— Хм… нет.

Перейдя к ее шее, неторопливо подвигаясь к груди:

— А так?

— Прекрасно. Слушай, тебе не нужно письменное разрешение.

— Я на всякий случай.

Ее рубашка магическим образом распахнулась, когда я стал ласкать ее набухшие соски. Я сжимал ее бедра. Она прижалась ко мне, я опустил руку и стал ласкать ее большим пальцем.

Потом я вспомнил про пласировку. Мне хотелось сделать ей приятное.

— Повыше?

— Нет, так хорошо.

— А так?

— Да, я же говорю.

— А правее не надо?

— Нет.

— Сильнее?

Она вдруг сжала ноги, сдавив мне руку, как цветок в варенье.

— Майкл, это же секс, а не допрос.

— Извини.

Она милостиво разрешила мне продолжить. Через минуту я решил, что буду еще милее, и опустил голову ниже ее талии. Наверно, она не принимала душ с утра, и острый кошачье-рыбный запах окутал мое лицо. Но славному парню все по плечу, и я взялся работать языком.

— Ой, не надо… — прошептала она. — Я, наверно, там противная.

— Нмчм, — пробормотал я, прижатый к ней.

— Что? — Она приподнялась.

Я поднял голову. Мне хотелось быть милым и искренним.

— Ничего. Знаешь, не так уж все запущено.

— Спасибо большое.

— Да все нормально. — Я был готов вернуться к своему спелеологическому занятию, но она откатилась в сторону. — А теперь-то что?

Ее вздох был похож на пар, вырывающийся из трещины.

— Попробуем как-нибудь в другой раз, ладно?

— Попробуем.

В конце концов мы разошлись по своим половинам кровати и заснули.

Non coitus tristus est[9].

— Где мой синий зонтик? Алекс, Майкл, вы его не видели?

Джейн собиралась на работу, этот процесс нарастал лавинообразно, начинаясь спокойно и заканчиваясь безумной спешкой. У Джейн уходило пятьдесят минут, чтобы доехать до гигантского здания «Халдома» на 34-й улице, включая поездку до фэрчестерской станции и дорогу пешком от Центрального вокзала. Это был факт, и она могла бы рассчитывать время в соответствии с фактом. Но как бы рано она ни вставала, какая-то внутренняя пружина регулировала ее темп таким образом, что она двигалась все быстрее и быстрее, пока, подталкиваемая спешкой и железнодорожным расписанием, не вылетала из двери ракетой. Я всегда считал, что она нарочно создает напряжение, чтобы не расслабляться. Она признала, что, возможно, в этом есть смысл, но ничего не изменила.

Мне еще предстояло решить, работает ли моя стратегия. По-моему, то, что я стараюсь быть милым, временно смягчило Джейн, хотя иногда она выходила из себя. В прошлую пятницу, собираясь на званый вечер с сингапурскими гостями, она достала и приложила к себе длинное платье, темно-темно-синее, почти черное, и с сомнением поглядела на себя в зеркале. Потом она задала мне вопрос, который приводит в ужас всех мужей на свете:

— Что мне сегодня надеть?

Обычно я отваживался поделиться мнением, иногда даже доходил до того, что предлагал надеть платье другого цвета или фасона. Из-за этого у нас всегда происходили ссоры по поводу мужской безвкусицы, и вообще кто я такой, чтобы учить ее одеваться? Не сегодня, милая.

— Я считаю, — сказал я, обдумывая каждое слово, — что ты должна надеть то, что тебе нравится.

Она фыркнула:

— Не командуй, понятно? — и направилась в ванную.

Вот что делает с человеком давнишняя привычка. Я старался все это изменить. Иногда я мечтал о жизни, в которой Джейн была бы проституткой, а я бы потерял голову от ревности, или мне приходилось бы красть ради пропитания, а Джейн сходила бы с ума от страха, что я попаду в тюрьму. Такие отношения казались мне чистыми и страстными, по крайней мере, никто не мог бы обозвать их банальными.

Подготавливая кабинет для первого приема, я расправил андский тканый коврик и опустил жалюзи. Вид из окна, даже просто зеленая изгородь и боковая стена замка Стейнбаумов, отвлекал пациентов, которые должны сконцентрироваться на своих проблемах.

Черт, а как же быть с моими проблемами? Меняюсь ли я или всего лишь приспосабливаюсь? Бихевиорист мог бы сказать, что поступки одинаковы, независимо от мотива, но я не мог согласиться. В любом случае, чем больше я старался быть славным парнем с Джейн, тем больше это проявлялось и в других областях, к которым не имело отношения. Например, в общении с моими пациентами.

Р. появилась ровно в 10:00, как обычно. С виду она казалась не такой унылой — плечи распрямились, волосы взбиты вверх, на губах полуулыбка, какую называют смешливой. Я вспомнил, что Джейн жаловалась, что я редко говорю ей комплименты, и начал так:

— Должен сказать, вы отлично выглядите.

Р. оглянулась, как будто хотела посмотреть, о ком это я говорю.

— Наверное, дело в освещении, — предположила она.

Низкая самооценка. Обычно я бы прокомментировал ее слова и спросил, почему она считает, что не заслуживает похвалы. Сейчас же в своей новой роли угодника я продолжил в том же духе:

— Нет, дело в том, как вы держитесь…

«Похвалил, называется», — услышал я ироническое замечание сверх-я Мартина. Он обеими руками голосовал за мой проект по развитию обходительности — считал, что это меня улучшит, — поэтому я пошел дальше. Я подвинулся на стуле вперед и улыбнулся.

— Знаете, вы в самом деле очень привлекательная женщина.

Но похоже, от этого замечания ей стало совсем не по себе. Она откинулась на спинку кресла и стала накручивать прядь волос на палец.

После сеанса и десятиминутного перерыва явился С., вошел развязно, как громила в магазин китайских кукол. Я подумал, что, скорее всего, он каким-то образом сумел взять верх над женой, но именно грубости ему и следовало опасаться.

— Ну, — буркнул он сразу, как только тяжело опустился в кресло, из которого недавно встала Р., — Шерил стала сговорчивее.

«Пришлось, наверно, постараться», — прокомментировал Сногз.

— Превосходно, превосходно! — ликовал новый Майкл, хлопая себя по колену.

— Вы так думаете? — С. нагнул голову и, прищурившись, смотрел на меня.

— Возможно, почему же нет?

— Не знаю, не знаю. — С. положил руки на толстые бедра и наклонился вперед. — Я хочу сказать, почему бы это: потому что у нас теперь все наладилось или потому что она меня боится?

Я обезоруживающе улыбнулся, как бы спрашивая, какая женщина может перед ним устоять.

Это шатание взад-вперед продолжалось еще долго, я был бессмысленно мил и приятен, как вдруг С. перебил меня:

— Знаете, док, вы говорите как моя бывшая подружка, Энни. Что бы я ни сказал, она все время соглашалась. В конце концов я стал сам себе противоречить, только бы посмотреть, как она будет выкручиваться.

К сожалению, в тот день моя обходительность не помогла и Т., которая заявила, что ее пятнадцатилетняя дочь то ли беременна, то ли никогда не забеременеет. А бедный 3. совершенно растерялся из-за моей шумной радости, с которой я встретил его рассказ о скучном субботнем чаепитии.

В ту субботу у Алекса должен был состояться футбольный матч на поле Риджфилдской начальной школы. Раньше я будил его по субботам, но последние два года он вставал сам, чтобы смотреть мультфильмы по утрам. Футбол придумала Джейн. После завтрака я проследил, как он надевал свою черно-желтую футболку и шорты — их команда называлась «Стрекозы» — и копался с бутсами. Скажем прямо, вид у Алекса был неспортивный, он был не то чтобы увалень или слабак, просто слегка заторможенный и мечтательный. Если б ему предложили выбрать между чтением на диване и мячом, Алекс предпочел бы книгу. Вот почему мама, действуя из лучших побуждений, отдала его в футбольную команду, чем надеялась сделать его поактивнее. На самом деле он стал только угрюмее.

Поскольку Джейн не относилась к футбольным мамашам, за дело взялся я, отвозил Алекса за семь кварталов на игру и ходил вдоль боковой линии, крича: «Давай, Алекс!» Когда мы пришли на поле, тренер, бывший спортсмен и муж той полной женщины, которую я видел в день открытых дверей, помахал мне рукой. Его звали Горди, он уже стоял на десятиметровой линии, а подле него лежала громадная спортивная сумка «Адидас», набитая мячами и формами, насосом, аптечкой и всеми самыми необходимыми после игры вещами. Его жена-домохозяйка, по всей вероятности, хозяйничала дома. Умница.

— Привет, Алекс! — Горди улыбнулся ему, потом снова обратил внимание на трех «стрекоз», которые вели мяч к воротам: — Давайте, ребята, работайте в команде.

Он решил помуштровать ребят, велел им пасовать друг другу и забивать мяч в сетку. Алекс неохотно присоединился к ним, как будто экономя силы на игру. У «Стрекоз» не было настоящих матчей, в отличие, как видно, от других команд, только такие разминки. Насколько я понял, Горди планировал вывести свою интернет-компанию на публичный фондовый рынок и не хотел чересчур напрягаться и брать лишнюю общественную нагрузку. Его сын, светловолосая знаменитость по имени Марк, умел вести мяч и забивать ловко и точно, тогда как остальные игроки команды играли, мягко говоря, неровно. Признаться, «Стрекозы» были не самой успешной командой в округе, но в соответствии с истинным духом современного нетребовательного воспитания это как бы не имело значения.

Ага, черта с два. В книге у Джерри была глава о пригородном спорте, которую он назвал «Театр притворства». Алекс не особенно выкладывался в игре, поскольку в команде было четырнадцать мальчишек и его не каждый раз выпускали на поле. Но некоторые матери и большинство отцов вели себя так, будто все свое состояние поставили на результат матча. Еще одна женщина, которую я помнил с дня открытых дверей, бывшая модель в обтягивающих штанишках и ретробосоножках, яростно расхаживала туда-сюда вдоль поля с таким видом, будто хочет лично накостылять всей команде противников. Из ее уст вырывались скорее ругательства, чем слова ободрения, причем столь витиеватые, что мне еще не доводилось таких слышать. Самым мягким из них было «баранья башка». Ее звали «мама Хуана». Папа Хуана никогда не появлялся на поле, хотя иногда появлялась бабушка, дама в стиле Барбары Буш с телосложением полузащитника из команды по американскому футболу. Что-то во внешности мамы выдавало мать-одиночку, что и подтвердилось, когда я спросил бабушку о родственниках Хуана по отцовской линии.

— У Хуана нет отца, — она расправила плечи, — постановлением суда.

В тот день бабушки на стадионе не было, но была мама Хуана и проделывала дыры в травяном покрытии своими толстыми семисантиметровыми каблуками. У дальних ворот стоял мужчина в серых брюках, он мялся с ноги на ногу и хрустел суставами пальцев.

«Стрекозы» играли с «Жалом» из Пайнвудской школы, которые смотрелись более подготовленными, чем команда хозяев: небрежно пасовали друг другу на своей половине поля, что явно было результатом тренировки, которым команда Алекса еще пыталась овладеть. Глядя, как Алекс трусцой пробегает перед воротами, я вспомнил, как сам играл в футбол мальчишкой. В игре ничего особенно не изменилось — то же беспорядочное беганье туда-сюда по полю, — но мы и мечтать не могли о такой экипировке, как у теперешних команд. Сейчас даже трава казалась зеленее, в отличие от нашего поля, которое мы звали Старой Лысиной.

Мои родители никогда особенно не поощряли мои занятия спортом. Отец занимался банковскими операциями, а матери больше нравилось вывозить меня в город. Мы ходили в Музей естественной истории или на бродвейский мюзикл. У нас дома были записи во всех исполнительских составах, а к десяти годам я выучил наизусть слова к «Парням и куклам». У меня бывали приступы астмы, они прекратились в подростковом возрасте, но оставили след в моем характере. Мне нравятся книги, и спортом я никогда особенно не увлекался. Алекс рос похожим на меня, в том числе он страдал от моих умеренно сильных аллергий. Мы оба проводили много времени в помещениях, особенно в библиотеке, где все библиотекари уже знали Алекса по имени.

Я глянул на часы. Игра начиналась в девять, но арбитр, старшеклассник по имени Даг, еще не появлялся. Мама Хуана выхватила из сумки сотовый телефон и предложила устроить ему разнос. Но ни у кого не было номера, никто даже не знал его фамилии. Все пожимали плечами. В конце концов Горди подскочил ко мне:

— Эй, Майкл, вы же когда-то играли, так?

— Ну да…

— Слушайте, по-моему, Даг уже не появится. А ребята ждут. — Он наклонил голову. — Будете нашим арбитром?

Я отступил назад, как новобранец, не желающий быть добровольцем.

— Мм… даже не знаю…

— Давайте, это же просто дети. Правила вы знаете. А свисток и секундомер у меня в сумке.

Я посмотрел на обе команды и на всех родителей, топтавшихся вокруг поля. Я увидел Алекса, мою «стрекозу», как он храбро бежал за мечом и темно-русая челка падала ему на глаза. Я вспомнил, что решил быть славным парнем.

Через десять минут я трусил за грязным мячом вместе с двумя десятками ребятишек, которые выстроились в ряд, словно парашютные стропы. Главное действие разворачивалось примерно следующим образом: седьмой номер «Жала», крупный мальчишка телосложением с десятилетнего, низкой дугой отправил мяч вперед, мяч остановил Марк, сын Горди, второй номер «Стрекоз». После чего мяч вылетел за пределы поля. Я свистнул в свисток и, изобразив свою улыбку славного парня, махнул рукой вдоль поля. «Вбрасывает „Жало“». Мяч отскочил от головы пятого номера «Жала» и полетел через поле. За мячом бросился летучий клин мальчишек, но седьмой номер «Жала» всех обогнал, до ужаса напугав нашего вратаря, и удар в левый верхний угол открыл счет. Сын Горди Марк в раздражении пнул штангу ворот. Мама Хуана топнула ногой по дерну и обругала кого-то дурнем.

Вся игра шла примерно в этом стиле. К концу тайма у меня уже не хватало дыхания бегать за мячом, но важный статус поддерживал мои силы. В тот единственный раз, когда мяч подкатился к Алексу, не знаю, о чем он думал, заснул, что ли, но он нагнулся и спокойно поднял мяч. Мой резкий освист вывел его из ступора.

— Нарушение! — крикнул папа. — Штрафной удар «Жала».

Алекс выронил мяч, словно он был горячий, и я не забуду его взгляд, будто его предали.

На последней минуте игроки «Жала» сгрудились вокруг меня и мяча, и один из них ударил меня ногой прямо по голени. Черт! Нога зазвенела от боли, как наковальня от удара молота. Я не видел, кто это сделал, поэтому только состроил страшную гримасу и хромал до свистка и конца игры. К этому времени голень у меня пульсировала, как второе сердце. Горди поблагодарил меня, и я нашел Алекса на заднем сиденье машины, уже пристегнутого, с открытым на последней странице очередным триллером «Секрет скользкого склона».

— Слушай, — сказал я ему, — извини, но я не мог не засчитать тебе нарушение.

Ни слова в ответ. Он продолжал читать.

— Эй, я с тобой говорю. Хотелось бы услышать ответ.

— Что?

Но он так и не поднял глаз, поэтому я забрал у него книгу. Похоже, он был искренне удивлен.

— Ты чего?

— Ты меня не слушал.

— Ладно, папа, извини.

Казалось, он раскаивается, и я посчитал этот эпизод победой, даже, может быть, триумфом своей тактики славного парня. Но когда я собрался было обойти машину к своему месту, он протянул руку:

— Можно мне взять книгу?

Домой мы ехали молча. Обычно после игры Джейн выходила к машине, чтобы, как она выражалась, выслушать отчет, но не в этот раз. Недоуменно подождав, мы потащились в дом: мужчины идут со стадиона. У меня еще ныла голень, поэтому я пошел взять льда из морозилки. Алекс вошел за мной, поднялся к себе и закрыл дверь. Я сидел за кухонным столом и нянчился со своей ногой. Мне хотелось всем в доме показать желтую карточку — но это не соответствовало роли славного парня. Лучше назначить всем пенальти, и можете начинать с меня.

Сверху донесся голос Джейн, она говорила по телефону:

— Нет… да… конечно, выпить, с удовольствием…

В ее голосе звучали какие-то странные, но знакомые нотки. Сначала до меня не доходило, что это, а я потом вспомнил: так она разговаривала, когда мы только начали встречаться. «Да, в восемь подходит… нет, мне все равно, что есть, я успею проголодаться…» или «Хорошая идея… а что это за вечеринка?». Смешок. «Как я вас узнаю?»

На самом деле мы впервые увидели друг друга на пьяной вечеринке в бруклинской квартире возле железной дороги, где жил приятель нашего общего приятеля. Нам было немного неловко, потому что у нас создалось впечатление, что там все знали друг друга, кроме нас.

— Малыш Микки, это, кажется, Джейн. Поздоровайся, — сказал наш хозяин в гавайской рубашке, а потом побежал за новой бутылкой водки.

Так мы и разговорились. Тогда еще я щеголял больничным шиком — зеленым балахоном поверх летних хлопчатобумажных брюк, но в ней ничто не выдавало корпоративную Америку: она пришла в джинсах и полосатой блузке без рукавов, открывавшей ее руки — сильные округлые руки, которые я по-прежнему любил.

— Итак, — улыбнулась она, крепко пожав мне руку, — вас все друзья называют малыш Микки?

Только на таких вечеринках, сказал я. Потом мы оба признались друг другу, что ни с кем здесь не знакомы. Кто-то толкнул ее сзади, она толкнула меня, и я пролил водку, а она галантно принесла мне другой стакан. Я был очарован. Мне всегда нравились уверенные женщины. Когда в крохотной гостиной стало слишком шумно, мы встали грудь к груди в узком коридоре и самоутверждались часа два. Я решил, что она настоящая атомная станция; она решила, что я умный и симпатичный. Мы стали встречаться. Потом я звонил ей из другой части штата, где проходил интернатуру, и она чуть ли не запрыгивала ко мне в ухо. В то время она была младшим заместителем гендиректора в «Амоджене» и только и мечтала о том, как бы перелезть через голову своего начальника. Мы встречались в кофейне «Делюкс» на бульваре Линден, потому что я не мог уйти слишком далеко во время перерыва, и держались за руки, а иногда и за другие части тела, под столом. Однажды она даже доехала со мной до больницы, где мне удалось найти незанятую койку. В другой раз она целых полчаса языком не давала мне подняться. Мы по очереди выполняли желания друг друга.

Но я уже давно не слышал у нее этой интонации. С кем это она так беседует? Я вытянул шею, как будто я электронное подслушивающее устройство на выдвижном штыре, но она уже повесила трубку. Это только начало офисного романа или уже продолжение? Надо ли мне по-прежнему разыгрывать из себя славного парня? Или уйти прямо сейчас и избежать неприятной разборки? Сколько я еще могу задать безответных вопросов, основываясь на подслушанном телефонном разговоре? В мыслях я уже подходил к двери. «Погоди», — посоветовал Мартин. «Да уж, задержись, — остановил меня Сногз. — Может, это к лучшему».

Тогда я вспомнил свое решение. Старый Майкл мог бы пуститься в обвинения, когда она появится, или даже хуже — ничего не сказать об этом, а потом затеять ссору, которая была бы заменителем агрессии, которую я действительно чувствовал. Новый Майкл не попадется в ловушку. Итак, когда она спустилась, сияя после разговора, с кем бы она ни говорила, я стал рассказывать про матч. Даже посмеялся над своей травмой.

— Вот так, стараешься угодить всем. — Я пожал плечами, стараясь удержать на ноге пакет со льдом. — Мистер Славный Парень, понимаешь ли.

— Понимаю. — Джейн встала сзади меня и положила руки мне на спину. С минуту она массировала мне плечи, потом ее руки упали. — Майкл, знаешь, в чем проблема?

— Хм, нет.

Джейн устало покачала головой. Потом она произнесла то, что явно было итогом многодневных размышлений:

— Знаешь, быть славным парнем — это одно, но ты превратился в тряпку.

Она права. Я согласился с ней на все сто.


Глава 8




Через три недели после бедствия специалист по восстановлению после бедствия таки не успел восстановиться. Он почти все время проводил дома, засыпал и высыпался, отстраняясь таким образом. Встав, он делал себе бутерброд и ходил по квартире, переставляя вещи с места на место. Кружка с Винни-Пухом скалилась на него из-за дивана, и он не мог найти бритву. Кроме как в магазин за едой, ему не нужно было выходить, не нужно было быть в каком-то месте в какое-то время. Когда закончится выходное пособие, он должен будет пойти на поиски другой работы, или, скорее, даже раньше, чем оно кончится, но в голове у него мутилось. То, что он совершенно бросил пить таблетки, одновременно было и хорошо, и плохо. Он больше не чувствовал сонливой слабости, которую относил на счет дилантина и которая стала его образом жизни, но вместо этого ему постоянно было не по себе и как-то тревожно. Он плохо спал и просыпался когда попало. Судя по тому, сколько было времени, когда он в прошлый раз смотрел на часы, он решил, что сейчас около полудня. Он стоял у окна и смотрел в никуда. Грязно-белый полумесяц стаявшего снега на дорожке казался жеваным. Серая бахрома январских облаков окрашивалась злобой. Что ж, возможно, кто-то из его начальников во «Взаимной лояльности» все еще злится, но, может быть, ему стоит разозлиться тоже.

Он до сих пор до конца не понимал, что пошло не так. Он вспомнил тот ужасный разбудивший его звонок в 6:35 утра, когда начальник отдела по обработке данных орал ему в ухо: «Как остановить, как остановить!» Подготовленная им имитация отчего-то сошла с ума, и всю систему завалили гигабайты информации файлами размером с небоскреб. И все рухнуло. Они с Доном просидели до десяти утра, чтобы вернуть систему в нормальное состояние, чтобы прекратить обработку данных и перезагрузить компьютеры. Они потеряли тонну данных, времени и денег. Он был убежден, что не он один виноват в произошедшем, хотя ни на кого не мог показать пальцем. Вдобавок этот Глисон, который чрезвычайно нелестно отозвался о работе Теда.

— Специалист по планированию восстановления, черт вас побери, — нам нужен специалист, чтобы защищать нас от таких, как вы!

Уэллер зловещим тоном заметил, что, по их подсчетам, потери за утро составили 1,3 миллиона долларов.

— Чтобы к среде духу вашего здесь не было.

— Вы меня увольняете?

Глисон шагнул вперед.

— Скажем так, мы просим вас уйти по собственному желанию.

Вот и все. Работа кончилась. На следующий день он пришел забрать свои вещи из бокса, захватив с собой несколько картонных коробок и зеленый мешок для мусора вместимостью сто тридцать литров. Он всегда считал, что на его рабочем месте ровно столько вещей, сколько требуется ему для выполнения работы, но удивился тому, сколько у него накопилось всякой всячины: устаревшие руководства, старые распечатки, целый ящик скрепок, листки для записок разного размера, так и не распакованная подушка для спины, три штуки антистатических ковриков для мыши, кривая стопка телефонных справочников, целый ящик корпоративных брошюр «Взаимной лояльности» и так далее и так далее. Потом еще разные безделушки — зачем он вообще держал у себя пластиковую ложечку из «Тако Белл» или три пустые банки из-под газировки? Как будто он пересматривал вещи, оставленные кем-то другим, кем-то очень на него похожим и все-таки уже отошедшим в прошлое. Что ему делать с несколькими фотографиями детей, которые он сделал во время обеденного перерыва на одноразовый «кодак»? Охранник должен был проверить его вещи на выходе, но всем было все равно. Все знали, что Тед Сакс не вредитель и не шпион, а просто бестолочь. В конце концов ему показалось слишком утомительным думать о том, что нужно выбросить, а что оставить, поэтому он стянул из кладовки еще две коробки и набил их под завязку.

Никто ничего не сказал. Бен и Солли вроде как избегали его, хотя Майра проявила любезность и спросила, как он. Кажется, она спрашивала от души, поэтому Тед ей ответил:

— Не знаю. — Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривоватая. — Я давно уже не в своей тарелке.

— Что ж, будем надеяться, что все наладится. — Она вдруг, совершенно неожиданно, обняла его, нежно и в то же время крепко. — Береги себя, Тед.

Род оставил ему записку на доске для записей: «Пока, партнер. Удачи на новом месте!»

Но самым странным образом отреагировал Дон, который подошел к его боксу еще до того, как он стал собирать вещи, чтобы перекинуться парой слов.

— Мне очень жаль, что так случилось, — тихо сказал он, положив свои узловатые руки на разделительную перегородку бокса. — Я чувствую, что ответственность лежит и на мне.

Почему-то это не приходило Теду в голову. Он так погрузился в свою депрессию, что практически забыл об исходных обстоятельствах. А что, если бы он не последовал совету Дона? Что, если бы он сделал по-своему, что, если… но ряд вероятностей не шел так далеко. Почему-то схема не сходилась.

— Спасибо, — помолчав, сказал он. — Но это же я устроил ЧП. Наверное, я… отвлекся, что ли.

— Хм. — Дон оглядел его с головы до ног своими ясными карими глазами, как будто собирая схемы, о которых Тед никому не рассказывал. — О чем же ты думал?

А поскольку Теду не хотелось говорить ни о маленьких мальчиках, ни о приступах, пусть даже Дон проявил бы исключительное понимание, он предпочел повторить то, что сказал Майре:

— Не знаю, — только на этот раз он отвел глаза, — просто в последнее время мне как-то не по себе.

После этих слов Дон шагнул вперед и положил большую ладонь на костлявое плечо Теда. Рука с толстыми, как карандаши, венами оказалась даже тяжелее, чем выглядела, и ее пожатие было крепким. Она удерживала Теда на месте, пока Дон произносил немногословную речь о том, что нужно чему-то радоваться в этом безрадостном мире.

— Ты знаешь, большинство людей ненормальные. И это нормально.

Он еще крепче сжал плечо Теда, почти до боли. Странно, но в его пожатии, сочетавшем силу, утешение и боль, чувствовалось что-то отеческое. Дыхание Дона пахло кофе и пончиками, их запах перебивал что-то безвкусное и несвежее. У него были морщины над верхней губой, где когда-то, возможно, росли усы, и, разговаривая, он почти не шевелил губами. Сейчас его ладонь слегка потирала плечо Теда.

Тед слушал его вполуха, он знал, что Дон хочет внушить ему, что он не такой простофиля, каким кажется. Он снова отвлекся, представляя, какой из Дона отец. Он одновременно казался и очень подходящим, и ужасно неподходящим для этой роли.

— Да, — сказал он Дону, когда воцарилась пауза, — наверное, ты прав.

— Конечно, я прав, — сказал Дон. — Я тебе скажу еще кое-что. Готов спорить, что ты моментально найдешь себе другое место. Вот увидишь.

Он протянул свободную руку и дважды тяжело похлопал Теда по другому плечу. На миг у Теда появилось чувство, что ему восемь лет и его держат и направляют. Как будто причинить ему боль больше не сможет ничто, кроме этих рук.

А потом ощущение прошло, и Дон ушел. Его крепкая спина и серые брюки скрылись за углом.

Через несколько дней Тед еще чувствовал его ладонь у себя на плече. А если встать совершенно неподвижно, он мог воскресить ощущение от мягкого объятия Майры. Оба ощущения были одного рода, но противоположные. А потом оба пропали. Жизнь — это куча несовпадающих схем. Он понимал, что должен что-то сделать с собой, хотя не знал, что именно. Тем временем он получил выходное пособие в 10 тысяч долларов и шанс устроиться на новую работу, как только будет готов сделать попытку. Он чувствовал, что он лишь часть самого себя, значит, он еще не дошел до этого этапа.

Тед отвернулся от окна. Работа предоставляла ему схему, которой он мог следовать, и без схемы жизнь была для него беспорядочной и бесцельной. Вчера у него в голове стоял такой туман, что он трижды засовывал в тостер один и тот же кусок хлеба. Желтая теплота кухни притягивала его, хотя сейчас он не мог точно вспомнить, зачем туда зашел. Недавно он стал разговаривать сам с собой, но получал в ответ уж слишком односторонние реплики. Зеркало сказало ему, что он подавлен. Может, поговорить с кем-нибудь, но с кем? Он вспомнил день, когда умерла его мать, а ему не с кем было поделиться. Его тетя превратилась в адрес в штате Айдахо.

С утра он так и не проснулся до конца. Каждую ночь он включал шум дождя и пытался отдаться на волю схемы. В последние дни ему несколько раз снились родители: отец прикован к креслу, а мать обслуживает клиенток, сидящих в ряд под сушилками, все происходило в сюрреалистической подводной тишине; еще ему снилось, как будто мать бесконечно долго пьет из бутылки, в которой сидит отец. Но от мыслей об отце у него всегда начинала кружиться голова. Может, ему надо поесть.

Он взял белый бумажный пакет из булочной Прайса, но вытряс одни крошки. С пустыми руками он прошел в Голубую комнату и сел за компьютер. Первые несколько дней дома он провел перед экраном, бродил по Сети. Как будто плавал в комнатной вселенной: доски объявлений, спутниковые новости, сайт «Дейли гардения», чаты, анимированная графика в шестьдесят цветов, которая заманивала его, домены с ограниченным доступом, которые не могли от него закрыться, база данных в виде огромного человеческого лица, онлайновые магазины, вопросники, которые он мог бы заполнять до конца своих дней. По какой-то причине в эти несколько дней обычные каналы, где он находил мальчиков, не работали — один из них заразился каким-то жутким вирусом, и Тед сам едва его не подхватил. С другой стороны, на веб-сайте Риджфилдской начальной школы царило настоящее раздолье для вуайериста. Когда Интернет ему надоел, он установил себе новую игрушку — «Карате-бой» — и до одурения в нее играл. Ему нравилось не столько бить противников наотмашь, сколько то, что главному герою было на вид лет десять и все в нем соответствовало этому возрасту, вплоть до голоска, которым он выкрикивал: «Ичи, ни, сан!»[10] Потом он переключился на видео и пересмотрел всю свою небольшую коллекцию, включая «Мальчика с астероида» и «Банду братьев». Еще он несколько раз прокрутил сцену купания из фильма «Течет река». Золотистый свет так освещал мальчишеские тела, что ему сначала захотелось стать мальчиком, потом водой, потом намокшими плавками, которые едва не соскальзывали у них с бедер, когда они всплывали наверх.

Еще он иногда пользовался Темницей, в основном просто пристегивался ради развлечения. Потом он какое-то время чувствовал себя живым, мощным, и если это не элементарная человеческая потребность, то что же тогда? Он вспомнил слова Дона, что большинство людей ненормальные, и это нормально. Мысленно он снял руку со своего плеча и заменил объятием Майры.

Но вдруг стены квартиры надвинулись на него, и реальности, как созданная им, так и виртуальная, перестали его удовлетворять. Может быть, так же чувствует себя парень из квартиры № 5, когда сидит все время дома? Он снова увидел, как тот мастурбирует — почему этот дурак не опускает жалюзи? — а тот увидел, как он смотрит, из-за чего у Теда только усилилась клаустрофобия. «Я должен выбраться отсюда», — заявил он про себя. Так или иначе, но у него кончилась еда. Он составил список нужных продуктов от макарон до кофе. Пункты назначения: супермаркет, парк, чтобы подсматривать, и, может быть, булочная Прайса. Он подошел к двери и высунул голову наружу. Для января погода стояла теплая, поэтому он решил рискнуть и пройти часть пути пешком. День скорее что-то обещал, чем угрожал. И когда Тед шагнул за порог, воздух охватил его лицо, будто венок. Отличный денек для прогулки в парке.

Он быстро, автоматически, отоварился в супермаркете. Потом была намечена булочная на Даглас-стрит, туда легко дойти пешком. Это был единственный шикарный магазин в Фэрчестере, который ему нравился, отчасти из-за глазированных булочек с корицей, а отчасти потому, что тамошние продавцы были с ним любезны. Вечно отсутствующая владелица нанимала на работу прихиппованных старшеклассников, из тех, кто может покрасить волосы в оранжевый цвет или приехать на работу на скейте. Одна девушка по имени Стеффи, у нее еще была серьга в носу, как только узнала, где он работает, стала болтать с ним про компьютеры. Она говорила про какую-то «душу машины», и это было глупо, но он не возражал. У нее на животе была жуткая татуировка в виде паутины, и она выглядывала из-под футболки, когда Стеффи тянулась за чем-нибудь, стоя за прилавком. Ее кожа имела бледный, неясный оттенок, как у восьмилетнего мальчика, и однажды он рискнул сказать ей об этом, хотя она смутилась от его слов.

— Это же не плохо, да? — спросила она, заворачивая три булочки с корицей в пергаментную бумагу, перед тем как убрать их в пакет.

— Конечно нет. — Он наклонился вперед посмотреть, где иссиня — черная паутина исчезала под одеждой на левом бедре. Потом он улыбнулся и чуть было не выдал себя. — Это смотря кому что нравится.

Жалко, что ее дружок Чед, этот дебильный панк, постоянно крутился в булочной. У него было по пять серег в каждом ухе и металлическая штука в правой брови, но самым неприятным был его ничего не выражающий взгляд исподлобья, который он тренировал на Теде, как будто видел все его тайное прошлое. Когда в ту субботу Тед вошел в магазин, звякнув колокольчиками на двери, он с облегчением увидел Стеффи за прилавком без каких-либо признаков присутствия Чеда. Правда, она была в булочной не одна. Хозяйка раздумывала, не превратить ли булочную в кафе, и тем временем просто поставила несколько столиков для любителей посидеть с чашкой кофе или шоколада, которую тоже можно было заказать в магазине. За первым столиком сидели отец и сын, но Тед лишь едва скосил на них глаза. Судя по тону, они ссорились.

Стеффи поздоровалась с Тедом, как всегда:

— Привет, компьютерщик.

Сегодня на ней была футболка с надписью «Дислексики мира, объединяйтесь». Черные джинсы низко висели на бедрах, открывая паутину больше обычного.

— Привет, мадам паучиха.

За стеклянной витриной выстроились кондитерские прелести, все ценой от полутора долларов и дороже: банановые кексы с грецким орехом с плоскими широкими верхушками, смородиновые булки, плюшки с персиковым джемом, круассаны с шоколадной начинкой, печенье величиной с блюдце и двойной ряд его любимых булочек, похожих на маленькие ягодицы. Еще разные сорта хлеба, пирогов и пирожных, но их, кажется, никогда не покупали.

Стеффи одарила его кривой ухмылкой:

— Три булочки с корицей?

Тед кивнул с несчастным видом:

— Я слишком предсказуем, да?

От первого столика послышался голос мальчика:

— Нет, нет, это слишком много! Я не так просил.

Стеффи пожала плечами:

— Делайте, как вам хочется.

— Ой, нет, мне нельзя, — сорвалось с языка Теда, прежде чем он понял, что произнес это вслух, а не просто подумал.

Но Стеффи, похоже, не заметила. Во-первых, ее дружок Чед только что вкатился в магазин на скейте, звякнув колокольчиками. Перед самым прилавком он развернулся на 180 градусов и остановился.

— Здорово!

— Знаешь, — раздался голос отца, — не так-то просто отломить от кекса ровно 85 процентов. Может, сам попробуешь? — Мужчина встал и подошел к прилавку. — Стеффи, можно мне на минутку нож?

Чед разглядывал печенье, одновременно засовывая скейтборд под прилавок. Пока Стеффи брала хлебный нож, Тед наблюдал взглядом за мужчиной, который вернулся к столику, где сидел мальчик. Мальчик был похож на эльфа и показался Теду очень знакомым, как будто Тед видел где-то его фотографию. Вдруг мальчик бросился за дальний конец прилавка, где занавеска отделяла переднюю часть магазина от задней. Он уселся за занавеской и исчез для всех.

— Нет, я не дам тебе печенье, — сказала Стеффи Чеду, проследив за его взглядом. — У меня и так из-за прошлого раза были неприятности.

— Ладно, — сказал мужчина, вернувшись к столику с ножом, — ты где, Алекс? Помнишь, что мы говорили насчет пряток?

Мгновение никто не двигался с места и ничего не говорил. Тед на миг задумался, не изменить ли схему и не нарушить ли молчание.

— Знаешь что, я куплю печенье для… мальчиков. — Он растянул последнее слово. И полез за бумажником. — Хочешь печенье, Чед? И этот малыш — он прячется за занавеской, — ему тоже можно одну штучку.

— М-м, спасибо, друг, — сказал Чед, беря печенье.

— Печенье! — крикнул Алекс, выскакивая из-за занавески, как гвоздь программы. — Это даже лучше, чем кекс!

Отец нахмурился.

— Простите, вы очень добры, но его нельзя поощрять, когда он так себя ведет.

— Пожалуйста… — Мальчик замолчал, а потом снова заканючил: — Пожалуйста, можно мне печенье?

— Нет.

— Ну папа, ну можно мне печенье?

— Алекс…

— Но я же попросил как следует. — Просящий мальчик был восхитителен, его курносый носик чуть-чуть задирался вверх.

— Не в этом дело. — Отец хотел отвернуться.

В этот миг Тед допустил страшную ошибку:

— А если я куплю ему печенье, а вы возьмете его? Такой симпатичный малыш.

Отец пристально посмотрел на Теда и решил, что он не стоит внимания.

— Извините, мы не берем печенье у незнакомых людей. Так у нас в семье заведено. — Он взял свою куртку и куртку мальчика, оставив разрезанный кекс на столе, и стал выпроваживать сына из булочной.

— Ну папа… — Мальчик размахивал руками, пытаясь отвратить неотвратимое.

— Я сказал — нет. — Человек остановился у двери и обернулся. — Извините, если мы вам нагрубили. — И они вышли на улицу.

Колокольчики медленно смолкли в растущей тишине, которую нарушила Стеффи.

— Я иногда с ним сижу, — сказала она. — Он славный, но такой капризный.

Чед с полным ртом печенья кивнул, подтверждая. Прожевав, он протянул Теду то, что осталось.

— Очень вкусно, — сказал он. — Хотите кусочек?

Через несколько минут Тед уже вернулся в машину, расстроенный, да еще и выбитый из колеи. Как и после увольнения из «Взаимной лояльности», обида в нем постепенно сменялась злостью. Да кто они такие, что все время заставляют его чувствовать себя неправым? Богатые обыватели, имеющие по полтора ребенка и по две с половиной машины. Они растят своих маленьких мальчиков, не понимая, какое досталось им сокровище. Иногда он заходил на сайт Северо-Американской ассоциации любви мужчин и мальчиков, и, хотя он не разделял тамошней идеологии, все-таки рад был узнать, что он не один такой. Во всяком случае, он никогда не насиловал ребенка. Правильно же? Начать с того, что вообще в половине фантазий он представлял себя ребенком. Ему нравилось идентифицировать себя с жертвой. Он положил белый пакет с коричными булками на заднее сиденье и посидел в машине, глядя, как мимо движется субботний поток автомобилей. Каждый раз, как мимо проезжал минивэн, его машина содрогалась с порывом ветра.

В час дня он поехал в парк или, вернее, не доехал до парка десяти кварталов. Он остановился на Гарнер-стрит у дома, похожего на замок, в окружении зубчатой стены с бойницами — зеленой изгороди. Интересно, кто живет в таких домах? Наверняка какие-нибудь типы вроде Глисона. Поддавшись вспышке гнева, он подошел к изгороди и потихоньку обломал одну ветку. Вот вам. Идя вниз по улице, он заметил, что кто-то своротил половину почтовых ящиков во всем квартале, он и сам, будучи подростком, один раз отколол подобную шуточку.

Потом он направился в парк, но у подножия холма между Дилейни и Сикамор-стрит понял, что где-то неподалеку должны валяться останки черной собаки. Он повернул, чтобы взглянуть на нее, не зная, чего же он хочет. Он же не будет ее топтать? Умирающая схема. Вверх, на холм, направо… но труп исчез. Может, он прошел мимо? Он пригляделся. Темное жирное пятно отмечало место у обочины, вот и все, что осталось от собаки. Наверное, кто-нибудь в конце концов выкинул ее на помойку или вызвал мусорщиков. Он заторопился прочь, не оглядываясь.

И вот он, Тед Сакс, сидит на лавочке в парке Дэвис: сотрудник какой-нибудь находящейся неподалеку фирмы коротает обеденный перерыв? Или, раз уж была суббота, может быть, просто наслаждается солнцем, как все, имеет право. Глядите-ка, он даже захватил бутерброд и газету, ну да, не настоящую, а всего лишь рекламный проспект из супермаркета, и притворно шелестит листами, которые дрожат и шуршат на ветру. На игровой площадке резвились с десяток ребятишек, катались с горок или на качелях или носились друг за другом в расстегнутых куртках, и фалды хлопали, словно птичьи крылья. На асфальте были нарисованы квадраты и «классики», но почему-то в такие организованные игры играли только во время школьных перемен. «Я поиграю с тобой, — подумал Тед, — а если ты выиграешь, я дам тебе печенье. А если будешь совсем молодцом, я разрешу тебе сесть мне на лицо».

Он откусил большой кусок бутерброда с салями и стал энергично жевать. Из-за кустов раздались возгласы и превратились в трех мальчиков, гонявших футбольный мяч. Чернявый заводила с коротко стриженными курчавыми волосами и римским носом сделал финт налево и мощным ударом послал мяч в сторону — мимо пухлого рыжего малыша справа от него. Мяч чуть не упал на колени Теду. Тед улыбнулся. Они подошли совсем близко, у одного был виден кусочек мягкого и белого живота, переходившего, разумеется, в пах. Так близко, что можно достать рукой. Именно близость, мысль о доступности так сильно манила его. Будут и другие. Он доел бутерброд и опять взял в руки рекламный проспект, в который едва не попал мяч. Несмотря на апатию последних недель, он почувствовал, что у него начинается сильная эрекция. Без фенитоина все возможно. Его член давил на ширинку с приятной настойчивостью. Что бы ни говорил доктор Колберг, его сексуальные реакции всегда казались ему совершенно естественными. Ему нужна разрядка. После всего этого времени, когда он старался вести себя хорошо, он считал, что заслуживает награды.

Он знал, что должен вернуться в машину и сделать это там. А еще лучше поехать и расслабиться дома, в обстановке бесчисленных неутоленных любовных свиданий. Но от мысли, что он так скоро вернется туда, где провел столько расплывчатых дней, ему стало тошно. Уединенная Голубая комната вдруг показалась ему склепом. Светило теплое солнце. И мальчики были прямо здесь, вот в чем дело. Он дотронулся до выпирающей ширинки и почувствовал, что хочет прямо сейчас. Может быть, дождаться, когда никто не будет смотреть? Он хихикнул, подумав, что во «Взаимной лояльности» ему пришлось бы сначала составить план непредвиденной ситуации. Создать резервное порнографическое помещение в Аризоне. Построить иерархию людей для обзвона в случае эякуляции.

Но факт остается фактом: он сидит на лавочке, и у него полно свободного времени. Черт возьми. Смотрит кто-нибудь или нет? Трудно сказать с того места, где он сидит. Он встал и поглядел в обе стороны, как будто хотел отыскать ребенка. Поблизости никого. Тогда он удовольствовался тем, что накрыл бедра объявлениями о распродаже продуктов и стал себя поглаживать. Это помогло. Может, чуть побольше. Он расстегнул «молнию». Еще… может, тот азиатский мальчик… эти надутые губы, обхватившие его член, густые черные волосы мальчика трутся о его бедра. А-а-ах. Сперма залила всю брошюру с нижней стороны, едкий соленый запах ударил ему в ноздри. Он поднял глаза — и увидел высокую женщину не больше чем в трех метрах от себя, она держала на поводке лабрадора и пристально глядела на Теда.

— Чем это вы тут занимаетесь?

Его первым инстинктивным желанием было прикрыться, и он домиком сложил руки над пахом. Но брошюра слетела на землю, и, когда он автоматически нагнулся, чтобы ее подобрать, его уродливый красный пенис выскочил наружу, как чертик из табакерки. Черт, черт. Попытавшись застегнуть ширинку, он слишком заторопился и прищемил кожу стальными зубами «молнии».

— А-а-а! — Боль прорезала его как ножом. Он вскочил со скамьи, но от этого стало еще хуже — он полностью открылся. Он запрыгал на месте.

— Что здесь происходит? — Женщина держалась поодаль, и все же она явно не собиралась убегать.

Ему нужно убираться отсюда как можно быстрее. Но «молния» превратилась в металлический коготь, который вонзился в него, и убежать он не мог. Он не мог и как следует прикрыться. Он даже не мог придумать, что сказать. Он мог только делать маленькие, спотыкающиеся шажки, осторожно потягивая свою проблему.

— Какая гадость!

Хотя на небе не было ни облачка, женщина держала сложенный зонтик, которым стала угрожающе потрясать в его сторону. Как по команде, лабрадор зарычал, обнажив клыки. А теперь и еще несколько человек обратили на них внимание. Он отступал, она надвигалась.

Ему удалось прикрыть ширинку двумя вялыми страницами. Неловко, как ходячая палатка. Краем глаза он увидел, что кто-то вроде бы полез за сотовым телефоном. Надо что-то сделать, и побыстрее. В конце концов он стиснул зубы до скрежета, зажмурился и резко дернул. Боль оглушила его, но он вырвался. Он застегнул «молнию» — спокойно! — бросил брошюру, подобрал хлопающие страницы и заковылял прочь. Не слишком быстро, а то это будет выглядеть подозрительно.

Женщина с собакой опять потрясла зонтом.

— Не смейте сюда являться!

— Я ухожу, ухожу.

— В следующий раз я вызову полицию.

Пройдя половину квартала, он рискнул оглянуться и увидел, как ее очертания уменьшаются вдали. Ему показалось, что он услышал последний крик и лай собаки, прежде чем завернул за угол. Вот две суки.

Может быть, она еще следит за ним или пошла докладывать. Пройдя Дилейни-стрит, которая находилась уже в нескольких кварталах от парка, Тед остановился, сложил страницы как можно аккуратнее и перегруппировался — этот глагол часто употреблял Дон на работе. Только из осторожности он решил вернуться к машине окольным путем. В конечном итоге он поднялся по холму Черной Собаки, как он его называл, но с другой стороны. Еще пять кварталов, и он вернулся на Гарнер-стрит, где оставил машину. Дом-замок и изгородь нависали громадой, как будто хотели сожрать его машину. Ветка все еще лежала на тротуаре в том месте, где он ее бросил, и он подумал, не шмякнуть ли ею по почтовому ящику, просто наудачу. Потом он заметил, что на лужайке соседнего дома играют сын и отец.

Отец пнул футбольный мяч в сторону мальчика, который не обратил на него внимания.

— Ну давай же, Алекс, подбери мяч! — крикнул отец. А потом, когда мальчик наклонился, чтобы взять его руками: — Нет, без рук, понятно?

— Давай поиграем во что-нибудь другое. — У мальчика был такой вид, будто он хотел вернуться в дом. Его узенькие плечи устало и обиженно ссутулились. Вдруг Тед понял, что это те самые отец с сыном из булочной. Отлично. Черт, только бы успеть сесть в машину.

Но было уже слишком поздно. Мальчик, возможно желая только насолить отцу, подбежал и пнул мяч, и тот вылетел на проезжую часть. Он не мог бы попасть точнее, даже если бы прицелился. Мяч подкатился к Теду и остановился прямо у его ног. Тед не мог сделать вид, что ничего не заметил, и просто перешагнуть через мяч. Ладно. Лишь бы побыстрее закончить. Он взял мяч и бросил его назад.

— Папа, это тот человек с печеньем! — Алекс был в полном восторге. — И смотри, он тоже взял мяч руками!

— Да.

Отец с раздраженным видом поблагодарил его. Но когда Тед направился к машине, отец вышел вперед. Он ничего не сказал, но стоял неподалеку, пока Тед садился в машину и трогался с места так быстро, как только мог. Он медленно ехал вперед, пока не понял, что не снял машину с ручника. К тому времени отец уже вышел на тротуар. «Хочет записать мой номер», — подумал Тед. Отличное завершение отличного дня. Чертов Фэрчестер.

Когда он вернулся домой, перенервничав, он взял «Фэрчестерский вестник» и бросил на кухонный стол. Потом вернулся к машине, чтобы забрать пакет с булочками, забытый на заднем сиденье. Их он кинул на кухонную стойку. Только тогда вспомнил, что ходил за покупками и сумка с продуктами еще лежит у него в багажнике. Он иногда забывал вещи в багажнике.

Успокойся, сказал он себе. Возьми почитай газету. Он опустил глаза на заголовки. Предвыборная кампания набирает обороты… в этом году ожидается дефицит бюджета… о господи. Он внимательнее вгляделся в статью, которая начиналась в нижнем правом углу и продолжалась на шестой полосе. Жители Бронксвилла обратились к городским властям с петицией о переселении преступника, судившегося за половое преступление, который недавно переехал туда после условно-досрочного освобождения. В соответствии с законом Мегана[11], опасность рецидива… «Мы не имеем права с этим мириться…» Разгневанная мать двоих детей школьного возраста, к которой присоединились и другие родители близлежащих районов… хотя для выселения нет законных оснований. Адвокат общины опроверг тезисы, выдвинутые Американским союзом гражданских свобод. «Вопрос не в том, уплатил ли он свой долг обществу…» У Теда душа ушла в пятки. Он торопливо дочитал статью, где также мельком говорилось о химической кастрации, потом сложил газету вдвое, вчетверо и, наконец, с усилием, ввосьмеро. Он посидел за кухонным столом, проходя цикл от страха до гнева, словно какой-то перегревшийся прибор. За тобой всегда будут охотиться, никогда не успокоятся. Он подумал, интересно, не связано ли его увольнение из «Взаимной лояльности» с его пристрастиями, а не с тем, что он напортачил. Наверное, нет, но как узнаешь. В конце концов он поднялся и стал медленно распаковывать покупки, раскладывая по шкафам, как будто на случай осады. Его аварийный план состоял в том, чтобы позаботиться о самом себе, раз больше никто этим заниматься не станет.

Позднее тем же вечером его манили и компьютер, и стопка видеокассет, и дверь в Темницу, но вместо этого он сел на диване с книгой. Это был потрепанный «Питер Пэн», которого подарила ему мать. Он читал и читал и наконец пошел спать вместе с книгой, дочитав последние страницы полулежа на подушке. Ах, потерявшиеся мальчики. Перед тем как выключить свет, он включил шум волн (почему не предусмотрен вариант «забвение»?). Потом он сделал то, чего не делал много лет. Подоткнул себе одеяло и поцеловал на ночь.


Глава 9




Когда парень из службы доставки привез «Ре-Флекс», я слегка растерялся. Неужели во всех этих коробках только один тренажер? Сумею ли я собрать его самостоятельно и куда я его поставлю? Почему я раньше об этом не подумал? В доме, где я вырос, можно было поставить эдакий агрегат в подвале, за дверью в топку или куда-нибудь в тенистую плесень погреба. Но теперь у нас отделанный подвал с ковром, лампами дневного света и неиспользующимся столом для настольного тенниса, не говоря уж о целой куче Алексовых игр. За время, что я живу, подвал превратился из страшного места в веселое. Черт, может, втисну куда-нибудь в кабинет, сойдет как эксцентричная выходка.

Парень из доставки сунул мне под нос электронный планшет:

— Подпишите здесь.

Он смотрелся подтянуто в форме терракотового цвета — наверно, от работы на свежем воздухе или просто хорошие гены. Но того, что люди не унаследовали, они часто могут добиться упорным трудом; отсюда и взялся «Ре-Флекс», домашний тренажер для разработки брюшного пресса, пекторальных, двуглавых, трехглавых, четырехглавых мышц и еще пяти или шести групп мышц, перечисленных в брошюре.

Бесхарактерность определенно не помогла мне решить проблемы с Джейн. После футбольного матча я понял, что уступчивость была моей ошибкой. Как я мог так просчитаться? Боже мой, Джейн — руководитель корпорации, ей каждый день приходится общаться с людьми, которые с удовольствием слопали бы ее на обед, и с шефом, которого можно было определить термином «вожак стаи». Она не может не повестись на самоуверенность. Сейчас я как раз решил поработать над своей крутизной — хватит быть размазней, — но здесь одними эмоциями не обойдешься, надо подключать и тело. Наращенные мускулы станут частью моего нового имиджа настоящего мужика. Фокус в том, чтобы не дать Джейн или Алексу увидеть, чем я занимаюсь.

Я принял своего последнего утреннего клиента, поэтому у меня осталось немного свободного времени. Алекс участвовал в зимнем представлении в школе (на День благодарения он был кем-то вроде второго дерева слева). Джейн занималась сделкой по продвижению халдомовского витаминизированного риса в Юго-Восточной Азии. Они мыслили столь глобально и дальновидно, что она как бы жила в другом часовом поясе. А у меня остался свободный час между обедом и послеобеденными приемами. Еще я собирался съездить в магазин «Все для ремонта» — настоящему мужику полагается ездить в такие места. Сколько уйдет времени, чтобы собрать мой спортивный агрегат? И сколько уйдет времени, чтобы добиться на нем результата?

Я опустился, чтобы поднять первую коробку, и она оказалась чертовски тяжелой. В каком-то смысле это меня ободрило — выходит, я купил прочную металлическую вещь, — но я чуть не заработал себе грыжу, пока тащил к себе в приемную. Я перетащил остальные две коробки туда же и сел передохнуть в плетеное кресло. Из кресла мне был виден фикус в горшке, стена кремового цвета и репродукция «Трех танцовщиц» Пикассо в рамке. Стена заканчивалась двойной дверью, которой психоаналитики блокируют утечку звука из своего святилища. Иногда я задумывался, чего мне не хватает с точки зрения пациента. Чем мои пациенты коротают время, дожидаясь приема у доктора Эйслера?

Не сказать чтобы они могли особенно разгуляться в моей приемной размером два на три метра. Но за счет искусно расставленных двух кресел, кофейного столика и галогенной лампы она выглядела не тесной, но законченной. У меня была даже японская ширма, отделявшая нишу с бумажными полотенцами. И вдруг я понял: вот куда можно засунуть «Ре-Флекс».

Я взял нож для картона, пассатижи, отвертку и разводной гаечный ключ и взялся за работу. Мой отец пять дней в неделю работал в банке, а по выходным занимался ремонтом, он был из тех, кто сам будет пытаться починить тостер и в конце концов либо починит его, либо испортит окончательно. Наблюдая за ним, я приобрел некоторую склонность к ремонту. И процент успеха у меня был примерно такой же. Блок гаражной двери отлично встал на место после замены, но наш двухтоновый дверной звонок так и не оправился после моей починки. Каким-то образом, починяя провода, я лишил его одного тона. Часто бывало, что люди, помнившие старый звонок, на миг озадаченно замирали на коврике перед дверью, будто чего-то ждали. Это входит в прелести проживания в пригороде и радости домовладения. У Алекса был набор игрушечных инструментов, и он рос в традициях семьи Эйслер.

Я разрезал коробки и начал вынимать детали. Первым делом я прикрутил основную раму к опорной штанге. «Ре-Флекс» оказался крупнее, чем я думал, у него была станина в форме буквы «Г» размером метр на метр двадцать и стовосьмидесятисантиметровая стойка, на которой можно было бы распять человека. По крайней мере, инструкция была написана ясно, с иллюстрациями в виде улыбающихся андроидов мужского и женского пола, которые собирали хитроумное устройство и потом упражнялись на результате своего труда. Термины вроде «штифт плавающего рычага» и «крепление вытяжной стойки» меня не раздражали, если я на иллюстрации видел, куда их вставлять. Я мысленно вернулся в дни расцвета моего отца, когда инструкции в ломаном английском переводе с японского печатали на ротаторе. При таких туманных наставлениях у него часто оставались лишние детали после сборки лампы или велосипеда, и при этом вещь отлично функционировала. Конечно, из-за сегодняшних компьютеризованных технологий простора для починки стало гораздо меньше. Нельзя починить микрочип — можно только выкинуть.

Вот почему мне понравился «Ре-Флекс», грубый аппарат, у которого все детали на виду. Двадцать минут я был счастлив, вкручивая и затягивая болты. Когда я закончил, передо мной стоял блестящий черный каркас, а рядом лежала груда тяжелых резиновых эспандеров различной упругости, от 2 до 50 килограммов. Поролоновая скамья звала меня. «Ну давай, — шептала она, — только пару подходов и, может, скручиваний. Ты же знаешь, малыш, что тебе этого хочется». «Не жмись», — подхватил Сногз.

Я сел на скамью и прицепил эспандер на двадцать килограммов для упражнений на бицепс. Подобно многим мужчинам на четвертом десятке, я когда-то был в приличной спортивной форме. Я даже играл в софтбольной команде в бытность свою клиническим психиатром. Но это было десять лет назад. За прошедшее время я как-то расслабился. Я стал жать вверх на тренажере, и каждый раз, как я опускал руки, в предплечьях появлялось ощущение растягивающейся резиновой ленты. Десять, одиннадцать… двенадцать. Хорошо. Потом я переставил скамью для подъемов торса в положение сидя, римский стул ударил меня прямо под ложечку.

Надо было мне тогда же и остановиться, но мне хотелось попробовать еще одно, последнее упражнение. Я просмотрел список вариантов в брошюре: фронтальная тяга на высоком блоке, жим лежа, приседания, скручивания… Я так и чувствовал, как наливаются мышцы силой, только оттого, что произносил названия упражнений. В итоге я остановился на двенадцати повторах баттерфляем, для чего нужно было выжимать две металлических дуги от плеч до середины груди — как будто хлопая крыльями, если, конечно, ты сделан из литой стали.

На этот раз я почувствовал настоящее напряжение в грудных мышцах. Видимо, я поставил слишком большой вес, и мне с трудом удалось закончить двенадцать повторов. В конце грудь у меня горела огнем. И я понял, что прошло больше времени, чем я рассчитывал. Даже после остановки я продолжал потеть, а переодеться у меня не было времени. Я поковылял в подвал за старым одеялом, из которого мы когда-то делали шалаш для Алекса, и набросил его на «Ре-Флекс», как неровный чехол. В любом случае, большую его часть закрывала японская ширма.

Так куда же я все-таки спешил? По четвергам я ездил в больницу «Маунт-Фейт» в Бронксе, сбегая из постриженных пригородов и обитающих в них воспитанных невротиков. Я включился в программу департамента социальной помощи по выплате материального пособия по нетрудоспособности по причине болезни. По работе я встречался с коллегами по профессии, часто за облупленным переговорным столом в комнате 1236, и мы обсуждали, например, готов ли мистер Гонсалес к тому, чтобы прекратить его медикаментозное лечение. Работа в «Маунт-Фейт» могла мне пригодиться и в тех редких случаях, когда я считал, что кое-кого пора положить в больницу. Ни долгих ожиданий, ни бюрократических проволочек. Я бы ушел из больницы еще полгода назад, чтобы принимать платных пациентов, но мне по-прежнему хотелось ею заниматься. Так что до назначенного на час тридцать приема я успел только съездить во «Все для ремонта» и посмотреть инструменты. Я купил острогубцы, потому что у меня было такое чувство, будто я просто обязан что-то увезти оттуда, и сразу же вернулся.

Поворачивая к дому, я заметил, что кто-то расколошматил наш почтовый ящик, похожий на буханку хлеба из черного металла. Шесток у края тротуара стоял более-менее прямо, но сам ящик задирался вверх, его дверца приоткрылась, как будто какой-то слабоумный глазел на небо. Я собрал почту — счета, каталоги, личное письмо Джейн? — и попытался выпрямить ящик. «Ты должен сделать это ради своих пациентов, — посоветовал Сногз. — У них тоже крыша не в порядке». Я отрывисто кивнул: буду действовать как настоящий мужик.

К пяти часам я распутался со своими пациентами. К шести школьный автобус доставит Алекса с продленки, потом мне надо будет приготовить ужин. Но возможно, готовить ужин — слишком рабское занятие. Кроме того, Джейн вернется, когда он уже остынет. Я направился прямо в кабинет и включил компьютер. У меня оставалось около получаса, и мне нужно было проверить почту. Уж это я могу себе позволить. Моя проблема с экраном волшебным образом самоустранилась, хотя я ничего особенного не делал, во всяком случае, так я сначала подумал. Но на самом деле компьютер стал вести себя непредсказуемо: иногда все мои значки от «Вью Плюс» до корзины выстраивались на рабочем столе в ряд. А иногда у меня перед самым носом всплывали детские ягодицы. И эта картинка появлялась всегда, когда бы я ни пытался выйти в Интернет, как будто она подозревала меня в самом худшем и наказывала заранее. Что же будет на этот раз? Орел? Нет, решка. Я назвал ее трубным гласом Страшного суда. Ладно, пора что-то делать. Отец полез бы в компьютер с отверткой. Я набрал в легкие воздуху и позвонил в техподдержку.

Выслушав автоответчик, я услышал неизбежное объявление: «Все наши сотрудники в настоящий момент заняты. Ваш звонок очень важен для нас. Пожалуйста, не кладите трубку, и вам скоро ответят». Самое жуткое в таких сообщениях, не говоря уж о том, как они раздражают, — это что их всегда записывают одними и теми же словами, как будто ты звонишь в одну и ту же громадную компанию. Наша эпоха — эпоха корпоративных клише.

После музыкальной интерлюдии длиной в семь минут меня соединили с живым человеком.

— Для контроля за качеством обслуживания разговор может записываться.

Отлично — значит, моя деликатная проблема может приобрести большую известность, чем я рассчитываю.

— Здравствуйте, меня зовут Фил. Чем я могу вам помочь? — представился мне какой-то приятный компьютерщик из Юты.

Я объяснил свою проблему как можно короче и лаконичнее. Наступила пауза, во время которой Фил листал справочник или полировал ногти, или что там они делают в Юте, чтобы потянуть время.

— Вы пробовали выключить и перезагрузить компьютер?

— Да.

— И рисунок снова появляется?

— Да, да, да.

— Ну что же, это может быть вирус. Что там изображено?

— Похоже на… — Нет. Лучше б я не звонил. Нет, погодите. — Это, хм, похоже на две розовые планеты. Бок о бок.

— Ого, никогда не слышал ни о чем подобном. Вы не хотите загрузить нашу последнюю антивирусную программу?

— Я не могу ничего загрузить, потому что у меня все зависло.

— Ах да.

Все-таки у него есть мозги. Отказавшись приобрести новый жесткий диск, я заплатил за доставку через «Федерал Экспресс» специального чистящего диска, который должен устранить это безобразие. Я отключил компьютер и пошел на кухню. Проклиная всех на свете педерастов, я принялся резать тушеное мясо.

За несколько минут до шести я услышал, как у нашего дома затормозила машина. Я выглянул в окно и увидел, что из микроавтобуса вылезает Алекс без рюкзака. О чем он только думает? К счастью, изнутри высунулась рука и передала ему рюкзак. Алекс взял его, но не оглянулся поблагодарить того, кто был в машине, и повесил рюкзак на плечо за одну лямку, словно кривобокий портфель. И пошел с ним мимо нашего дома, как уже было в прошлый раз. Микроавтобус отъехал. Черт возьми, Алекс прошел уже полквартала, когда я выбежал из дома, размахивая ножом.

— Алекс! Куда это ты направляешься?

Он удивленно посмотрел на меня, или не удивленно, а лукаво.

— Папа?

— Собственной персоной.

— Наш дом передвинули, что ли? Такое впечатление, что он стоит не на своем месте.

— Хм. — Я отвел его на нашу дорожку, тащил за лямку рюкзака, как воздушный шарик. — Дом там, где твое сердце, — провозгласил я у нашей двери.

Где-то в подвале лежит салфетка, на которой крестиком вышито это изречение. Ее вышила мама Джейн, она до сих пор живет в Норуоке, хотя уже постарела, и сердце у нее уже не то, что было раньше. Она редко к нам приезжает.

— Я знаю, — сказал Алекс. — Ты говорил. Но это не настоящий дом, а просто здание.

— Чтобы здание стало настоящим домом, надо прожить в нем много лет…