке. Если вы, Джон, конечно, не станете гнать.

Максвейн завел мотор. Могучее жужжание подсказывало, что в чреве катера таится большая мощь. Как рванет – никто не угонится!

Катер вышел к середине Эльбы и медленно двигался вперед. Анна вертела головой, изображая интерес и восхищение. Однако и дивный пляс огней на волнах, и красоты ночного городского пейзажа проходили мимо ее сознания.

Максвейн между тем действительно остановился, заскрежетала тяжелая якорная цепь. При выключенном моторе стало слышно, как дышит река – тихая симфония звуков. Максвейн выключил все огни.

– Ну, разве не чудесно? – сказал он, показывая руками вокруг себя.

– Чудесно, – кивнула Анна. – Спасибо, что вы меня уговорили.

– Я люблю этот город, я сроднился с ним. Наконец-то я нашел настоящую родину.

– Разве вы не скучаете по Англии? Вам должно не хватать… – А чего, собственно, должно не хватать жителю Британии в Германии? Анна рассмеялась собственному затруднению. – Вам должно не хватать воды и туманов.

Максвейн тоже рассмеялся.

– О, в Гамбурге воды предостаточно. И туманы бывают. Похоже, вы не очень любите Гамбург. Жаль. Я бы хотел показать вам ваш собственный город глазами постороннего, глазами влюбленного в Гамбург. Я уверен, нас бы это сблизило… Но и сейчас я чувствую нашу близость.

Он плутовато взглянул на нее и потянулся поцеловать. На нее пахнуло дорогим одеколоном. Горящие зеленые глаза были совсем близко. Она мягко отстранила его рукой. Как мужчина он ей не нравился и не волновал ее. Однако было дико думать, что этот холеный красавец кого-то убивает и расчленяет или хотя бы опаивает наркотиками и насилует. Зачем? С таким приятным лицом, с такой фигурой и такими манерами он с любой вечеринки должен уходить с новой подружкой. Вот только глаза… да, в глазах, несомненно, что-то было. Что-то недоброе, какая-то холодная рассеянность…

– Я вам неприятен, Сара? – спросил Максвейн.

– Просто я еще плохо вас знаю. Не будем торопить события.

– А что вы хотите про меня узнать? Только спросите, и я все расскажу.

Опять он попробовал ее поцеловать. Анна остановила его еще более решительным жестом.

– Похоже, вы любите воду? – промолвила она, чтобы отвлечь его от любовных поползновений. – Катер у вас давно? Наверное, не первое ваше судно, да?

– О, я с раннего детства обожаю плавать. У отца в Шотландии была небольшая яхта. Я вырос у воды и на воде.

– Вы были близки с отцом?

Максвейн саркастически рассмеялся:

– Никто не был близок с моим отцом. Ледяная, закрытая душа. Я учился в интернате и родителей видел только в каникулы. Отец оставался для меня чужим. Даже когда я во время каникул ходил за ним по пятам, он был такой далекий и недоступный… – Максвейн пожал плечами. – Ладно, чего уж говорить, все в прошлом. Тут, в Германии, я обрел не только родину, но и человека, который заменил мне отца. И здесь я узнал, что есть в жизни связи, которые превосходят родственные. Есть люди, родные по духу. Впрочем, не будем о серьезном… Так вы работаете в турагентстве?

– Да. Скучнейшая работа на планете. Посылаешь семью самодовольных немецких бюргеров на две недели на какие-нибудь Канарские острова, а потом выслушиваешь их возмущенные жалобы, что живущие там испанцы имеют наглость не говорить по-немецки, а баварских колбасок нет в меню гостиничного ресторана…



Мария Клее, прикрыв ладонью трубку телефона, сказала Паулю Линдеманну:

– Командир патрульного катера речной полиции сообщает, что у нас есть возможность элегантно закончить операцию – не спугнув Максвейна.

– Каким образом?

– Максвейн ночью стоит на якоре в центре фарватера и с выключенными огнями. Это запрещено. Патрульный катер и сам стоит с выключенными огнями. Но может в любой момент подойти к Максвейну и отконвоировать к пристани. Протокол, штраф. Романтический вечер псу под хвост. Зато Анну вернем на берег! Как тебе план?

– А ты что сама думаешь?

– Анна не дала знать, что хочет выйти из игры. И до настоящего момента мы не получили никакой стоящей информации, не прозвучало ничего, что могло бы связать его с похищениями или с убийствами. По-моему, операцию надо продолжать. С другой стороны, если он врубит мотор и унесется, патрульный катер может отстать. На радаре Максвейн, конечно, останется виден, но у него будет большая фора во времени. В случае чего мы опоздаем с помощью. Порой решают две-три минуты… Впрочем, Пауль, ты тут командир…

– Скажи патрульному катеру – пусть действуют, пока Максвейн стоит в неположенном месте. Мы сворачиваем операцию.

Пятница, 20 июня, 21.40. Шпейхерштадт, Гамбург

Украинец докурил сигарету, бросил ее на пол и загасил каблуком.

В темно-желтом конверте оказалась дюжина фотографий. От первых же у Фабеля дыхание в груди сперло. На трех цветных снимках была одна и та же распятая на кровати женщина с распоротой грудью и вывернутыми ребрами. Ее легкие лежали у нее на плечах. Фабель ощутил горький вкус во рту. Как все это знакомо!.. Краем глаза Фабель заметил, что помощница старика нарочито отвернулась, только бы не видеть этих ужасов еще раз.

Украинец махнул рукой: «Смотрите дальше, не задерживайтесь».

– К первым трем снимкам мы скоро вернемся.

На остальных фотографиях были точно так же распотрошенные и распятые афганские женщины всех возрастов. Снимки были сделаны в одном помещении – что-то вроде большого деревянного сарая. На переднем плане каждого – одна убитая; в стороне от нее видны другие изуродованные подобным же образом трупы. На последней фотографии девушка лет пятнадцати-шестнадцати была распята у стены – комки легких над плечами прибиты к дереву. Снимки, кроме первых трех, любительские, без специального освещения – одна вспышка. Но они, как ни странно, производили куда более страшное впечатление, чем профессиональные работы судебного фотографа, на которых из-за великолепного света все казалось немного нереальным – словно это была инсценировка с томатным соком вместо крови.

Фабеля еще раз поразило сходство увиденного с полотнами Марлис Менцель.

Он отложил фотографии и посмотрел на старика.

– Эти снимки из последней деревни, в которой мы побывали, идя по следу Витренко. Как вы понимаете, операция проходила на территории противника. Не стану утомлять вас рассказом о том, что нам пришлось пережить, мотаясь от деревни к деревне, – в любом селении могла ждать роковая засада. Та последняя деревушка казалась такой же тихой и мирной, как и все остальные, где мы могли нарваться на что угодно. Мои разведчики вернулись быстро и с бледными лицами. Мертвый покой не был обманчивым. Все в селении были мертвы. Витренко согнал их в единственное деревянное строение – довольно большой сарай. Мужчин перестреляли выстрелом в голову – связанных и на коленях. Они лежали у ближайшей от входа стены. Были среди них моджахеды или нет – не знаю, деревня выглядела вполне мирной, что, впрочем, ни о чем не говорит. Женщин в сарае было примерно двадцать – всех возрастов, от девочек до бабушек. И все были распяты, у всех были вырваны легкие… Если ад существует, то он должен выглядеть как тот афганский сарай. И если дьявол существует, он точно так же должен оформлять свои злодеяния, как Витренко, – в продуманный натюрморт из человеческого мяса.

– А это все сотворил Витренко? – спросил Фабель.

– Конечно, не лично. Для него характерно творить зло чужими руками. Своего рода талант провоцировать других на полное озверение. Я уверен, что он создал ту кровавую галерею в сарае, не запачкав кровью собственные руки. Эта бойня была явно ритуалом, которому надлежало еще крепче связать головорезов с их вожаком – жрецом, высшим существом.

– Вырывали легкие только у женщин? – впервые подал голос Махмуд, который тоже просмотрел все фотографии.

Украинец кивнул.

– Помню, кто-то из моих ребят сказал, что мужчины этой деревушки умерли более легкой смертью. Мы потом разобрались – ничего подобного! Витренко убил мужчин лишь после того, как они видели дикую смерть своих дочерей, жен и матерей.

Фабель и Махмуд обменялись долгим взглядом.

Все молчали. В тесной будке было тихо.

Наконец Фабель спросил:

– И вы догнали его?

– Да. Мне было приказано доставить их целыми и невредимыми на подконтрольную нашим войскам территорию. Мы так и поступили. Однако моим ребятам сначала пришлось пережить очень неприятный момент – отряд Витренко сделал несколько предупредительных очередей в воздух и залег в оборону. Мои, ошарашенные, тоже попрятались. Было дико, что свои готовы стрелять в своих. Но люди Витренко уже давно стали бандитами, которые живут по собственным законам. Бандиты, прекрасно обученные, сплоченные, но все равно бандиты! Так или иначе, после долгих переговоров я уговорил Витренко… нет, не сдаться, а просто следовать за нами домой. Он ничем не рисковал. Против него и его людей не было возбуждено уголовное дело, их не судил трибунал. Процесс, даже тайный, никого не устраивал. Оставалось только наградить отряд за доблестный рейд по тылам врага. Их и наградили. Правда, тут же отослали обратно на родину.

После Афганистана Витренко вознесся в ранг неофициального народного героя. Подробности его афганских «подвигов» не рекламировали, а то, что он с таким энтузиазмом бил «духов», так у нас называли моджахедов, только способствовало его славе – и среди военных, и в милиции, и у простого народа. В сознании немусульманской части страны крепко сидит убеждение: кто больше мусульман перебьет, тот и герой. Все равно они сплошь террористы… Витренко быстро вырос в известного эксперта по борьбе с исламским терроризмом. После распада Советского Союза он стал одной из ключевых фигур свежесозданных украинских антитеррористических организаций. Вступил в отряд «Беркут». Беркут, между прочим, – вид орла.

«А-а-а, вот почему у него орел на зажигалке», – сообразил Фабель. До сих пор он боялся, что этот символ как-то связан с «кровавым орлом».

– Словом, Витренко опять был на коне, окружен почетом и уважением, – продолжал старик. – От природы умный, он учился дальше, освоил все тонкости криминалистики и борьбы с терроризмом. В сочетании с боевым опытом это делало его заметнейшей фигурой в украинском МВД… А потом в Киеве произошла целая серия одинаковых зверских убийств. – Украинец показал на фотографии. – На первых трех снимках молодая журналистка одной украинской независимой радиостанции, убита в своей квартире. Подобных убийств было несколько. В итоге мы поймали преступника – двадцатипятилетнего парня. Парень во всем признался, да и улик хватало. Однако у нас была твердая уверенность, что он действовал не один. Больше того, герр гаупткомиссар, я не был убежден даже в том, что убивал именно он. По городу ходили темные слухи о существовании какого-то религиозного культа с человеческими жертвоприношениями – мол, за всеми этими убийствами стоят изуверы-фанатики. Глухо упоминалось имя Витренко. Одновременно мы подозревали, что организованной криминальной деятельностью в городе руководят высокопоставленные офицеры полиции или секретной службы – именно руководят, а не предоставляют крышу! Однако тут имя Витренко вроде бы ни разу не всплывало… А затем, года три назад, он вдруг исчез. Словно в воздухе растворился. Потом, один за другим, исчезли двенадцать его прежних подчиненных. Уволились из органов внутренних дел или армий России, Белоруссии и Украины – и пропали!

Фабель с горьким смешком сказал:

– А тем временем они собрались в Гамбурге. Очевидно, это и есть наша так называемая головная группа новой украинской мафии…

Украинец пожал плечами:

– Называйте их как хотите, суть в том, что банда Витренко, действуя предельно методично, довольно быстро взяла под контроль почти всю преступную деятельность в вашем городе. Для этой братии ваш чудесный Гамбург – тот же Афганистан или Чечня, просто очередной театр военных действий. Где более лакомые трофеи, чем в нищем Афганистане или обнищалой Чечне. Команда Витренко так же верна своему лидеру, так же сплочена, так же нацелена выйти живой из боя, уничтожив врага… Ваши законы и закончики, создающие уютную жизнь и изобилие, для них ничто, шелуха.

– Но Витренко – совершенно сумасшедший человек! – воскликнул Фабель и сам поразился беспомощности своих слов.

– А какая разница? Я тоже считаю, что он, по сути, просто опасный психопат, которому место в палате с резиновыми стенами. Однако именно его безумие – полная «отпетость» – является его главным козырем, делает его отличным орудием. Он хочет убивать вообще, даже не важно кого. Но зачем же убивать кого попало, когда можно убивать с пользой для дела! У него нет никаких моральных тормозов, он не ощущает никаких запретов – поэтому его противники гнутся под ним. Они убивают в основном, когда обстоятельства вынуждают их убивать. И проигрывают тому, для кого убивать – жизненная потребность, повседневное желание. Своей абсолютной непредсказуемостью сумасшедшего Василь Витренко искусно терроризирует, гипнотизирует и очаровывает.

– Иван Грозный… – пробормотал Фабель. – Безумие как орудие политики.

– Простите, что вы сказали?

– Не обращайте внимания. Просто вспомнился один недавний разговор… Но… но почему вы, собственно, рассказываете мне это все?

В зеленых глазах старика опять мелькнула вселенская тоска. Он сделал едва заметный знак помощнице, и та положила перед Фабелем новую фотографию. Портрет мужчины за сорок. Фабель метнул быстрый взгляд на украинца. Старик невесело усмехнулся, видя его замешательство. На портрете был тот же зеленоглазый мужчина, которого Фабель видел перед собой, только на четверть века моложе.

Однако, приглядевшись, Фабель заметил, что лепка лица хоть и одна, славянская, да и черты похожи, равно как и уникальные зеленые глаза, но мужчина на снимке другой – нижняя челюсть шире и мощнее, лоб чуть иной формы, другая линия волос…

Фабель откинулся на спинку стула и, с сочувствием глядя на старика, спросил:

– Ваша фамилия – Витренко?

Украинец кивнул.

Фабель еще раз вгляделся в лицо на фотографии.

– Ваш брат?

Украинец угрюмо мотнул головой:

– Нет. Мой сын. Я – отец Василя Витренко.

Суббота, 21 июня, 4.00. Управление полиции, Гамбург

В большой комнате царила странная смесь возбуждения и усталости. Одних разбудили среди ночи и вызвали в управление. Другие, как Мария, Пауль и Анна, просто продолжали работать. У самого Фабеля был за плечами полный приключений день, и сейчас он держался на одном адреналине.

На доске висела увеличенная фотография Василя Витренко. Он смотрел на всех недобрым взглядом какого-нибудь восточноевропейского диктатора. Вокруг были полученные от его отца снимки кровавых деяний полковника.

Мария, которая с грехом пополам говорила по-русски, проявила чудеса упрямства и дозвонилась до дежурных полицейских чиновников в Одессе и Киеве. Она же собрала все доступные данные о Василе Витренко в компьютерных базах Европола и Интерпола.

Фабель у доски заканчивал пересказ того, что он узнал у старика украинца: как тот преследовал сына по горам и равнинам далекого Афганистана, что он нашел в сарае, как советское военное командование посмотрело сквозь пальцы на эти злодеяния и Витренко в итоге не за решетку сел, а вырос в эксперта по исламу и в авторитетного офицера украинского антитеррористического отряда «Беркут». Напоследок Фабель поведал о серийных убийствах в Киеве – по тому же шаблону, что и в Гамбурге.

– Итак, налицо четкая фигура главного подозреваемого, – сказал гаупткомиссар. – У нас достаточно информации, чтобы получить ордер на арест Василя Витренко. Однако у нас нет ни единой улики против него. И тогда мы, возможно, будем вынуждены выпустить его после допроса. Поэтому надо самым активным образом искать улики. Полковнику сорок пять лет. Отчаянно жестокий и бессердечный сукин сын. Впрочем, за убийства женщин в Киеве в тюрьму сел другой человек. И Василь Витренко вроде бы ни при чем, хотя его отец убежден, что именно он стоял за этими преступлениями. Так или иначе, киевский след нам вряд ли удастся как-то использовать. Однако мы теперь имеем возможный мотив для убийства двух из женщин: Урсула Кастнер и Ангелика Блюм обладали какой-то информацией о жульничестве с недвижимостью, в котором участвовали Айтели и их украинские дружки. Таким образом, это могло быть замаскированным заказным убийством. Мария, что у вас?

Мария Клее откашлялась – после долгих телефонных разговоров она слегка охрипла – и доложила:

– Я беседовала с киевской полицией, с людьми из «Беркута» и украинской службы безопасности. Разговор получился только с полицией. Остальные, как вы сами понимаете, сведениями делиться не торопятся. В Киеве считают, что в Гамбурге убийца-подражатель, потому что они уже поймали своего киевского серийного убийцу и преступления по этой схеме прекратились. Пойманного звали Владимир Герасименко. – Фамилию Мария прочитала по бумажке и по слогам. – Мелкий железнодорожный служащий с комплексом обойденности. Было три жертвы. Убийства и расчленение по одному шаблону, но Герасименко взял на себя только третье.

– А именно убийство журналистки? – спросил Фабель.

– Да. Убита в собственной квартире.

– Точно так же, как Ангелика Блюм… Есть возможность договориться, чтобы кто-нибудь из наших слетал на Украину и поговорил с этим Гера… как его?

– Герасименко, – помогла Мария. – Нет, тут нам не повезло. С 1997 по 2000 год на Украине был мораторий на смертную казнь. Но Герасименко «повезло» проскочить до введения моратория. Казнен в 96-м.

Фабель вздохнул.

– Что еще?

– Ради меня подняли с постели только одного чиновника министерства внутренних дел, но он смог мне кое-что рассказать. Отец полковника Витренко – Степан Витренко, на пенсии. Ушел из «Беркута» несколько лет назад. Похоже, выслеживание собственного сына – частная инициатива Степана Витренко, его личный крестовый поход. Однако то, что о его попытках найти сына знают в украинском МВД, где он давно не работает, говорит о многом. Значит, он имеет там тайную поддержку. Или даже его послали за сыном, не имея возможности действовать легально. То есть пошли опробованным путем: один раз отцу уже удалось выдернуть сына из Афганистана. Теперь он должен остановить преступную деятельность полковника Витренко в Германии. Но я уловила общий настрой на Украине: если полковник Витренко вернется на родину, его опять примут с распростертыми объятиями: он им нужен как специалист по борьбе с терроризмом. И официально ему сейчас вменяют в вину лишь то, что он, собственно говоря, дезертировал – не уволился, а просто исчез. Однако такой «пустяк», как дезертирство, ему, разумеется, охотно простят.

Фабель задумчиво потер щетину на подбородке.

– Если отец Витренко в частном крестовом походе, то как объяснить присутствие помощницы, которая отлично обращается с оружием и имеет офицерскую выправку?

– На основе добытой информации, – сказала Мария, – я догадываюсь, что это лейтенант Галина Онопенко, офицер киевской полиции.

– Уголовный розыск?

– Нет. Младшая сестра убитой журналистки. Она, очевидно, разделяет мнение старика, что именно полковник Витренко виновен в смерти ее сестры – он был или исполнителем убийства, или его вдохновителем. Галина Онопенко уволилась из полиции, когда следствие было закрыто и Герасименко признали единственным виновным.

– Какая диковинная пара преследователей, – промолвил Фабель. – Сестра жертвы и отец убийцы…

Мария вручила Фабелю фотографию:

– Вот снимок погибшей журналистки Валерии Онопенко. Прислали по электронной почте украинские коллеги.

Сходство с золотоволосой фурией, которая отняла у него пистолет, было очевидным.

– Да, пожалуй, вы правы, Мария. С отцом Витренко действительно Галина Онопенко.

– Кстати, о родственниках, – сказал Вернер Мейер. – Я занимался вплотную семейкой Айтелей. Их алиби мы, конечно, проверяем просто на всякий случай. И установил следующее. Первое убийство – твердое алиби у обоих. У отца слабое алиби на время второго, а у сына – на время третьего. У ребят из отдела по борьбе с финансовыми и корпоративными преступлениями ничего на их компании нет. Моими сведениями заинтересовались и начнут копать в указанном направлении. Однако у них уже есть подозрения по поводу фирмы «Галиция трейдинг» – это дочерняя компания «Айтель паблишинг груп». Похоже, «Галиция трейдинг» совершает фиктивные сделки и служит лишь для переброски денег. «Галиция трейдинг» скупает недвижимость в Гамбурге, за ней стоят оба Айтеля, Павло Клименко и американский бизнесмен по имени Джон Стурчак.

– Павло Клименко – бывший офицер из витренковской мафии, – заметил Фабель. – А что известно про американца?

– Практически ничего, я пошлю запрос в ФБР и Интерпол.

– Думаю, нам надо еще разик поговорить с Айтелями, – сказал Фабель. – Однако на этот раз пригласим их в управление. Пусть их для начала потрясут ребята из отдела финансовых махинаций.

Тут голос подала Анна Вольф. Она до сих пор была в коротком платье с голой спиной, в котором очаровывала Максвейна, только накинула сверху свою кожаную куртку.

– А что с Максвейном? Он по-прежнему под подозрением?

– О, глаз положила! – хохотнул Вернер Мейер. – Надеешься, он чистенький и теперь с ним не страшно кататься по Эльбе?

Анна устало отмахнулась.

– Ясно, что убийца не он, – сказал Фабель. – Однако наблюдение снимать не будем. Велика вероятность того, что он замешан в похищениях и групповых изнасилованиях. Тем не менее вашу операцию, Анна, придется прекратить. Криминальдиректор Ван Хайден и раньше смотрел на нее косо. Теперь, когда фигура Максвейна решительно отошла на второй план, бессмысленно испытывать его терпение.

Анна Вольф вздохнула. Она не знала, радоваться или огорчаться.

– А как насчет отца Витренко? – спросила Мария Клее.

– Его розыск мы отменяем.

– Но он совершил нападение на гаупткомиссара! Такое никому не должно сходить с рук!

– Данный случай – исключение. Я его прощаю – официально и неофициально. Он сообщил мне много полезного и обещал и впредь делиться информацией, если у него появятся новые сведения. Я уверен, что он действительно намерен остановить сына и не имеет особых, скрытых планов.

– А если он найдет его первым? – спросил Вернер Мейер. – Вы задумывались, что будет тогда?

На прощание Фабель не удержался и задал старику этот вопрос: «Что вы сделаете, когда найдете сына?» Тот ответил откровенно: «Ему не жить».

Но Фабель не мог повторить его ответ. Поэтому потупил глаза и солгал:

– Он обещал передать нам или самого Витренко, или улики против него. У нас нет оснований мешать ему. Давайте рассматривать его как очень важный источник информации… Итак, тащите Айтелей сюда для допроса. Вторая важная задача: берите за горло всех осведомителей-украинцев. Любой ценой вытрясите из них информацию о Витренко и его людях. Сулите золотые горы или угрожайте – смотря по обстоятельствам. Еще одно – для ясности. Если у кого будет чувство, что он лезет в вотчину Седьмого отдела, – давите это чувство. Отдел по борьбе с организованной преступностью имел время разобраться с украинской мафией. Раз они мышей не ловят, возьмемся за дело мы! И как на все это посмотрят наши друзья-приятели из БНД – мне тоже плевать.

Через несколько минут все разошлись. С Фабелем остались только Вернер Мейер и Анна Вольф.

– Так что мне сказать, шеф, если он позвонит? – спросила Анна.

– Кто позвонит?

– Максвейн. Я дала ему номер своего сотового.

– Немедленно смените номер. Я не хочу, чтобы вы и дальше контактировали с этим типом. Сотрудник, действующий под прикрытием, потерян для текущей работы. К тому же приходится отвлекать силы на его поддержку и подстраховку. Повторяю: в данном случае мне нечем аргументировать перед Ван Хайденом проведение сложной и дорогостоящей операции. Максвейна следует хорошенько проверить, но в нашем следствии он далеко не первая фигура.

– А я думаю, шеф, что он – именно тот, кого мы ищем.

Фабель нахмурился:

– Почему вы так думаете, Анна? Вы же видите, сколько материала у нас на Витренко!

– Максвейн – хищный зверь. Это заметно по тому, как он наблюдает за тобой, как он общается – словно подкрадывается. В его присутствии я ощущала себя кроликом, которого из-за кустов высматривает лиса! – Она задумчиво покачала головой, затем решительно посмотрела Фабелю прямо в глаза: – Нет, лиса – слабое сравнение. Он кровожадный волк. У него врожденная склонность к насилию. Я чувствую в нем потенциал насильника и даже убийцы. Он вполне может быть нашим Джеком Потрошителем. Или сумасшедшим «наследником викингов».

Фабель пару секунд молча смотрел на свою подчиненную. Он не мог осуждать Анну за то, что она следует инстинкту, он и сам зачастую полагался прежде всего на собственное подсознание. Некая часть его мозга самостоятельно обрабатывала мельчайшие детали информации, полученной в ходе следствия. Результатом этих скрытых процессов в мозгу становилось внезапное убеждение, которое невозможно было сразу подтвердить цепочкой рациональных аргументов. Собственно, и Максвейна он начал подозревать исключительно на основе того, как хладнокровно тот отреагировал на появление в своем доме сотрудников уголовного розыска. Именно «нутро» подсказало Фабелю – здесь что-то не так!..

– Ладно, Анна, – сказал Фабель. – В общем и целом я склонен доверять вашему инстинкту, хотя в этом случае ваши умозаключения кажутся мне сомнительными. – Он еще раз потер щетину на подбородке. – Наблюдение за Максвейном мы продолжим на всякий случай. Но я решительно против нового свидания с ним – не дай Бог ваше интуитивное предположение окажется правильным! Мы с Вернером можем заглянуть к нему еще разок, чтобы проверить его алиби в ключевые дни. Разумеется, это насторожит Максвейна; он поймет, что мы не забыли про него, что мы наблюдаем за ним. – Фабель вздохнул. – По совести говоря, я уверен, что насчет Максвейна вы, Анна, заблуждаетесь. Прямых доказательств против Витренко пока нет, однако косвенные свидетельства говорят о том, что именно он совершил все эти преступления.

– Знаю, – кивнула Анна. – Против очевидного мне нечего возразить. Спасибо, что вы не отвергаете с порога мои подозрения насчет Максвейна.

Фабель внимательно посмотрел на Анну. У нее был измученный вид. Фабель лично никогда не работал под прикрытием, но знал, какой это адский труд. Истощает и физически, и эмоционально. В памяти всплыло лицо Клугманна в комнате для допросов полицейского участка на Давидштрассе. Тогда ему показалось, что нездоровый вид и красные глаза Клугманна – результат злоупотребления наркотиками. На самом деле это было скорее всего следствием нескончаемого стресса. При вскрытии трупа Клугманна нашли следы приема амфетаминов – очевидно, бедняга пытался снять напряжение при помощи успокаивающих средств. У Анны был сейчас такой же нездоровый вид и красные глаза, обведенные темными кругами.

– Вот что, Анна, – сказал Фабель, – я освобождаю вас от всех обязанностей на двадцать четыре часа. Идите домой и отоспитесь как следует.

Суббота, 21 июня, 10.00. Управление полиции, Гамбург

С утра, после нескольких часов сна и холодного освежающего душа, Фабель чувствовал себя не столько бодрее, сколько собраннее.

Как и договаривались, Вернер Мейер в начале девятого доставил в управление Вольфганга Айтеля, а команда под началом Пауля Линдеманна – его сына. Отца и сына посадили в разные комнаты для допроса, но оба наотрез отказались вести беседу без своих адвокатов. Оба негодовали, бесновались и грозили самыми страшными карами «распоясавшимся полицейским». И Фабель знал: если не удастся с ходу обогатить следствие новыми фактами, уличающими Айтелей, то начальство задаст ему такую головомойку, что мало не покажется.

Сила миллионеров Айтелей была видна хотя бы по тому, что в холле управления уже топтался десяток адвокатов во главе с маститым Вилфридом Ваалькесом. Фабель прорысил через просторный холл так быстро, что адвокаты, бросившись к гаупткомиссару, догнали его только у лифта. Фабель крикнул весело: «Доброе утро, герр Ваалькес!» – заскочил в кабинку и был таков. Вслед ему неслась возмущенная тирада Ваалькеса.

Фабель позвонил из своего кабинета Вернеру Мейеру в комнату для допросов:

– Там внизу чертова уйма адвокатов. Скажите Айтелю, что он имеет право на одного. То же касается и его сына. И потом передайте обоих Айтелей ребятам из отдела финансовых и корпоративных преступлений. Пусть они их для нас разогреют.

Затем Фабель набрал номер Сюзанны в Институте судебной медицины. Накануне вечером он позвонил ей сразу после Шпейхерштадта и был поражен искренней тревогой в ее голосе, даже испытал приятный укол вины за то, что кого-то заставляет беспокоиться. Уж сколько лет никто не волновался за его жизнь – разумеется, кроме подчиненных, которым по службе положено переживать за начальника… Фабель заверил Сюзанну, что все в полном порядке, но ему нужно опять в управление полиции, и ей придется спать одной.

Теперь он звонил посоветоваться – обсудить свою новую версию о Витренко.

– Что ж, звучит правдоподобно, – сказала Сюзанна без особого убеждения в голосе.

– Что ты можешь против этого возразить?

– Да вроде нечего. Думаю, ты прав. В основном. Никаких профессиональных аргументов в голову не приходит. Смущает только количество участников.

– Что ты имеешь в виду, Сюзанна?

– Получается, что наш серийный убийца действует не в одиночку. Или даже вообще не действует, а просто руководит убийствами. Помнишь знаменитого Чарлза Мэнсона в Америке? Массовые убийства в двух домах. При этом в первый дом Мэнсон даже не заходил. А из второго улизнул до начала резни, отдав приказ уничтожить связанных жертв после его ухода. Строго говоря, Мэнсон никого собственными руками не убивал. Он был манипулятором, вдохновителем кровавых актов.

Фабель обдумывал слова Сюзанны. Дело Мэнсона он когда-то досконально изучал. Этот негодяй сплачивал свое «семейство» сексом – спал со всеми женщинами в своей группе. Точно так же улавливал души своих поклонниц и Свенссон – спал с ними, превращал в слепое орудие. Так было и с Марлис Менцель, и с Гизелой Фром. Фабель помнил, что в общении с Гизелой он постоянно чувствовал невидимое присутствие Свенссона. Было тяжко видеть, до какой степени она марионетка этого безжалостного чудовища.

Фабель громко вздохнул, отгоняя призраков прошлого.

– Я тоже пока теряюсь в догадках, Сюзанна, – сказал он. – В данный момент мне кажется, что Витренко убивал собственными руками. Если я прав – он воспринимает себя прямым наследником Кровавого Свена, великого любителя приносить человеческие жертвы. Был такой король у викингов, заслуживший прозвище Кровавый. И нужно сильно постараться, чтобы получить такое прозвище от кровавых головорезов! Предтеча российского Ивана Грозного!

Фабель слышал взволнованное дыхание на другом конце провода.

– Бога ради, будь осторожен, Йен. Смотри в оба!

В полдень в кабинет заглянул Вернер Мейер и доложил, что четыре следователя из отдела финансовых и корпоративных преступлений работают парами с Вольфгангом и Норбертом Айтелями.

– Их шеф Маркманн считает, что дело не выгорит, – хмуро добавил Вернер Мейер. – Из Айтелей ничего не вытащить, а на основе имеющихся общих подозрений прокуратура не даст «добро» на обыск в их офисах. С другой стороны, если мы не получим доступа к документам в компаниях «Галиция трейдинг» или «Айтель импортинг», нам не продвинуть дело дальше общих подозрений. Замкнутый круг.

Фабель понимающе кивнул. Ему уже звонил главный прокурор Хайнер Гётц – интересовался, достаточно ли серьезны основания для допроса таких заметных общественных фигур, как Айтели. Фабель работал бок о бок с Гётцем много лет и уважал его. Гётц всегда действовал осторожно и методично и не любил спрямлять углы, когда в следствии что-либо не вытанцовывалось. Фабель знал также и то, что Гётца на пушку не возьмешь: ему нельзя скормить плохо обоснованную версию в надежде на то, что второпях он ни в чем не разберется. Поэтому Фабель крепко рисковал, раскручивая историю с Айтелями, не имея на руках серьезных улик. Единственное, чем мог помочь Гётц, – это не давить, немного помешкать в рамках предоставляемого законом времени и дать гаупткомиссару некоторую свободу действий. В этой ситуации Фабель и не заикнулся о своем желании задержать Максвейна на основе туманных подозрений. Глупо попусту напрягать прокурора. Возможно, Максвейн и без ареста пойдет им навстречу и расколется.

– Ребята Маркманна откровенно говорят, что им не за что зацепиться, – добавил Вернер Мейер. – Они работают без настроения. Им нужны факты и документы…

Фабель остановил его жестом, снял телефонную трубку и набрал номер сотового телефона старшего Витренко. Тот ответил хоть и с акцентом, но на безупречном немецком:

– А, герр Фабель. Добрый день. Не ожидал, что вы позвоните так скоро.

Фабель изложил свою проблему: тупик в деле Айтелей и угроза неприятностей со стороны прокуратуры.

– Мне нужны полновесные факты, чтобы задержать Айтелей и обыскать их офисы. Только через Айтелей мы можем выйти на организацию вашего сына.

Украинец долго не отвечал, затем произнес:

– В данный момент ничего интересного я вам сообщить не могу. Попробую что-нибудь выяснить до вечера. Давайте встретимся сегодня в восемь часов на складе в Шпейхерштадте.

Фабель повесил трубку и с решительным видом сказал Вернеру Мейеру:

– Позовите Марию. Вместе пойдем в БАО.

По пути к кабинету Фолькера Мария вручила Фабелю несколько скрепленных страниц и скороговоркой доложила:

– Я собрала сведения о Витренко. Думаю, это все, что мы можем узнать из официальных источников. Насколько я поняла, подразделение «Беркут» более или менее соответствует нашей группе «ГСГ-9» – борьба с терроризмом и организованной преступностью. Сотрудники «Беркута» – хорошо обученные бойцы. Я звонила в киевский штаб – отвечали вежливо, но про Витренко говорили без особого желания. По их словам, он был ведущим экспертом по исламскому терроризму – в основном благодаря опыту, полученному в Афганистане и Чечне. Единственное, чего я от них добилась, – прислали факсом послужной список Витренко. Он уже переведен. И в нем меня заинтересовала одна деталь. Посмотрите… – Они остановились, и Мария показала соответствующий абзац в переводе. – Витренко прослушал в Одессе двухнедельный курс о серийных убийцах.

Фабель хмыкнул:

– По-моему, вы говорили, что мой подробный отчет о действиях серийного убийцы Гельмута Шмида Европол распространял и на Украине?

– Да. И я могу на что угодно поспорить, что в Одессе рассказ о Гельмуте Шмиде был частью учебного курса!

Фабель ощутил волнение, которое испытывает охотник, когда чует рядом дичь.

– Вот отчего нам казалось, что мы имеем дело с классическим примером из учебника по психологии серийных убийц. Это и было простым воспроизведением примера из учебника! А меня для своих электронных посланий он выбрал потому, что читал мою статью о серийных преступниках.

Вернер Мейер издал горький смешок.

– И воображал, что вас легко удастся направить по ложному следу. Надеялся, что вы схватитесь за хорошо знакомую вам версию.

– Да только вы на это не попались! – добавила Мария.

Фабель вернул ей листочки факса.

– Ладно, вперед! – сказал он.



Секретарь попытался остановить Фабеля и его подчиненных, но те решительно прошли мимо него прямо в кабинет Фолькера. Тот беседовал по-английски с сидевшими напротив него двумя мужчинами в штатском. Очевидно, это были сотрудники ФБР – после трагедии 11 сентября шесть агентов Федерального бюро расследований работали в Гамбурге на постоянной основе. Увидев Фабеля в сопровождении Вернера Мейера и Марии Клее, Фолькер сначала раздраженно нахмурился, затем смягчил свою первую реакцию широкой улыбкой.

– Что-нибудь очень срочное, герр гаупткомиссар? – спросил он.