Крейг Расселл

Вечная месть

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

Двадцать восьмой день после первого убийства: четверг, 15 сентября 2005 года


Железнодорожная станция Норденхам, 145 километров к западу от Гамбурга


Фабель невольно подумал: есть некая ирония в том, что железнодорожная станция Норденхам — конечная. Их путь, как ни посмотри, заканчивается именно тут. И отсюда уже больше некуда идти.

Огни фар стоявших по ту сторону железнодорожного полотна полицейских машин освещали платформу, как театральные подмостки. Вот он, момент истины: ясный, точный и четкий. Даже покрытая краской штукатурка фасада станционного здания, построенного более века назад, казалась обесцвеченной. Неровности и углы выступали с неестественной четкостью, как на архитектурном наброске или в театральных декорациях, на которые отбрасывали гигантские тени два находившихся на платформе человека: один стоял, и в его руке ярко сверкал клинок, другой был поставлен на колени.

В мозгу Фабеля быстро прокручивались тысячи возможных вариантов, во что все это может вылиться. Любые его слова, любые действия приведут к определенным последствиям, повлекут за собой цепочку событий. И наиболее вероятные последствия — далеко не одна смерть.

У Фабеля голова пухла от этих мыслей. Ночной воздух казался ему сухим, дыхание вырывалось облачками пара. Казалось, все они, собравшись тут, в этой низине, на самом деле взобрались на огромную высоту, где из-за слишком разреженного воздуха почти невозможно было расслышать какие-то другие звуки, кроме судорожного, хриплого дыхания коленопреклоненного человека. Фабель взглянул на своих помощников, державших под прицелом человека с клинком. В их напряженных позах явственно читалась готовность стрелять. Затем внимание Фабеля привлекла Мария: в ее лице не было ни кровинки, голубые глаза сверкали ледяным блеском, костяшки загорелых рук, в которых она сжимала «ЗИГ-зауэр», побелели.

Фабель едва заметно качнул головой, надеясь, что команда правильно поймет его молчаливый приказ придержать коней.

Он пристально посмотрел на стоявшего в центре круга света человека. Фабель со своей командой несколько недель пахали как проклятые, пытаясь идентифицировать убийцу, за которым охотились. Оказалось, у этого человека много имен. Имя, которое он сам себе дал, начав свой жуткий «крестовый поход», — Рыжий Франц. Средства массовой информации в своей вечной жажде напугать обывателя как можно больше окрестили его Гамбургским Парикмахером. Но теперь Фабель знал его настоящее имя.

Перед Рыжим Францем спиной к нему стоял на коленях пожилой мужчина. Рыжий Франц держал его за седые волосы, запрокинув голову так, что была видна белая шея. Лицо несчастного искажал ужас, а кожа чуть ниже кромки волос была разрезана по всей ширине лба. Рана чуть раскрылась, когда Рыжий Франц рванул голову мужчины назад. По лицу жертвы водопадом полилась кровь, мужчина тоненько завизжал, как раненое животное.

Нож в руке Рыжего Франца зловеще сверкал.

— Ради Бога, Фабель! — Голос стоявшего на коленях мужчины звенел от ужаса. — Помогите мне… Пожалуйста… Помогите, Фабель…

Фабель пропустил мольбу мимо ушей, не сводя пристального взгляда с Рыжего Франца. Тот поднял руку вверх, словно регулировщик, останавливающий движение транспорта.

— Спокойно… Спокойно. Я в такие игры не играю. И все остальные тут тоже. Мы не станем исполнять те роли, что ты нам отвел. И нынче ночью история не повторится. — Рыжий Франц издал горький смешок. Рука с ножом дернулась, и клинок опять ярко сверкнул. — Вы и правда думаете, что я просто так все брошу? Этот ублюдок… — Он снова дернул мужчину за волосы, и тот, весь залитый кровью, опять взвизгнул. — Этот ублюдок предал меня и все то, за что мы боролись. Он думал, что моей смертью купит себе новую жизнь. Они все так думали.

— Все это фантазии чистой воды, — сказал Фабель. — Ведь это была не твоя смерть.

Марио Пьюзо

— Да ну? Тогда с чего это вы сами начали сомневаться в этом, пока искали меня? Смерти не существует. Есть только память. И единственная разница между мной и всеми остальными в том, что мне дозволено было вспомнить, заглянуть в прошлое, посмотреть сквозь череду окон. Я помню все. — Он помолчал. Тишину нарушил лишь отдаленный шум машины, ехавшей по ночному Норденхаму, не так далеко от станции, но, казалось, где-то в другом мире. — Ну конечно, история повторится. История всегда повторяется. Она повторила меня… Вы так гордитесь тем, что в юности изучали историю. Но вот понимали ли вы ее когда-нибудь на самом деле? Все мы — лишь вариации на одну и ту же тему. Все мы. То, чтобы было прежде, повторится снова. Тот, кто был прежде, будет снова. И так без конца. История состоит из начал. История уже сотворена, а не творится.

Омерта

— Ну так сотвори свою собственную историю, — предложил Фабель. — Измени ход событий. Сегодня история не повторится. Сегодня никто не умрет.

Рыжий Франц улыбнулся. И улыбка была такая же ясная, жестокая и холодная, как нож в его руке.

\"Омерта: сицилианский кодекс чести, запрещающий сообщать кому-либо о преступлениях, которые могли совершить люди, вызвавшие подозрения\". Энциклопедический словарь
— Да ну? Это мы сейчас посмотрим, герр гаупткомиссар.

Клинок сверкнул, нацелившись в горло стоявшему на коленях мужчине.

Посвящается Ивлин Мерфи
Раздался крик. Грянул выстрел.

Пролог 1967

ГЛАВА 2

В сложенном из грубого камня доме в деревне Кастельламмаре-дель-Гольфо, расположенной на средиземноморском побережье Сицилии, умирал великий дон мафии. Винченцо Дзено, человека чести, всю жизнь любили и уважали за справедливость и непредвзятость решений, помощь, которую он оказывал нуждающимся в ней, и беспощадность к тем, кто посмел пойти против его воли.

День весеннего равноденствия, 324 год: за тысячу шестьсот восемьдесят один год до первого убийства

Рядом с ним сидели три его бывших соратника, каждому из которых он помог добиться власти и высокого положения: Раймонде Априле, обосновавшийся в Нью-Йорке, но не порвавший с Сицилией, Октавий Бьянко из Палермо и Бенито Кракси из Чикаго.

Дон Дзено был последним из истинных вождей мафии, всю жизнь неукоснительно соблюдавшим ее традиции. Он имел свою долю во всех деловых предприятиях, но только не в торговле наркотиками, проституции и прочих противозаконных деяниях. Бедняк, пришедший в его дом за деньгами, никогда не уходил с пустыми руками. Он выправлял несправедливости закона: верховный судья Сицилии мог выносить свои решения, но, если правда была на стороне проигравшего, дон Дзено накладывал вето на это решение, благо для этого у него были и воля, и средства.


Буртангское болото, Восточная Фризия


Ни один любвеобильный молодчик не бросал соблазненную им дочь самого бедного крестьянина, если дон Дзено разобъяснял ему преимущества освященного церковью брачного союза.

Бледное безоблачное небо равнодушно взирало на ровное плоское болото.

Ни один банк не смел забрать землю не вернувшего кредит фермера, если не было на то согласия дона Дзено. Ни один юноша, жаждущий получить образование, не оставался за воротами университета из-за отсутствия денег на обучение.

Он шагал гордо и с достоинством. Нагота его не смущала и не унижала: воздух и солнце, ласкающие кожу, служили ему царским одеянием. Густые свежевымытые и надушенные волосы сверкали золотом в ярком свете дня. Вдоль положенного на вязкую почву деревянного настила, по которому он шел, стояли люди, которых он знал всю свою жизнь, и радостно приветствовали процессию.

Если они принадлежали к его cosca, его клану, их мечты становились реальностью. Законы, принимаемые в Риме, не учитывали традиций Сицилии, а потому не имели силы; дон Дзено брал над ними верх любой ценой.

Его сопровождала свита: жрец, вождь, жрица и почетная стража. И всю дорогу его осыпали словами хвалы. Тут были и женщины, ставшие его женами в предыдущие дни. Некоторые из них благородного происхождения. Как и он теперь. Его низкое происхождение забыто и не имеет более никакого значения. Этот день, это действо возносило его выше вождя или короля. Он был почти Богом.

Но дону перевалило за восемьдесят, и в последние годы его власть начала слабеть. Он проявил слабость, женившись на юной красавице, которая родила ему славного мальчугана. И старик, понимая, что конец близок, а без него cosca подвергнется сильному давлению со стороны более могущественных кланов Корлеоне и Клерикуцио, тревожился о будущем сына.

А когда он прошел, все запели. Люди пели о начале и конце, о возрождении, о солнце и луне и о смене времен года. О великом таинственном цикле. И возрождение, о котором они пели, было его собственным грядущим возрождением. Блистательным возрождением. Он возродится снова для лучшей, возвышенной жизни.

Он поблагодарил трех своих друзей за проявленное к нему уважение: они проехали немало миль, откликнувшись на его просьбу. А потом высказал им свое желание. Дон хотел, чтобы его сына Асторре увезли в безопасное место и воспитали в традициях чести, которым его отец следовал всю свою жизнь.

Он и его свита приблизились к концу деревянного настила — тут были сложены ветки орешника, которыми покроют его, а затем прижмут камнями, чтобы он не восстал, прежде чем придет его время.

— Я смогу умереть с чистой совестью, — сказал дон, хотя его друзья знали, что за долгую жизнь он приговорил к смерти сотни людей, — если буду уверен в безопасности моего сына. Ибо в этом двухлетнем мальчонке я уже вижу душу и сердце настоящего мафиозо. Ныне это большая редкость.

Они достигли конца настила, и перед ними открылась гладкая черная поверхность заводи, в которой отражалось ясное небо.

Он добавил, что хочет выбрать одного из них в опекуны ребенку и успешное выполнение этого ответственного поручения в будущем будет с лихвой вознаграждено.

Миг настал.

— Как странно, — взгляд дона Дзено затуманился. — Согласно традициям, истинным мафиозо является первый сын. Но со мной все вышло иначе. Только на восьмидесятом году жизни моя мечта стала явью. Человек я не суеверный, но, если бы был таким, мог бы поверить, что в этом ребенке дух самой Сицилии. Глаза у него такие же зеленые, как оливки, растущие на моих лучших деревьях. И натура сицилийская — романтичная, музыкальная, широкая. Но при этом обиды он не забывает, несмотря на столь юный возраст. Сейчас, однако, он нуждается в защите.

Он почувствовал, как сильнее забилось сердце. Шагнув с деревянного настила, вдруг необычайно ясно ощутил все, что его окружало, — влажную мягкую почву и жесткую болотную траву под босыми ногами, воздух и солнце на коже, сильные руки почетной стражи, когда его крепко схватили за плечи. Все вместе трое мужчин шагнули вперед, в заводь. Они погрузились по пояс, и он ощутил, как холодная вода щекочет его обнаженные ноги и гениталии.

— И вы хотите, чтобы мы ее обеспечили, дон Дзено? — спросил Кракси. — Я с радостью возьму вашего сына в свой дом и воспитаю, как собственного.

Он тяжело задышал, а сердце забилось еще отчаяннее, словно в предчувствии близкой смерти. Он должен верить. Усилием воли он и заставлял себя верить. Это был единственный способ совладать с паникой, которая, казалась, неслась за ним следом по деревянному настилу.

Бьянко бросил на него негодующий взгляд.

Жрица скинула платье и обнаженной ступила в заводь. Ритуальный нож она крепко сжимала в кулаке. Клинок сверкал на ярком дневном свете. Такой маленький ножик… Он был воином и никак не мог увязать эту вот игрушку с окончанием своей жизни. Жрица встала перед ним, и вода, казавшаяся черной на фоне белой кожи, скрыла ее до пояса. Она подняла руку и с ритуальными словами возложила ладонь ему на лоб. Он поддался, как и было положено, мягкому давлению ее руки и лег на воду. Голова медленно погрузилась, и между его лицом и светом дня образовалась мутная, окрашенная торфом водяная завеса.

— Я знаю мальчика с рождения. Он мне уже как сын. Я воспитаю его в своем доме.

Раймонде Априле молча смотрел на дона Дзено.

Двое стражников по-прежнему крепко держали его за плечи, и он ощутил давление еще чьих-то рук на тело и на ноги. Глаза его между тем оставались открытыми. Вокруг него кружились темные и густые болотные воды с примесью земли. Его золотая грива вздымалась и колыхалась, мутная вода приглушила сияние волос.

— А ты, Раймонде? — спросил дон.

Он задержал дыхание. Он знал, что не должен этого делать, но инстинкт приказывал удерживать воздух в легких, бороться за жизнь. Затем легкие начали словно разрываться от недостатка кислорода, и тут он в первый раз попытался оттолкнуть руку жрицы. Она легонько надавила снова, и хватка чужих рук стала крепче. Он почувствовал, что его погружают еще глубже, и вот уже спину оцарапали затонувшие папоротники и камни на дне.

— Если вы выберете меня, ваш сын станет моим сыном, — ответил тот.

Паника, приближение которой он ощущал все это время, теперь догнала его с воплем, что не будет никакого возрождения, не будет никакого нового начала. Будет только смерть. И пришел его черед завопить, и его крик вырвался огромной гроздью пузырей, помчавшихся сквозь муть воды вверх, к свету, которого он больше никогда не увидит. Холодная противная жижа хлынула в рот и в горло. У нее был привкус земли и червей, корней и гниющей зелени. Вкус смерти. Вода хлынула в протестующие легкие. Он судорожно забился, но теперь еще больше рук удерживало его, придавливая книзу и обрекая на смерть.

Дон задумался, все трое были достойными людьми. В Кракси он ценил ум. Бьянко был самым честолюбивым и могущественным. Априле, очень сдержанный, в вопросах чести всегда придерживался той же позиции, что и дон. И не знал жалости.

В этот момент он почувствовал на горле поцелуй ножа жрицы, и водоворот воды вокруг него стал еще темнее. Краснее.

Дон Дзено, даже умирая, понимал, что опека над его сыном больше всего нужна Раймонде Априле. Он больше всех выигрывал от любви ребенка, и он, безусловно, мог научить его сына, как выжить в этом предательском мире.



Но он ошибался. В конце концов возрождение состоится. Однако, прежде чем свет дня снова его коснется, пройдет более шестнадцати веков, а его золотистые волосы сменят цвет и станут огненно-рыжими.

Дон Дзено долго молчал, прежде чем вынести окончательное решение.

И только тогда он возродится. Как Рыжий Франц.

ГЛАВА 3

— Раймонде, ты будешь ему отцом. А я смогу уйти с миром.

Октябрь 1985 года: за двадцать лет до первого убийства

Хоронили дона, как императора. Засвидетельствовать свое почтение прибыли главы всех сицилийских семей, министры из Рима, владельцы крупнейших латифундий и, конечно же, сотни членов обширного клана Дзено. И двухлетний Асторре Дзено, одетый во все черное, с горящими глазами, восседал на черном, запряженном лошадьми катафалке, словно римский император.


Железнодорожная станция Норденхам, город Норденхам, 145 километров к западу от Гамбурга


Службу отслужил кардинал Палермо.

Железнодорожная станция Норденхам находилась на дамбе, возвышавшейся над рекой Везер. Этим октябрьским днем на платформе ожидала прибытия поезда семья. Большое станционное здание, платформу и металлическую кованую решетку четко освещало осеннее солнце — яркое, но совершенно холодное.

— В болезни и полном здравии, в радости и горе мы все знали, что дон Дзено всегда оставался нашим верным другом, — такими словами закончил он свою речь, а потом процитировал последние слова дона: «Я вверяю себя богу. Он простит мои грехи, ибо каждый день своей жизни я старался прожить по справедливости».

Семья — отец, мать и ребенок — стояла в конце платформы. Отец был высоким худощавым мужчиной лет тридцати пяти. Длинные густые и очень темные волосы были зачесаны назад, открывая широкий бледный лоб, но несколько непокорных прядей завивались на воротнике куртки. Длинные темные бакенбарды, усы и козлиная бородка подчеркивали бледность его кожи и тонкие губы. Мать тоже была высокой — лишь на пару сантиметров ниже мужа — с серо-голубыми глазами. Из-под вязаной шерстяной шапочки выбивались длинные прямые светлые волосы. На женщине было желто-коричневое пальто длиной до щиколотки, а на плече висела большая разноцветная сумка-макраме. Мальчику на вид было лет десять, но он отличался высоким ростом — явно пошел в родителей. Лицо ребенка казалось бледным и грустным, как у отца, а на голове шапкой курчавились взъерошенные темные волосы.

После похорон Раймонде Априле увез Асторре Дзено в Америку, где мальчик стал полноправным членом его семьи.

— Жди с мальчиком здесь, — ласково, но твердо приказал отец семейства. Он убрал с лица женщины прядку светлых волос. — Когда Пит приедет, я пойду к нему один. При малейших признаках осложнений хватай мальчика и убирайся с платформы.

Глава 1

Женщина кивнула, но в ее глазах промелькнул страх. Мужчина улыбнулся ей, нежно сжав руку, и двинулся прочь. Дойдя примерно до середины платформы, он остановился. Из конторы вышел рабочий Немецких железных дорог, спрыгнул с платформы на полотно и решительно зашагал через рельсы. Из помещения касс вышла женщина средних лет, одетая с характерной для богатых западногерманских бюргеров безвкусицей, и остановилась метрах в десяти правее мужчины. Высокий бледный человек словно не замечал этой вспышки активности, но на самом деле он внимательно следил за всеми, кто находился на станции.

Когда братья Стурцо, Фрэнки и Стейс, свернули на подъездную дорожку дома Хескоу, они увидели четверых очень высоких подростков, играющих в баскетбол в маленьком дворике. Едва Фрэнки и Стейс вылезли из огромного «Бьюика», им навстречу вышел Джон Хескоу, высокий, широкоплечий, с обширной лысиной, окруженной венчиком волос, и маленькими поблескивающими синими глазками.

Из помещения касс вышел еще один человек, тоже высокий и худощавый, но светловолосый. Его длинные волосы были стянуты в хвост. На узком бледном лице виднелись следы перенесенной в детстве ветрянки. Он старался двигаться легко и непринужденно, но, в отличие от брюнета, в каждом его жесте читалась напряженность, а в глазах — неуверенность и волнение.

— Как вовремя я вышел из дома! — воскликнул Хескоу. — Аккурат чтобы встретить дорогих гостей.

Мужчин теперь разделял от силы метр. Широкая улыбка стерла с лица брюнета суровое выражение — так солнечный луч и к рассеивает тьму.

Игра приостановилась.

— Это мой сын Джоко, — гордо представил Хескоу самого высокого из подростков.

— Пит! — радостно, но негромко произнес он.

Джоко протянул громадную лапищу Фрэнки.

— Говорил я тебе, что это неразумно, — без улыбки бросил блондин с явным голландским акцентом. — Говорил я тебе не приходить. Это очень плохая идея.

Темноволосый мужчина, по-прежнему улыбаясь, философски пожал плечами:

— Слушай, а сыграй с нами? — предложил тот.

— Да все в нашей жизни неразумно, друг мой Пит, но совершенно необходимо. Как и эта наша встреча. Боже, Пит… Как же здорово снова тебя видеть! Деньги принес?

— Возникли кое-какие проблемы, — ответил голландец.

Джоко оглядел гостей. Шесть футов роста, крепкие, подтянутые. В рубашках от Ральфа Лорена, красной и зеленой, брюках, кроссовках. Добродушные, симпатичные. Он решил, что им чуть больше сорока.

Темноволосый мужчина посмотрел в конец платформы на женщину с мальчиком. А когда снова перевел взгляд на голландца, тот уже не улыбался.

— Почему нет? — Джоко улыбнулся.

— Что за проблемы? Нам нужны деньги, чтобы уехать и найти новый дом.

Стейс ответил ему ослепительной улыбкой.

— Все кончено, Франц, — проговорил голландец. — Все кончено уже давным-давно, и нам следовало с этим смириться. Остальные… они тоже так считают.

— Вот здорово! Мы проехали три тысячи миль, и нам надо поразмяться.

— Остальные? — фыркнул темноволосый. — Я от них ничего и не жду. Они лишь кучка ничтожеств из среднего класса, прикидывающихся активистами. Примазавшиеся к нам и испуганные. Слабаки, изображающие сильных. Но ты, Пит… От тебя я жду большего. — Он снова позволил себе улыбнуться. — Да ладно, Пит. Ты не можешь сейчас все бросить. Я… Ты нужен нам.

Джоко повернулся к своим приятелям, самую малость уступающим ему в росте.

— Все кончено. Разве ты сам этого не видишь, Франц? Пришло время забыть о той, прежней, жизни. Я просто больше не могу этим заниматься, Франц. Я утратил веру. — Голландец сделал пару шагов назад. — Мы проиграли, Франц. Проиграли.

— Я возьму их к себе против вас троих. — Играл он лучше остальных, вот и решил, что даст Друзьям отца шанс на победу.

Он отошел еще, увеличивая расстояние между ними. При этом он нервно поглядывал по сторонам, и темноволосый мужчина проследил за его взглядом. Ничего не увидев, он тем не менее ощутил тревогу и сжал в ладони лежащий в кармане пистолет Макарова.

— Вы только не усердствуйте. — Джон Хескоу повернулся к приятелям сына. — Они уже старички, так что им трудно угнаться за вами.

Стоял декабрь, воздух паром вырывался изо рта. Блеклое зимнее солнце отражалось от стеклянной крыши и стен цветочных теплиц Хескоу: торговля цветами служила ширмой его основному занятию.

Голландец снова заговорил, и глаза его стали теперь совершенно дикими.

Молодые приятели Джоко начали расслабленно, не ожидая серьезного сопротивления. Но их ждал сюрприз: Фрэнки и Стейс без труда проскакивали мимо них, чисто выходя на кольцо. Джоко оставался не у дел: мяч ему не давали.

— Мне очень жаль, Франц… Прости…

Развернувшись, он побежал прочь.

Молодежь попыталась использовать преимущество в росте, но старички на удивление легко блокировали их броски. Наконец один из юношей вышел из себя и встретил проход Фрэнки выставленным локтем. А в следующее мгновение оказался на земле. Джоко так и не понял, как это случилось. Зато Стейс стукнул мячом братца по голове со словами: «Хватит, играть надо». Фрэнки помог парню встать, похлопал по заду, сказал:

Дальше все произошло в считанные секунды, хотя, казалось, само время застыло.

«Слушай, я извиняюсь». Игра продолжалась еще пять минут, но потом «старички» выдохлись и молодежь могла брать их голыми руками. Так что Фрэнки и Стейс решили, что на сегодня баскетбола хватит.

Голландец на бегу орал что-то кому-то невидимому. Железнодорожный рабочий ринулся к женщине с мальчиком, сжимая в вытянутой руке пистолет. Почтенная домохозяйка с удивительной ловкостью припала на колено и выхватила из-под пальто оружие. Прицелившись в темноволосого мужчину, она заорала, приказывая ему заложить руки за голову.

Хескоу принес всем по стакану лимонада, и подростки окружила Фрэнки, который обладал харизмой и иногда действовал на площадке, как заправский профессионал. Фрэнки обнял парня, которого сшиб с ног, обаятельно улыбнулся ему.

Темноволосый резко обернулся в сторону женщины и мальчика. Та быстро сунула руку в сумку, и ее боковая сторона отвалилась, разорванная очередью из пистолета-пулемета «Хеклер и Кох МП5», который, как стало ясно, она прятала там. Одновременно женщина резким толчком отшвырнула мальчика в сторону на землю. Очередь прошила человеку в форме железнодорожного рабочего грудь и разнесла лицо.

— Прислушайтесь к советам старичка. Никогда не ведите мяч перед тем, как отдать пас. Никогда не прекращайте борьбы, даже если вы отстаете на двадцать очков. И никогда не встречайтесь с женщиной, у которой больше одной кошки.

Блондинка развернулась, наводя пистолет-пулемет, по-прежнему находящийся в разорванной сумке-макраме, на женщину-полицейского, переодетую в домохозяйку. Та мгновенно перевела пистолет с мужчины на блондинку и дважды выстрелила. А потом еще дважды. Пули попали матери мальчика в грудь, в лицо и в лоб, и та умерла раньше, чем успела рухнуть на платформу.

Мужчина видел, как погибла блондинка, но времени скорбеть не было. Он слышал крики десятка бойцов спецназа в касках и бронежилетах, высыпавших на платформу из здания станции и откуда-то из-за него. Некоторые сердито приказывали жестами голландцу убраться с линии огня. Женщина снова навела пистолет на темноволосого. Тот судорожно пытался вытащить из кармана «Макаров», и когда наконец достал, то не стал целиться ни в женщину, ни в других бойцов спецназа.

Подростки рассмеялись.

Первая пуля, выпущенная противницей, ударила его в грудь как раз в тот момент, когда он разнес выстрелом затылок голландца.

Франц Мюльхаус — Рыжий Франц — известный анархист и террорист, чье бледное лицо смотрело на перепуганных обитателей Западной Германии с плакатов «Разыскивается» от Киля до Мюнхена, — упал на колени, руки безвольно повисли. Пистолет Макарова выпал из разжавшихся пальцев, а подбородок опустился на залитую кровью грудь.

Фрэнки и Стейс пожали руки каждому, поблагодарили за игру и следом за Хескоу вошли в нарядный, выкрашенный зеленой краской дом.

Умирая, он еще успел увидеть мутнеющим взором бледное личико своего сына с округлившимися глазами и раскрытым в безмолвном крике ртом. И каким-то непостижимым образом уже почти мертвый Рыжий Франц Мюльхаус нашел в себе силы выдохнуть с последним вздохом одно единственное слово: «Verräter…» — «предатели…».

— Эй, а вы отлично играете! — крикнул им вслед Джоко.

В доме Джон Хескоу сразу отвел братьев наверх, в отведенную им комнату. С тяжелой дверью и очень хорошим замком. Братья это заметили, когда Хескоу, переступив порог, закрыл за собой дверь.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В просторной комнате с примыкающей к ней ванной стояли две односпальные кровати (Хескоу знал, что братья любят спать в одной комнате) и громадный сундук, окованный металлическими полосами, с тяжелым висячим замком. Хескоу достал ключ, открыл замок, откинул крышку, выставив напоказ несколько пистолетов, автоматических винтовок, коробок с патронами.

ГЛАВА 1

— Пойдет? — спросил он.

За три дня до первого убийства: понедельник, 15 августа 2005 года

— Глушителей нет, — отметил Фрэнки.


Лист, остров Зюльт, 200 километров северо-западнее Гамбурга


— В этом деле глушители вам не понадобятся.

Это было мгновение, которое ему хотелось бы остановить навечно.

— Это хорошо, — кивнул Стейс. — Ненавижу глушители. Ни в кого не могу попасть с глушителем.

— Ладно, вы, парни, принимайте душ, устраивайтесь, а я разгоню молодежь и приготовлю ужин.

Его чувства охватывали каждый уголок земли, моря и неба над ним. Он стоял босой и ощущал сухой песок под пятками и между пальцами ног. И ему казалось, будто это место, этот миг — все, что он помнит о себе. И он думал, что здесь, в этом месте, нет ни прошлого, ни будущего. А есть только этот идеальный момент. На острове Зюльт, длинном и узком, расположенном в Северном море, не было ни скал, ни возвышенностей, чтобы укрыться от задувающего под высоким небом ветра. Ветер проносился над островом в сторону простиравшегося за ним куда более солидного побережья Дании.

Как вам мой мальчик?

Мужчина стоял у кромки воды, и ветер протестовал против его присутствия, яростно теребя хлопковые штаны, пытаясь оторвать завязки и воротник рубахи, ероша и бросая в глаза светлые волосы. Он обдувал лицо и щекотал кожу, пока мужчина смотрел на бегущие по бескрайнему бледно-голубому небу пушистые облака.

— Отличный парень, — ответил Фрэнки.

Йен Фабель был чуть выше среднего роста, лет сорока, но в его худощавой угловатой фигуре и развевающихся светлых волосах присутствовало нечто неуловимо детское. Его светло-голубые глаза, обычно светившиеся умом и весельем, сейчас превратились в узенькие щелочки на усталом лице, которое он подставил яростному ветру. Его лицо было загорелым и небритым, и, если нечто ребяческое в его позе напоминало о том юнце, каким он был когда-то, то серебристые вкрапления в его трехдневной золотистой щетине намекали на приближающуюся старость.

— Вам понравилось, как он играет? — Хескоу аж покраснел от гордости за сына.

— Лучше всех.

С дюны у него за спиной спустилась женщина. Такая же высокая, как и он, в рубашке и белых льняных штанах. Тоже босоногая, она держала в руке черные сандалии. Ветер обвился и вокруг нее, прижимая к телу льняные брюки, обрисовывая все его изгибы и дерзко развевая длинные темные волосы. Фабель не видел приближения Сюзанны. Она бросила сандалии на землю и обвила его сзади руками. Обернувшись, он поцеловал ее, а потом они снова повернулись лицом к морю.

— Стейс, а ты как думаешь? — повернулся Хескоу ко второму брату.

— Я тут как раз думал, — проговорил он наконец, — что, оказавшись здесь, можно запросто забыть, кто ты есть. — Посмотрев вниз, он ковырнул пальцем ноги песок. — Все было чудесно. Я так рад, что ты поехала со мной. Жаль только, что завтра нужно отправляться в обратный путь.

— Могу только согласиться.

— Ему предлагают спортивную стипендию в Вилланове «Вилланова — частный университет в Пенсильвании, основан в 1842 г.». Оттуда прямой путь в НБА.

— Все было чудесно. Правда, чудесно. Но, к сожалению, нам надо возвращаться к нашей жизни… — Сюзанна утешающе улыбнулась. Она говорила с легким баварским акцентом. — Если только, конечно, ты не собираешься поинтересоваться у брата, не нужен ли ему еще один официант.

Когда братья спустились вниз, Хескоу уже ждал их в столовой. Он приготовил мясо с грибами и огромную миску зеленого салата. На столе, накрытом на троих, стояла бутылка красного вина.

Фабель глубоко вздохнул и на секунду задержал дыхание.

— А может, это было бы не так уж и плохо? Не иметь дела со всей этой грязью, избавляться от постоянного стресса.

Стурцо и Хескоу сели за стол. Давние друзья, они многое знали о прошлом друг друга. Хескоу развелся тринадцать лет тому назад. Его бывшая жена и сын жили в паре миль к западу, в Бабилоне. Но Джоко частенько бывал у отца, который уделял сыну очень много времени.

— Ты точно никогда не работал официантом! — рассмеялась она.

— Вроде бы вы собирались приехать завтра утром, — заметил Хескоу. — Если в я знал, что вы приедете сегодня, то попросил бы парня не заглядывать ко мне. А когда вы позвонили, я уже не мог их выпроводить.

— Я бы мог заняться чем-нибудь еще. Чем угодно.

— Нет, — усмехнулась она. — Я тебя знаю. Ты начнешь скучать по своей работе максимум через месяц.

— Все нормально, — заверил его Фрэнки. — Они нам не помешали.

— А вы здорово с ними смотрелись, — Хескоу улыбнулся. — У вас не было желания податься в профессионалы?

— Может, ты и права, — пожал плечами он. — Но здесь я чувствую себя другим человеком. Кем-то, кем предпочел бы быть.

— Нет, — мотнул головой Стейс. — Мы слишком маленькие, всего шесть футов. Великаны нам не по зубам.

— Так всегда на отдыхе…

— Только не произноси таких слов в присутствии моего сына! — в притворном ужасе воскликнул Хескоу. — Ему с ними играть.

Порыв ветра бросил Сюзанне волосы в лицо, и она отбросила их назад.

— Никогда, — ответил Стейс. — Можешь не беспокоиться.

— Нет. Все дело в этом месте. Зюльт всегда был для меня чем-то особенным. Я помню, как впервые приехал сюда. У меня мгновенно возникло ощущение, что я знаю это место всю мою жизнь. Именно сюда я приехал, когда меня подстрелили. — Фабель невольно потер левый бок, будто желая убедиться, что полученная лет двадцать назад рана в конце концов действительно зажила. — И думаю, что это место с тех пор всегда ассоциируется у меня с обретением здоровья. Ну и, наверное, ощущением безопасности и спокойствия… А мир, в котором мы живем, — Фабель махнул рукой в сторону невидимого отсюда побережья Европы, — меня пугает. А тебя нет?

Хескоу отпил вина. Ему нравилось работать с братьями Стурцо. Такие веселые парни, не то что та шваль, с которой обычно приходилось иметь дело. Они прекрасно ладили с окружающим их миром, а прежде всего — друг с другом. От них так и веяло уверенностью и в себе, и в завтрашнем дне.

— Иногда, — кивнула Сюзанна. Обняв его, она положила ладонь на его руку, которой он по-прежнему потирал старую рану, и поцеловала его в щеку. — Я начинаю замерзать. Пойдем поедим…

Все трое ели медленно, не торопясь. Тарелки Хескоу наполнял прямо из сковородки.

— Я давно уже хотел тебя спросить, — Фрэнки повернулся к Хескоу. — Почему ты поменял фамилию?

Фабель не сразу последовал за ней. Еще несколько секунд он постоял, подставив лицо ветру Северного моря и глядя на прибой и летящие по огромному небу облака. Он слушал крики морских птиц, приглушенный рокот океана и отчаянно сожалел, что не может стать официантом. Или кем угодно еще, только не следователем, распутывающим преступления.

— С тех пор много воды утекло, — вздохнул Хескоу. — Я не стыдился того, что я — итальянец.

Но беда в том, что выглядел я как гребаный немец. Светлые волосы, синие глаза, нос картошкой. Не вязалась моя внешность с итальянской фамилией.

Повернувшись, Фабель зашагал следом за Сюзанной к дюнам и расположенной за ними гостинице с рестораном, принадлежащим его брату.

Близнецы добродушно рассмеялись. Они знали, что он вешает им лапшу (точнее, спагетти) на уши, но ничего не имели против.



Когда они покончили с салатом, Хескоу налил всем кофе, поставил на стол тарелку с итальянскими пирожными. Предложил сигары, но братья отказались, предпочтя «Мальборо». Сигареты больше подходили к их загорелым, иссеченным ветром западным лицам.

Зюльт, один из Северо-Фризских островов, расположился почти параллельно береговой линии там, где Германия граничит с Данией. Сейчас Зюльт соединен с материком рукотворной дамбой, Гинденбургдамм, через которую по железной дороге богатые и знаменитые немцы добираются до своего излюбленного места отдыха. На острове также есть аэропорт и налажено регулярное паромное сообщение с материком. Так что летом узкие дороги и деревушки Зюльта забиты сияющими «мерседесами» и «порше».

— Пора переходить к делу, — Стейс выпустил струю дыма. — Должно быть, оно серьезное, раз уж нам пришлось проехать три тысячи гребаных миль. Мы могли бы и прилететь.

Лекс, старший брат Фабеля, намекая на то, что его отель был некогда фермерским домом, называл сезонных мигрантов своим «летним стадом». Лекс владел небольшой гостиницей и рестораном в северной части острова в местечке Лист вот уже двадцать пять лет. Сочетание несравненного таланта Лекса как шеф-повара и великолепного вида из ресторана на полосу золотого песка и море гарантировало постоянный наплыв гостей и желающих поесть на протяжении всего сезона. Изначально отель был традиционным фризским фермерским домом и сохранял фахверковый фасад из дубовых балок. Он прочно стоял, подставляя свое крепкое плечо под широкой крышей ветрам Северного моря. Лекс лишь добавил вдоль двух стен современную ресторанную пристройку. При отеле имелось всего семь гостиничных номеров, и все, как правило, были забронированы на много месяцев вперед. Но существовал небольшой номер из нескольких комнат с низкими потолками и широкими поперечными балками, втиснутый под самую крышу дома. Он никогда этот номер никому не сдавал — держал для членов семьи и друзей, а главным образом — для своего брата, на случай если тот приедет.

— Не так уж мы и напрягались, — возразил ему Фрэнки. — Мне поездка очень даже понравилась.

Мы же увидели Америку собственными глазами.

Фабель с Сюзанной спустились поужинать около восьми вечера. Ресторан был уже забит богатыми умниками, но Лекс, как обычно, зарезервировал для брата и его подруги один из лучших столиков у панорамного окна. Сюзанна сменила льняные рубаху и штаны на черное платье без рукавов. Длинные волосы цвета воронова крыла она уложила в прическу, обнажив изящную стройную шею. Облегавшее фигуру платье чуть выше колен подчеркивало стройность ног, но при этом выглядело элегантным и скромным.

Отлично провели время. А какие хорошие люди встречались нам в маленьких городках!

Фабель прекрасно осознавал красоту Сюзанны и отлично видел, как повернулись к ним все присутствующие мужчины, когда они вошли в ресторан. Их отношения длились уже больше года, и они давно миновали неловкую стадию взаимного узнавания. Теперь они были сложившейся парой, и у Фабеля уже успело появиться ощущение надежности и комфорта. А когда Габи, его дочь от первого брака, провела некоторое время с ним и Сюзанной, у Фабеля впервые с того времени, как распался его брак с Ренатой, возникло чувство, что у него есть семья.

— Все так, — кивнул Стейс. — Но дорога выдалась длинная.

Чех Борис, метрдотель Лекса, проводил их до столика. В панорамном окне плескалось море, а предзакатное солнце придавало песку на побережье еще более насыщенный золотистый оттенок. Как только они уселись, Борис с приятным акцентом поинтересовался, не хотят ли они что-нибудь выпить перед едой. Они заказали белого вина, и Сюзанна приступила к стандартному ресторанному ритуалу незаметного изучения остальных посетителей. Что-то за спиной Фабеля привлекло ее внимание.

— Мне не хотелось, чтобы вы оставляли следы в аэропортах, — пояснил Хескоу. — Проверки всегда начинаются там. А искать будут по полной программе. Но вас, ребята, это не смущает, так?

— Мне без разницы, — ответил Стейс. — Так кто это будет?

— Это, случайно, не Бертольд Мюллер-Фойт, политик?

— Дон Раймонде Априле.

Фабель хотел обернуться, но Сюзанна сжала ему руку:

Последовала долгая пауза, и впервые Хескоу уловил холод смерти, идущий от братьев Стурцо.

— Ради Бога, Йен, ну не так же откровенно! Для полицейского у тебя просто никудышные навыки слежки!

— Ты заставил нас проехать три тысячи миль, чтобы предложить такую работу? — ровным, спокойным голосом спросил Фрэнки.

Он улыбнулся:

— Джон, мы рады, что повидались с тобой, — с улыбкой добавил Стейс. — А теперь заплати наш «отказной» гонорар, и мы поедем. — Близнецы рассмеялись, Хескоу — нет: он шутки не понял.

— Этим наверняка и объясняются мои низкие показатели раскрываемости…

Один из приятелей Фрэнки, журналист, сотрудничавший с различными изданиями, как-то объяснил близнецам, что редакция может возместить все расходы по написанию статьи, а потом отказаться от нее, заплатив лишь малую часть вознаграждения, которое полагалось за публикацию. Близнецам эта идея приглянулась. И теперь они брали деньги даже за то, что выслушивали предложение. В данном случае из-за дальней дороги и участия в переговорах их обоих «отказной» гонорар составлял двадцать тысяч.

Фабель повернулся, на сей раз специально неловко изображая, что оглядывает все помещение ресторана. Позади него, чуть левее, сидел хорошо одетый мужчина лет пятидесяти, в черной куртке и свитере с высоким воротом. Псевдо-небрежное облачение от известного дорогого дизайнера. Редеющие волосы мужчины были тщательно зачесаны назад, а в аккуратной бородке виднелась седина. Он выглядел как продуманно одетый преуспевающий режиссер, музыкант, писатель или скульптор. Однако Фабель мгновенно узнал в нем человека, чье искусство было более чем сомнительным, — политика. Худенькая блондинка рядом с ним была моложе его как минимум лет на двадцать. Она сидела спокойно и словно излучала неприкрытую лощеную сексуальность. Ее взгляд на мгновение встретился с глазами Фабеля. Он тут же повернулся к Сюзанне:

Но работа Хескоу заключалась в том, чтобы уговорить близнецов взять заказ.

— Дон отошел от дел три года тому назад, — мягко напомнил он. — Все его друзья сидят в тюрьме. Никакой власти у него больше нет. Вы получите миллион баксов. Половину после того, как покончите с ним, вторую — через год. Разумеется, этот год вам придется вести себя тихо. Все схвачено. Вам остается только нажать на спусковой крючок.

— Ты права, это Мюллер-Фойт. Полагаю, Лекс будет в восторге, что его ресторан достаточно клевый, чтобы привлечь любимчиков леваков-«зеленых».

— Миллион баксов, — повторил Стейс. — Это большие деньги.

— А кто это с ним?

— Мой клиент знает, что убить дона Априле — дело серьезное. Поэтому он хочет привлечь лучших специалистов. С холодной головой и твердой рукой. А лучше вас никого нет.

Фабель весело ухмыльнулся:

— Мало кто решится на такой риск, — вставил Фрэнки.

— Понятия не имею, но она, безусловно, экологически безупречна.

— Да, — кивнул Стейс. — С этим придется жить до конца жизни. А убийц дона Априле будут искать не только копы и феды «Феды — жаргонное прозвище агентов Федерального бюро расследований.».

Сюзанна слегка склонила голову. Поза сосредоточенности, свойственная, по мнению Фабеля, исключительно ей.

— Я клянусь вам, что нью-йоркская полиция рвать подметки не будет. ФБР же просто отмахнется от этого дела.

— Нет, правда, я никогда ее прежде не видела. Хотя за его сексуальными подвигами не уследишь. Он будто наслаждается броскими заголовками в бульварной прессе.

— А старые друзья дона? — спросил Стейс.

— У мертвых друзей нет. — Хескоу помолчал. — Когда дон отошел от дел, он оборвал все связи.

— И еще он далеко не равнодушен к тому, что пишет о нем Фишманн.

Волноваться не о чем.

Фабель имел в виду Ингрид Фишманн, журналистку, которая сделала своим коньком вытаскивание «на поверхность» тех публичных людей, которые заигрывали с левацкими, экстремистскими или террористическими движениями в 70—80-х годах прошлого века.

Фрэнки повернулся к брату:

— Ты думаешь, это правда, Йен? — Сюзанна с заговорщицким видом придвинулась к нему. — Я имею в виду, что он был как-то связан с делом Видлера?

— Забавно, не так ли? Все наши заказчики всегда говорят нам о том, что волноваться не о чем.

— Не знаю… Там было много умозрительных заключений и косвенных доказательств. Но с точки зрения полиции Гамбурга ничего такого, из-за чего можно снова поднять это дело.

Стейс рассмеялся.

— Но?..

— Все потому, что стрелять-то не им. Джон, ты наш давний друг. Мы тебе доверяем. А если ты ошибаешься? Любой может ошибиться. Что будет, если у дона остались друзья? Ты знаешь его методы. Никакой пощады. А когда нас поймают, мы не просто умрем. Сначала нам придется провести пару часов в аду. А потом придет черед родственников. В том числе и твоего сына. Покойники в НБА не играют. Может, нам надо знать, кто за это платит?

Фабель скривился, обдумывая ответ.

Хескоу наклонился к ним, кровь прилила к лицу.

— Я не могу вам этого сказать. Вы же знаете.

— Но… кто знает, что там есть на него в досье Федерального управления уголовной полиции.

Я всего лишь посредник. И я подумал обо всем этом дерьме. Вы же не держите меня за идиота?

Фабель читал статьи Фишманн о Мюллер-Фойте. Она писала о похищении и последующем убийстве в 1977 году богатого гамбургского промышленного магната Торстена Видлера. Видлер приказал своему шоферу остановиться возле того места, где вроде бы произошла серьезная дорожная авария. Авария была инсценирована членами известной террористической группировки Франца Мюльхауса. Того самого Мюльхауса, известного под прозвищем Рыжий Франц. Возглавляемая им группировка была столь же мутной, как и провозглашаемые ею политические лозунги, и Мюльхаус был единственным членом банды, кого удалось выследить.

Всем известно, кто такой дон. Но он беззащитен.

Я получил гарантии на самом высоком уровне.

Люди Рыжего Франца выстрелили в шофера Видлера, а самого промышленника затолкали в грузовик и исчезли. Водитель едва выжил после ранения. А сам Видлер и вовсе не пережил похищения. Что именно с ним произошло, так и осталось тайной. На последней известной прижизненной фотографии магнат с разбитым лицом, освещенным фотовспышкой, слепо таращится в объектив, а над головой у него кто-то держит газету так, что видна дата. Эту фотографию похитители отправили семье и в средства массовой информации.

Полиция будет только имитировать расследование. ФБР не ударит пальцем о палец. И верхушка мафии вмешиваться не станет. Дело беспроигрышное.

А затем последовало заявление, что промышленник был «казнен», но его тело, в отличие от прочих жертв террористов, так никогда и не было найдено. И таким образом дата смерти Видлера оказалась скрыта, а провести судебно-медицинскую экспертизу тоже было невозможно. Несмотря на сотни арестов и общеизвестный факт, что за похищением стоит группировка Мюльхауса, за это убийство так никого и не осудили.

— Я и представить не мог, что увижу в прицеле дона Априле, — по голосу Фрэнки чувствовалось, что предложение льстит его самолюбию. — Убить человека, которого в его мире все боялись и уважали.

Журналистка Ингрид Фишманн в своей статье раздула целую историю из того, что Бертольд Мюллер-Фойт, придерживавшийся в ту пору радикальных взглядов, был задержан полицией и его допрашивали сорок восемь часов. Надо сказать, тогда в отчаянных попытках найти Видлера арестовали чуть ли не всех политических активистов. Однако Ингрид Фишманн всячески педалировала факт, что есть улики, позволяющие предположить: человек, сидевший за рулем грузовика, на котором похитили Видлера, сейчас достиг значительных высот на политическом поприще. Она всячески подводила читателей к выводу, что тем водителем был Мюллер-Фойт, но не выдвигала при этом никаких прямых обвинений, которые позволили бы ему подать на нее в суд за клевету.

Фабель снова оглянулся, желая посмотреть на невысокого, богемного вида мужчину с сексуальной спутницей. Те беседовали, почти не глядя друг на друга, с бесстрастными лицами, будто просто старались заполнить словами тишину во время приема пищи. Мюллер-Фойт мало походил на террориста, но в свое время придерживался весьма радикальных взглядов. Он тесно общался с Даниэлем Кон-Бендитом
[1], Йошкой Фишером
[2]и другими яркими представителями левых и «зеленых». Сейчас он проводил политику, которую сложно было охарактеризовать. Но несмотря на это, он исхитрился пройти в сенат Гамбурга и стал сенатором, курирующим вопросы окружающей среды в правительстве мэра Ганса Шрайбера.

— В общем, — подытожил Фабель, — скорее всего мы никогда не узнаем, насколько он был в этом замешан. Если вообще замешан.

— Фрэнки, это не баскетбольный матч, — напомнил брату Стейс. — Если мы проиграем, нам не удастся пожать руки победителям и уйти с корта.

Вернувшийся Борис принял у них заказ, и весь оставшийся вечер они вели спокойную тихую беседу обычной пары, завершающей отдых. Пока они ели и болтали, солнце медленно опустилось в море, расцветив воду красным. Они ели не спеша, посетителей становилось все меньше, разговоры стихали. А когда подали кофе, Лекс вылез наконец из кухни и подошел к ним. Он был заметно ниже Фабеля, а его волосы были густыми и темными. Лицо, испещренное морщинами, говорило о том, что он всю жизнь прожил с улыбкой. Мать Фабеля была шотландкой, но все кельтские гены явно достались брату. Лекс был старше Фабеля, но всегда казался моложе душой. Именно более здравомыслящий Йен в детстве вечно вытаскивал из передряг старшего братца, когда они жили в Норддайхе. В то время незрелость Лекса выводила Фабеля из себя, а теперь он завидовал брату. На Лексе все еще была поварская куртка и брюки в клеточку, но хотя он, как всегда, улыбался, в его жестах замечалась усталость.

— Длинный вечер? — поинтересовался Фабель.

— Стейс, на кону миллион баксов. И Джон никогда нас не подводил. Думаю, надо соглашаться.

Стейс почувствовал нарастающее возбуждение.

— Каждый вечер длинный, — ответил Лекс, придвигая стул. — А еще только начало сезона.

Какого черта? Он и Фрэнки смогут постоять за себя. А миллион баксов предлагают не каждый день. Цифра произвела должное впечатление.

— Все было очень вкусно, Лекс, — сказала Сюзанна, — как всегда.

— Хорошо, — кивнул Стейс, — мы в доле. Но если ты ошибся, помолим господа проявить милосердие к нашим душам. — В детстве Стейс прислуживал в церкви.

Лекс наклонился и поцеловал ее руку.

— А дон не находится под надзором ФБР? — спросил Фрэнки. — Нам это не помешает?

— Ты очень умная и внимательная леди, Сюзанна. И потому совершенно невозможно понять, почему ты выбрала не того брата.

— Нет, — покачал головой Хескоу. — Когда все его друзья угодили за решетку, дон отошел от дел, как джентльмен. ФБР это оценило. Его оставили в покое. Я это гарантирую. А теперь о деле.

Сюзанна широко улыбнулась и собралась что-то ответить, когда громкие голоса привлекли их внимание к столику в углу. Спутница Мюллер-Фойта вдруг резко встала, отшвырнув стул, и бросила салфетку на десертную тарелку. Прошипев что-то по-прежнему спокойно сидевшему Мюллер-Фойту, она развернулась и вышла из ресторана. Тот же просто уставился в тарелку, словно пытаясь найти там инструкцию, что ему делать дальше. Затем, помахав кредиткой, он подозвал Бориса, расплатился, не глядя на чек, и тоже вышел из ресторана, не удостоив взглядом остальных посетителей.

Ему потребовалось полчаса, чтобы изложить все детали.

— Когда? — спросил наконец Стейс.

— Может, это как-то связано с его политикой насчет парникового эффекта, — усмехнулся Фабель.

— В воскресенье утром, — ответил Хескоу. — Два дня поживете здесь. Потом улетите на частном самолете из Ньюарка.

— За последний месяц он тут был несколько раз, — сообщил Лекс. — Похоже, у него есть дом тут, на острове. Не знаю, что это за девица, но она не всегда была с ним. И не похоже, что она вернется.

— Нам понадобится очень хороший водитель, — заметил Стейс. — Можно сказать, уникальный.

Сюзанна поглядела на дверь, через которую удалились сперва женщина, а потом Мюллер-Фойт, затем покачала головой, словно пытаясь избавиться от какой-то мысли.

— За руль сяду я. — Хескоу помолчал, а потом добавил, с нотками извинения в голосе: