— Постараюсь, — сказала она. — А ты куда?

— Куда катится наш мир? — вздыхает министр экономики и подливает им еще чаю со льдом.

— В деревню, навещу свою детвору.

На секунду воцаряется тишина. Все думают об одном и том же. То, что группа подростков нападает на женщину, избивает ее и забирает кошелек — просто воскресная служба по сравнению с тем, что происходит на севере Уганды. Военизированные группировки и «Господня армия сопротивления» наводят ужас на мирное население в северных частях страны. Казни, пытки, изнасилования стали частью повседневной жизни. ГАС регулярно забирает в солдаты детей — боевики приходят среди ночи, приставляют пистолеты к головам родителей, заставляют детей убить семью соседей — «иначе твоя мать умрет», и затем забирают их с собой. Не приходится опасаться, что они сбегут, — им уже некуда вернуться.

— Ты женат?

— Разведен. Дети живут с женой, два мальчика, четырех и двух лет.

Бросив кожаную сумку в передний багажник «порше», он злился на самого себя. Как он и предполагал, у ворот Сен-Клу образовалась огромная пробка. После Роккенкура пошел дождь, заработали дворники. «Порше» ехал зигзагами, непрерывно меняя полосы, чтобы выиграть несколько метров. Бернару хотелось оторваться от других машин, выжать из мотора все его лошадиные силы, но это было невозможно. У него начала болеть голова, и ему хотелось есть. Он все больше злился и курил одну сигарету за другой. Ему хотелось остановиться у первого кафе, но тем не менее он доехал до самого Бревьера, лежащего перед Рамбуйе, остановил машину на обочине дороги и вошел в кафе. Его соединили почти сразу.

— Послушай, Колетт, мне очень жаль, но я не могу приехать.

— Ты где, дорогой?

— Возле Рамбуйе.

— Значит, самый трудный участок уже позади.

— Дело не в этом. Я потом объясню тебе.

— Дети очень расстроятся. Твой приезд для них — настоящий праздник.

— Я знаю, но не могу. Это выше моих сил.

— Девушка?

Он угадывал ироничную улыбку на ее лице.

— Это все так странно, я сам не знаю, что это.

— Ты обещал им устроить фейерверк.

— Скажи им, что я устрою его в следующий раз. Клянусь.

— Но это глупо — доехать до Рамбуйе и возвращаться назад.

— Да, очень глупо. Целую тебя.

Было десять часов, когда он вернулся в квартиру на улице Николо, и он знал заранее, что не застанет ее дома. Может быть, она все-таки вернется не слишком поздно? Хотя он знал, что вернется она поздно. А что, если она придет с каким-нибудь парнем? Его охватила паника, сменившаяся ненавистью. «Какое она имеет право приводить кого-то в мой дом?» — подумал он. Хотя это такое поколение… от них всего можно ожидать. Разве в мое время (ему был тридцать один год) девушки могли позволить себе такое? Ложась в полночь в постель, он представил себе ее рядом, обнаженной, и ту оргию, которой они могли бы предаться. Он встал с кровати, взял лист бумаги и написал: «Я передумал и решил остаться. (Для него это было почти признанием в любви.) Я буду спать в кабинете (проявление деликатности). Завтра можно спать долго. (Он уточнял свои намерения.)»

Из страха быть украденными около двадцати тысяч детей приходят каждый вечер из деревень в город Гулу и спят возле церквей, больниц и автобусных станций, чтобы утром снова отправиться домой.

Утром, проснувшись, он увидел приписку к своему посланию: «Я проснулась рано. Я не могу уснуть, поэтому вернусь в полдень».

Но Кампала — хорошо обустроенный город, в котором можно сидеть в кафе на открытых террасах и заниматься торговлей. О проблемах в северных провинциях здесь говорить не принято. Поэтому ни Инна, ни Маури, ни министр экономики больше ни словом не обмолвились о детях и насилии.

Он побрился, затем снова лег, а когда в двери повернулся ключ и она открыла дверь, он притворился спящим. Он предусмотрел целую гамму тактических приемов ее соблазнения, но, услышав над своим ухом щелчок поясного ремня и скольжение джинсов вдоль ног, понял, что его приемы не понадобятся.

Вместо этого они начинают приближаться к тому, ради чего встретились сегодня. Это тоже минное поле. Все хотят договориться. Но каждая сторона — на своих, а не на чужих условиях.

Начало их любви походило больше на игру, на что-то несерьезное, но внезапно она стала сосредоточенной, откинула голову набок, а из ее напряженных губ вырывались все более продолжительные стоны. Глаза ее были закрыты, но время от времени она приоткрывала их, глядя на него томным и отсутствующим взглядом, затем ее веки снова опускались, голова запрокидывалась, тело вздрагивало, и так продолжалось несколько раз до тех пор, пока неожиданно в груди ее не родился животный, пронзительный крик освобождения и высшего блаженства.

«Каллис Майнинг» закрыл свою шахту в Килембе. Пятью месяцами ранее трое бельгийских горных инженеров были убиты, когда местная милиция напала на автобус, идущий в Гулу. Инфраструктура почти полностью разрушена. Вместе с двумя другими горнодобывающими компаниями «Каллис Майнинг» построила дорогу от северо-запада Уганды до Кампалы. Три года назад она была совершенно новая, а сейчас местами совсем непроходима. Различные военизированные формирования минировали, блокировали и взрывали ее. После наступления темноты ее нередко перегораживают, и может произойти все, что угодно. Вокруг нее болтаются накачанные наркотиками, обалдевшие подростки с оружием в руках. А за ними, чуть поодаль — их более старшие товарищи по оружию.

— Ты знаешь, — сказала она, — у меня был трехнедельный перерыв.

— И на пароходе?

— Я строил шахту не для того, чтобы ею овладели вооруженные группировки, — говорит Маури.

— И на пароходе. Единственный мужчина, который мне там нравился, был администратор.

Его служба безопасности, призванная охранять территорию вокруг шахты, давно дезертировала. Сейчас там происходит незаконная добыча. До конца не ясно, кто заправляет, используя оборудование, которое компания не смогла вывезти, и приводя весь парк техники в негодность. До Маури дошли слухи, что это формирования, стоящие на стороне правительственных войск. Стало быть, вполне вероятно, что его обкрадывает сам Мусевени.

— Но ты не спала с ним?

— Это проблема всей нации, — говорит министр экономики. — Но что мы можем сделать? Силы нашей армии ограничены, она не может находиться повсюду. Мы стараемся в первую очередь охранять школы и больницы.

— Увы, нет.

«Чепуха, — думает Маури. — Если даже и не они воруют у меня, то все равно правительственные войска заняты тем, чтобы подчинить себе территории в северо-восточной Конго, разграбить шахты и перевезти золото через границы».



Официальная позиция, разумеется, что все золото, продаваемое за границу, добыто на государственных шахтах в самой Уганде, но все прекрасно знают, как обстоит дело на самом деле.

— Сначала я вел себя с ней как идиот, — сказал он позднее, — я просто потерял голову. С ней было очень легко, она была мила и обволакивала нежностью, между нами не было никакого барьера, никакого стеснения, как будто бы мы уже давно знали и любили друг друга. Но в то же самое время ее отделяла какая-то невидимая, нематериальная и даже прозрачная завеса, пелена, которая как бы замуровывала ее заживо. Вы знаете, что-то наподобие научно-фантастических фильмов, в которых марсианин с внешностью человека отделен от людей стеклянной перемещающейся перегородкой. Я вел себя как идиот, потому что обезумел от счастья, и каждый раз, когда я говорил ей об этом, невидимая пленка, отделяющая нас, становилась все более плотной.

— У вас возникнут проблемы с привлечением иностранных инвесторов, — говорит Маури. — Они не решатся вести дела в стране, которая не может навести порядок на своих северных территориях.

Вечером 13 июля в Сен-Жермен-де-Пре была немыслимая толчея: оркестры играли на тротуарах, люди танцевали на улицах. Здесь была смесь наигранной веселости и вульгарности, которая характерна для толпы. Но она была в восторге от этого. На ней был легкий белый пуловер и короткая красная юбка. «Мне не хватает только синего цвета», — сказала она. Она танцевала со случайными прохожими: парнями и девушками, неожиданно бросала их, возвращалась к Бернару, целовала его, обхватив рукою за шею, увлекала его дальше, повторяя, как все это чудесно. Внезапно им овладело сильное, непреодолимое желание. Он обхватил ее за талию и подтолкнул к входу в отель на улице Сен-Бенуа.

— Мы очень заинтересованы в иностранных инвесторах. Но что я могу сделать? Мы предлагали выкупить у вас шахту…

— За гроши!

— Ты что, маньяк?

Однако она не противилась и через некоторое время разделила с ним наслаждение, вложив в него всю эйфорию своего ликования. «Настоящий фейерверк», — подумал он, одеваясь. Он чувствовал себя счастливым, и ему хотелось смеяться.

— За ту сумму, которую вы когда-то за нее заплатили.

— Оставайся в Париже, — внезапно предложил он. — В августе у меня отпуск, и числа тринадцатого мы вместе можем отправиться на юг.

— Ты с ума сошел! Я приехала, чтобы путешествовать. Что я буду делать в Париже целый месяц?

— А после этого я вложил более десяти миллионов долларов в инфраструктуру и оборудование!

Они вышли из отеля и протиснулись сквозь толпу к маленькой площади Фюрстенберг, где находился музыкальный киоск.

— Но теперь она ни для кого не представляет ценности! И для нас тоже. В этом регионе множество проблем.

— Такая девушка, как ты, не должна путешествовать автостопом. Прежде всего, это опасно.

— Да уж, я в курсе! И, как мне кажется, вы не осознаете, что существует только один путь, помогающий их решить: защитить инвесторов. Вы могли бы разбогатеть!

— У меня нет денег, а следовательно, нет и выбора. Кроме того, я хочу узнать людей.

— Мы — разбогатеть? Каким образом?

— Ты узнаешь не людей, а самцов, которые будут приставать к тебе.

— Инфраструктура. Школы. Развитие общества. Создание рабочих мест. Доходы от налогов.

— Может быть, мне как раз это и нужно.

— Неужели? В течение тех трех лет, что вы разрабатывали шахту, ваша компания заявляла, что не получает прибыли. Так что вы не платили никаких налогов.

У него был такой несчастный вид, что она тут же добавила:

— Этот вопрос мы обсуждали с вами еще тогда! В начале пути нужны инвестиции. В течение первых пяти лет на прибыль рассчитывать не приходится.

— А почему бы тебе не приехать ко мне?

— Так что вы получите все, а мы ничего. А теперь, когда у вас возникают проблемы, вы приходите к нам и хотите, чтобы военные силы защищали ваши предприятия. А я говорю: давайте государство станет совладельцем компании. Мне гораздо проще найти средства для охраны предприятия, совладельцем которого являемся мы сами.

— Но я не знаю, где ты будешь в это время. Впрочем, ты сама этого не знаешь.

Маури кивает и, кажется, размышляет.

— Я могу отправить тебе телеграмму.

В этот момент ее подхватил огромный швед и закружил в вальсе в самом центре маленькой площади. Бернар, оперевшись о дерево, наблюдал за ними, желая поймать ее взгляд всякий раз, когда она поворачивалась в его сторону. «Я люблю ее, — неожиданно подумал он. — Я ее люблю, но это интересует ее не больше, чем рыбная ловля с рыбацким фонарем». Он немного опьянел.

— Тогда, может быть, вы могли бы помочь нам с другими возникшими у нас проблемами. Внезапно оказалось, что наша лицензия в отношении выпуска газов в атмосферу не действует. Кроме того, под конец у нас возникли проблемы с профсоюзом. К тому же, возможно, президент решит выполнить свои обязательства по нашему предыдущему договору. Когда мы покупали шахту, он обещал построить гидроэлектростанцию на Альберт-Ниле.[32]

Весь следующий день они провели в постели. В девять часов они вышли из дома поужинать, но вечер был испорчен мыслями об ее предстоящем отъезде, все казалось вокруг серым и унылым. Во вторник утром она взяла свою ужасную тирольскую сумку и поцеловала его в обе щеки.

— Подумайте над моим предложением.

— Я постараюсь остановить грузовик у Итальянских ворот.

— Каким?

Когда она вошла в лифт, он подумал, что, может быть, все, что ни делается, действительно к лучшему. Вернувшись в квартиру, он был даже рад тому, что все так быстро и легко закончилось.

— Государство покупает пятьдесят один процент акций в «Килембе Голд».

— Однако, — скажет ему позднее комиссар Бретонне, — вы ведь договорились с ней о свидании.

— Форма оплаты?

— Не совсем о свидании.

— О, договоримся. В настоящий момент президент отдает приоритет развитию здравоохранения и профилактике СПИДа. Мы пример для соседних стран. Мы могли бы оплатить покупку из будущих прибылей.

— В первый раз вы сказали, что она пообещала телеграфировать вам десятого августа, чтобы сообщить о своем местонахождении, и что вы жили только ожиданием этой минуты.

Министр экономики произносит все это легким тоном, словно они старые друзья. Маури, как всегда, балансирует на грани нейтрального и вежливого тона, хотя тщательно подбирает слова.

— В некотором роде это так и было.

Обычно Инна всегда разряжает атмосферу, но сейчас у нее нет сил. За их легкими дружелюбными голосами слышится бряцание оружия.

— Хорошо, вернемся к телеграмме.



— Я так и не получил ее.

— Как вы это докажете?

В баре отеля Инна и Маури выпили не по одному стаканчику виски. Вентилятор под потолком и бездарный пианист. Слишком много персонала и слишком мало посетителей. Иностранцы, знающие, что цены здесь в три раза выше, чем в любом баре в городе, однако пренебрегающие этим. Все же здесь намного дешевле, чем у них дома.

— Никак, — сказал Бернар.

Вместе с тем — нарастающий гнев. Усталость от того, что надо постоянно быть начеку. Всегда переплачивать. Просто потому, что ты белый. Постоянно перепроверять цены, если хватит сил. И все равно тебя надуют. Едва отдаешь себе отчет в том, как раздражает одна из официанток, которая громко болтает с девицей, работающей в баре. Кто пришел сюда развлекаться? Они или посетители? Кто платит и кто получает зарплату?

— Она могла позвонить вам.

Маури пьет, чтобы внутри прекратился темный водоворот, постоянно выносящий на поверхность что-то черное со дна. Он не хочет в этом признаваться. Он так хотел бы, чтобы оно снова улеглось на дно. Лучше всего лечь спать и подумать об этом завтра на свежую голову.

— Могла. Она могла вернуться в Париж, я мог отправиться туда. Эта история, полна нереализованных возможностей.

— На вашем месте я отнесся бы к ней с большей серьезностью.

Как назло, Инну избили именно сейчас. Если бы не это, все могло бы получиться иначе. Возможно, они обсудили бы это вместе. Она помогла бы ему взглянуть на все проще. Даже, может быть, рассмешила бы его, заставила подумать: да, иногда приходится грести против течения.

— Хорошо. Я ждал телеграмму в течение целого месяца, но она так и не пришла.

Но сейчас у нее нет сил. Она пьет, чтобы заглушить ноющую боль в лице, думает о том, не загноится ли рана на губе или возле глаза. Все еще пока не зажило, могут образоваться трофические язвы. После этого события она подавлена, сама не своя. Со временем выяснится, что причин несколько. А Маури просыпается среди ночи от водоворотов, бурлящих внутри, смывающих с бортов черный налет.

— Мне кажется, мы топчемся на одном месте, — сказал Бретонне. — Допустим. Но в таком случае, почему вы отправились на юг?

Кондиционер неисправен. Маури открывает окно в черную ночь, но это не дает прохлады, лишь навязчивый треск цикад и кваканье жерлянок.

— Я был в отпуске.

Как это объяснить? Да разве кто-нибудь поймет? Когда Инна с его секретаршей прибегают и гордо показывают ему обложку «Business Week» — и он видит свое лицо. Маури не чувствует их радости. Гордость? Ничего похожего. Стыд пригвождает его к столбу. Его превратили в доступную девочку, в проходной двор.

— Вы искали ее?

Когда Шведская экономика и Союз работодателей приглашают Маури выступить с лекцией и берут по тридцать тысяч с участника — зал все равно переполнен. И все же он всего лишь их проститутка.

— Конечно, это глупо, но мне почему-то казалось, что она в Марселе.

Они поднимают его на знамена как доказательство того, что у всех равные возможности. Каждый может добиться успеха. Каждый может добраться до вершин, надо только захотеть — взгляните на Маури Каллиса. Благодаря ему становится ясно, что все парни и девчонки в Тенсте или Бутчюрке, все лодыри в Норрланде сами виноваты. Отберите у них пособие, пусть им станет выгодно работать. Дайте людям стимул стать как Маури Каллис.

— Почему в Марселе?

И они похлопывают его по спине, жмут ему руку, но он никогда не станет одним из них. У всех у них звучные фамилии, за ними стоят их семьи и старые деньги. Маури Каллис навсегда останется выскочкой без породы и стиля.

— Несмотря на всю свою безалаберность, у нее был кое-какой план, и она собиралась в середине августа быть в Марселе.

— И вы утверждаете, что не встретили ее?

Он помнит свою первую встречу с матерью Эббы. Его пригласили к ним в усадьбу. Весь ее антураж произвел на него сильное впечатление — долгое время он искренне верил, что они сдают в аренду помещения под конференции потому, что усадьба представляет собой историческую ценность, которую они стремятся популяризировать — как сказала ее мать в интервью одному глянцевому журналу. Но однажды, увидев их бухгалтерские книги, он понял — они делают это для того, чтобы хоть как-то сводить концы с концами.

— Я не утверждаю, а заявляю это.

Так или иначе, в первый раз Маури пришел с букетом цветов, коробкой конфет «Аладдин» и в костюме, несмотря на жару — дело было в середине июля. Он не представлял себе, в чем еще можно явиться в гости к людям, которые владеют такой роскошной усадьбой — просто настоящим дворцом.

— И чем же вы занимались?

Мать Эббы улыбнулась, когда он протянул ей букет и коробку, снисходительной и немного ироничной улыбкой. Дешевый шоколад поставили на стол, когда пили кофе. Он лежал и таял в своей коробке. Никто не взял ни одной конфеты. У матери был огромный сад с кустами роз и другими цветами. В гигантских вазах стояли ее причудливые композиции. Куда девался его скромный букет, Маури понятия не имел. Возможно, отправился прямо в компост.

— Я провел в Марселе четыре дня, а потом поехал вдоль побережья.

Они с Эббой спустились к реке, к старой купальне, чтобы поприветствовать ее отца. Над купальней был поднят флаг — в знак того, что папочка купается. Тревожить его не полагалось. Но раз бойфренд Эббы впервые пришел к ним в гости, папа сказал, чтобы они все равно зашли. От жары Маури вынужден был снять с себя пиджак. Теперь он нес его, перекинув через руку. Верхняя пуговица на рубашке расстегнута, галстук скомкан в кармане. На всех остальных была летняя одежда, свободного покроя, но явно дорогая.

— Вы искали ее?

— В некотором роде. Я был в Сен-Тропезе и Хуане и осматривал там все террасы кафе.

Отец Эббы сидел в шезлонге на мостках. Когда молодые люди подошли, он поднялся и сердечно поприветствовал их. Он был совершенно голый. Его это нисколько не смущало. Маленький член вяло свисал и покачивался при каждом движении.

— И вы не встретили ее?

Это в Маури все было неправильно.

— Она была уже мертвой, господин комиссар, поэтому я не мог ее встретить.

«Ну ладно», — думает Маури, стоя у окна посреди жаркой африканской ночи, когда все унижения и оскорбления жизни теснятся вокруг него. В первый и последний раз отец Эббы предстал перед ним в голом виде. Когда он потом прискакал к нему со своими старыми дружками и попросил вложить их деньги, все они были в костюмах и угостили его обедом в ресторане «Рич».

Выйдя из здания судебной полиции, Бернар вошел в кафе, расположенное напротив Дворца правосудия, и позвонил отцу.

Теперь он вспоминает, как впервые прилетел на север Уганды.

— Папа, не мог бы ты прекратить весь этот идиотизм?

Они летели на маленьком самолете — в тот раз с ним были и Инна, и Дидди. Маури начал вести переговоры с правительством Уганды о покупке шахты в Килембе.

Его отец ухмыльнулся в трубку:

Войдя в самолет, они переглянулись. Пилот явно был под кайфом.

— Ты преувеличиваешь мои возможности. Кроме того, ты зануда, мягко говоря. И, в-третьих, тебе пора стать мужчиной.

— Некоторые уже летят, — громко сказала Инна. Все равно никто не понимал шведского языка.



Они хихикали, рассаживаясь в самолете. Держались за свое легкомыслие до конца. Смеялись в лицо смерти. Так что в начале полета Маури боролся со своим страхом. Но потом его совершенно очаровали горы.

После обнаружения трупа прошло сорок восемь часов. Расследованием занимались непосредственно восемь человек, но информация, запросы, ответы, подтверждения передавались из одного ведомства в другое, из комиссариата в командный пункт, из маленького городка в Париж, Лион или Марсель. В настоящее время полицейские и жандармы были заняты сбором фактов, не классифицируя их на наиболее или менее важные.

Густые зеленые джунгли окаймляли мягкие изгибы горных хребтов. А в долинах между горами извивались пресноводные реки. В них водились зеленые крокодилы. А горы таили запасы красной плодородной земли и золота, которое могло бы накормить всех.

Было установлено, например, что на вилле де Горд было совершено ограбление между 7 и 14 августа. Вилла принадлежала одному лионскому коммерсанту, который провел на ней уик-энд 14 июля. Он вернулся на виллу только 15 августа, обнаружив взломанные и открытые ставни и окна. Один из соседей утверждал, что утром 7 августа ставни были заперты. С виллы были похищены одежда, банки с консервами и рыболовные снасти.

Это было незабываемое впечатление. Маури чувствовал себя как принц, парящий над своим королевством и простирающий над ним руки.

Было известно, что 13 августа неподалеку от старого монастыря в Сен-Поль-де-Мозоль найден брошенный мопед, что 17 августа в Кастеле у некоего господина Пашреля похищен мужской велосипед марки «пежо», что 16 августа в Робионе был украден женский велосипед зеленого цвета (он был обнаружен 18 августа в 15 километрах от обозначенного места), что в ночь с 14 на 15 августа в Салон-де-Провансе был также угнан автомобиль марки «симка».

Гул моторов самолета избавлял его от необходимости поддерживать разговор с друзьями. Его охватило чувство единения со всем этим.

Кем он мог бы стать в Канаде, не говоря уже о Кируне?

Было установлено, что утром 16 августа старый пастух Виктор Ламазер с фермы Фонвьель прогонял стадо баранов по Адской долине. Удивительно, что ни одна из его двух собак (а одна из них была терьером) не предупредила хозяина лаем о нахождении неподалеку трупа. В некотором смысле старый Ламазер стал первым подозреваемым.

LKAB всегда останется крупнейшим предприятием в тех краях. Даже если сам он купит шахту и начнет добычу, ему вряд ли удастся что-то продать. Инфраструктура — узкое место. Рудная железная дорога полностью оккупирована LKAB, и даже им не удается вывозить все, что они могли бы продавать. Ему все время придется довольствоваться ролью просителя, мириться с тем, что его задвинули.

В среду утром один жандарм отправился на бойню Салона, откуда он вернулся с отрезанной головой барана. Голову положили у подножия миндального дерева на то место, где был обнаружен труп девушки, и пастуха заставили повторить тот путь, который он проделал 16 августа с баранами и собаками. Собаки бегали между баранами, сбегали с тропинки, обнюхивая заинтересовавшие их предметы, но вскоре было установлено, что ветер, дующий с востока на запад, не доносил до них запаха тления. Метеорологическая служба подтвердила, что 16 и 17 августа ветер дул в том же направлении. Однако это не помешало тому, что беднягу пастуха продержали сорок восемь часов в участке в Сен-Реми, подвергая непрерывному допросу.

Но здесь все иначе. Здесь он сможет стать по-настоящему богатым. Те, кто успеет сюда первым, смогут заработать целое состояние. Построить города, шоссе, железные дороги, гидроэлектростанции.

Позднее он сказал Дидди и Инне:

В тот момент, когда проходили эти проверки, все подозрительные лица региона были взяты под контроль, а их времяпровождение тщательно проверено. Однако казалось удивительным: не было обнаружено никаких следов пребывания Кандис в радиусе пятнадцати километров. Первые показания были получены от мадам Лоре, продававшей газеты в де Горде. Она хорошо помнила эту девушку, купившую у нее 12 августа газету на английском языке. В настоящее время мадам Лоре была свидетелем, последним видевшим Кандис живой (несколько месяцев спустя обнаружилось, что она ошиблась на один день). Другая информация была получена в конце дня: директор туристской базы для молодежи «Армельер», в Камарге, утверждал, что американка останавливалась на базе с 7 по 9 августа, то есть на две ночи. «Армельер» находилась в 43 километрах от Бо-де-Прованса и в 82 километрах от Горда. Таким образом, маршрут Кандис не поддавался никакой логике.

— Шахта — всего лишь дырка в глиноземе. У них нет никакого оборудования, они роют вручную. И тем не менее, находят предостаточно. Здесь таятся несметные богатства.

— И масса неприятностей, — возразил Дидди.

К настоящему времени были установлены личности трех человек, с которыми молодая американка так или иначе пересеклась во время своего путешествия по Франции. Первым был Бернар Вокье, утверждавший, что провел с ней праздник 14 июля в Париже; вторым был водитель грузовой машины, явившийся в жандармерию, чтобы сообщить о том, что утром 15 июля девушка села в кабину его грузовика у Итальянских ворот и сошла в шестнадцать часов в Аваллоне; и наконец, третьим оказался промышленник Лоран Киршнер, который по совету своего адвоката прямо связался с заместителем директора судебной полиции в Париже. 15 июля Киршнер отправился на юг в своем «мерседесе», чтобы присоединиться к семье, выехавшей раньше. Девушка остановила его на дороге, не доезжая Вьена, и он довез ее до Сен-Рафаэля. Больше ему нечего было добавить, и он не хотел, чтобы его показания получили огласку.

— Правильно, — кивнул Маури, — но не будь проблем, все трусы уже были бы здесь. Я хочу быть первым. Конго — это полное безумие, но тут все по-другому! Уганда, во всяком случае, подписала международные соглашения, защищающие иностранных инвесторов — MIGA, OPIC…

— Остается надеяться, что они хотят и впредь получать международную помощь.

Тщательный осмотр вещей Кандис Страсберг, найденных в ее рюкзаке, наводил на мысль о возможной краже. Из показаний Бернара Вокье стало известно, что у девушки был с собой фотоаппарат «Полароид», который исчез, равно как и обратный билет, купленный на голландское судно, часы и деньги (скорее всего, чековая книжка) тоже исчезли. Таким образом, мотивом убийства могла быть кража, либо она могла быть инсценирована для камуфляжа истинного мотива. Изучение тетради в черной обложке в данный момент не проливало света на обстоятельства дела. Тетрадь не была дневником, в ней не было указано ни одной даты и ни одного имени, кроме Марчелло, которое встречалось на страницах несколько раз либо написанное отдельно, либо вставленное в нечто вроде поэмы. Всего в тетради было семь поэм, а может быть, речь шла о словах песен. Некоторые из них рассказывали о войне во Вьетнаме, героем которых был Фидель Кастро. Однако судья Суффри здравомысленно заключил, что Фидель Кастро не может быть причастен к этому убийству (позднее он усомнится в этом).

— Они хотят, чтобы добыча в шахте шла по-настоящему — собственно, сидят на сокровищах, которые не могут достать сами. Пять лет назад местная милиция заложила в эту самую шахту динамит и взорвала. Несколько геологов пытались отговорить служителей порядка, но их никто не слушал. Тогда там, внизу погибло около ста человек.

И наконец, в тетради была найдена черно-белая фотография плохого качества, по-видимому снятая фотоаппаратом жертвы. На ней был изображен молодой человек лет двадцати, одетый у рубашку «Лакост» и вельветовые джинсы. Он стоял на набережной какого-то порта (судя по типу стоящих на якоре судов, это был средиземноморский порт) и смотрел на море, повернувшись к объективу на три четверти, так что его лицо оставалось в тени. Тяжелая прядь волос прикрывала его лоб и правый глаз. Черты его лица говорили о слабом характере, скорее всего инфантильном. Общее впечатление, на котором сошлись следователи, было: ангельское лицо; хорошо воспитанный молодой человек; юноша из хорошей семьи. По общему согласию было решено не сообщать об этой фотографии прессе, а также не упоминать пока ни черной тетради, ни имени Марчелло.

— У нас будут проблемы, — повторял Дидди.

24 августа в присутствии полицейских жандармских и судебных властей была произведена реконституция преступления, которая не принесла ничего нового. Один жандарм занял место трупа, другой накинул ему на шею шнур и стал затягивать его. Вечером того же дня судья Суффри принял в своем кабинете журналистов.

— Само собой, — ответил Маури. — Я принимаю в расчеты большие проблемы. Расчеты — это по нашей части.

— Как вы объясните, господин судья, тот факт, что не обнаружено никаких следов? — спросил специальный кон-респондент одной марсельской ежедневной газеты. Его тон был агрессивным, словно это задевало его лично.

— Ты мой хозяин, — проговорила Инна. — Мне кажется, ты должен купить эту шахту.

— Шестнадцатого и восемнадцатого августа в регионе прошли сильные ливневые дожди. На сухой и сланцевой почве долины или глинистой почве проходящей неподалеку дороги дождь смывает все следы: следы шин на дороге и ног на ландах.



Теперь Инна отсыпается, чтобы забыть боль в разбитом лице. Маури стоит у окна своего номера и слушает, как поют жерлянки во тьме угандийской ночи.

— Вы полагаете, что жертва добровольно оказалась в долине? — спросил другой репортер.

«Герхарт Снейерс был прав во всем», — думает он. «У них нет достаточного потенциала, чтобы самим разрабатывать свои природные ресурсы, — говорит Снейерс в голове у Маури, имея в виду все африканские страны, — но их бесит, что мы справляемся с этой задачей. Рано или поздно они поймут, что природные ресурсы в их собственной стране, конечно же, принадлежат им самим. С ними невозможно договариваться».

— Не имею ни малейшего понятия. Ее могли убить на месте либо раньше.

Тогда разговоры Снейерса вызвали у Маури отвращение, в этих рассуждениях ему чудились предрассудки. Он подумал, что Снейерс совсем забыл историю колонизации Африки. Кроме того, Снейерс не стеснялся таких слов, как «черные», а все страны называл «отсталыми».

— Есть ли какая-нибудь возможность узнать это?

Но уже в июле, когда были убиты бельгийские инженеры, Маури понял, что проблемы в Уганде так просто не рассосутся. Он заморозил проект в Килембе, вывез из страны иностранных рабочих и обучил двести человек из местных, оставив их охранять шахту. Месяц спустя ему сообщили, что все они разбежались, оставив шахту на произвол судьбы.

— Есть средства и возможности узнать все, — сказал судья, — но для этого их надо знать. Именно в этом и заключается наша работа.

Чтобы привлечь других инвесторов, «Каллис Майнинг» пообещал гарантированную минимальную прибыль от проекта. Теперь другие инвесторы обратились в компанию и заявили, что ожидают обещанных выплат.

— Вы склоняетесь к мнению, что преступление совершено бродягой? — спросил другой журналист, но судья не успел ему ответить, так как вопросы сыпались на него теперь градом со всех сторон.

После майской встречи в Майами Снейерс дал ему номер счета и предложил переводить туда деньги для будущих вложений.

— Семья убитой уже извещена о случившемся?

— Эти средства нельзя отследить, — сказал он.

— Гипотеза изнасилования не исключается?

Уже в июле Маури стал переводить деньги на этот счет. Несколько разрозненных поступлений от продаж. В любом случае, эти средства могут пригодиться для того, чтобы рассчитаться с другими инвесторами в Килембе. Он не может позволить себе в панике продавать акции, чтобы высвободить капитал, — это может всерьез подорвать репутацию предприятий холдинга «Каллис Майнинг» на рынке. И все затаятся. Кроме того, он выделил деньги на укрепление сил Кадаги на севере страны. Кадага обеспечил безопасность районов вокруг Килембе и нескольких других шахт. Однако, как сказал Маури Каллису Герхарт Снейерс, это нельзя назвать долгосрочным решением. Кадага может охранять шахты, но не инфраструктуру. То есть пока невозможно транспортировать что-либо из шахт безопасным образом. Кроме того, на сегодняшний день добыча окажется для Маури Каллиса незаконной. У всех необходимых разрешений органов местной власти закончился срок действия.

— Какова реакция американской полиции?

— По вашему мнению, убийца был местным или приехал сюда из другого региона?

Сегодняшняя встреча с министром экономики Уганды окончательно решила дело. Если раньше Маури колебался, то теперь все сомнения остались позади. Он пытался работать честно в этой насквозь коррумпированной стране. Но пора уже перестать быть наивным.

— Намерена ли французская полиция заслушать…

Герхарт Снейерс прав. Мусевени — это тупик. Кроме того, Мусевени — диктатор и угнетатель. Его надо бы отдать под трибунал. Убрать его все более становится делом чести.

— Господа, господа, — перебил их судья, подняв руки к небу. — Будем придерживаться фактов и оставим досужие домыслы…

Маури будет защищать свое имущество. Он ни перед кем не склонит головы.

* * *

Он добавил, что самым важным фактом в этом деле, указавшим направление следствию, было заключение об аутопсии, согласно которому время совершения убийства относилось к 16 или 17 августа, и что смерть наступила в результате удушения жертвы либо нейлоновой веревкой, либо кожаным ремешком. Больше он ничего не мог сказать. Он не мог сказать, кем совершено убийство: мужчиной или женщиной, знакомыми Кандис Страсберг или случайными встречными; был ли убийца один или их было несколько. Он не мог сказать, являлось ли для убийцы отсутствие всяких следов на поляне, окруженной скалами, и на проселочной дороге, проходящей поблизости, счастливой случайностью или свидетельством его необыкновенной ловкости. Он не мог сказать, было ли убийство умышленным, план которого вынашивался и подготавливался, либо оно было совершено непреднамеренно, в припадке безумия.

Сидя на своей кровати с ноутбуком на коленях, Ребекка Мартинссон просматривала файлы, обнаруженные в компьютере Эрьяна Бюлунда. Она уже надела пижаму и почистила зубы, хотя часы показывали всего семь. Боксер обследовал все уголки, время от времени возвращаясь к Ребекке, чтобы потоптаться на клавиатуре.

— А теперь, господа, — сказал в заключение судья, — если вы хотите, чтобы мы узнали об этом деле больше, дайте нам возможность работать.

— Послушай, солнышко мое, — проговорила Ребекка и сняла котенка с колен. — Будешь плохо себя вести, я нажалуюсь твоему хозяину Свену-Эрику.

Журналисты медленно и неохотно удалились из кабинета. Они разделились на мелкие группы и, продолжая дискутировать, направлялись к своим отелям. Их присутствие на несколько дней внесло оживление в маленький городок, но большинство из них уехали в тот же вечер. Последний журналист покинул город утром в субботу. После зловещего открытия в Адской долине прошло уже семь дней. Предварительное следствие закончилось.

Камин излучал тепло. Огонь уже разгорелся, а поскольку она топила еловыми дровами, время от времени в камине раздавались негромкие взрывы. Боксер каждый раз подскакивал на месте с видом испуганным и любопытным. Кажется, он думал: «Что за ужасный монстр?» Огонь выглядывал из-за приоткрытой дверцы, как огромный красный глаз.



Что же выяснил Эрьян Бюлунд? Поискав в «Гугле» на «Каллис Майнинг», Ребекка обнаружила более двухсот восьмидесяти тысяч ссылок. Тогда она залезла в список ссылок Эрьяна Бюлунда, чтобы узнать, какие из страниц о «Каллис Майнинг» он просматривал.

Предприятие «Каллис Майнинг» являлось главным владельцем зарегистрированного на бирже предприятия «Нортерн Эксплорер АБ». В сентябре стоимость акций сильно колебалась. Сначала канадская инвестиционная компания «Квебек Инвест» продала все свои паи. Это создало тревогу, и цены на акции компании резко упали. Затем поступили сведения о положительных результатах проб из точек бурения возле Сваппаваары. Тут цены мигом подскочили.

II

«Кто выигрывает на этих скачках? — подумала она. — Разумеется, тот, кто покупает, когда курс акций низок, и продает, когда он высок. У кого нюх на деньги».



Одна из статей, которую просматривал Эрьян Бюлунд, рассказывала о новом составе правления компании, выбранного на внеочередном совещании после того, как канадская компания продала все свои акции. В правление был избран житель Кируны.

ТОПТАНИЕ НА МЕСТЕ

Заголовок гласил: «Свен Исраэльссон в правлении „Нортерн Эксплорер“».

Размышления прервала мелодия мобильного телефона. На дисплее высветился номер Монса Веннгрена.

Сердце в груди совершило прыжок на грани олимпийского рекорда.

— Привет, Мартинссон! — сказал он своим тягучим голосом.

3

— Привет, — ответила она, пытаясь придумать, что бы еще сказать, но все мысли замерли в голове. Когда прошла целая вечность, она выдавила из себя: — Как дела?

Лоран Киршнер всегда избегал столпотворения на дорогах, поэтому он выезжал из Парижа накануне или после большого исхода. Уик-энд 14 июля он провел, таким образом, в своей квартире на авеню Фох, почти не выходя из-за письменного стола, заваленного множеством папок.

— Хорошо, все отлично. Сейчас мы все стоим в аэропорту, идем на регистрацию.

— Да? Ну, здорово.

Лоран не любил каникул, потому что проводил их в семейном кругу на своей вилле «Эскьер», что не доставляло ему большого удовольствия. Обычно он уезжал 14 июля и возвращался 15 августа.

Он рассмеялся на другом конце провода.

Во вторник 15 июля в восемь часов пятнадцать минут утра он сел в свой «мерседес». Он собирался пообедать в Лионе, но потом почему-то передумал: либо он был недостаточно голоден, либо не нашел места, чтобы припарковать машину перед «Софителем», либо он просто решил пропустить одну еду, считая, что в его возрасте это полезно. Стояла великолепная погода, и он продолжал следовать по левому берегу Рона, не чувствуя себя ни особенно счастливым, ни несчастным. В то же время что-то мешало ему, что-то раздражало, какой-то непривычный шум в моторе, появившийся сразу после Шалона. Вероятно, это был инжектор. По дороге ему вряд ли удастся обратиться к специалисту, чтобы отрегулировать его. «В конечном счете, — подумал он, — у меня будет повод вырваться с виллы на некоторое время». Поэтому, когда после Вьена шум мотора прекратился, он был даже несколько разочарован.

— Иногда с тобой довольно трудно разговаривать, Мартинссон! Но я уверен, что действительно будет здорово. Хотя природу я более всего люблю по телевизору. Ты приедешь?

Хотя автострада была практически свободной, он ехал не превышая 140 километров в час. Он остановился у заправочной станции, чтобы залить бак, и, когда уже собирался тронуться с места, он заметил ее. Она шла к его машине, небрежно волоча по земле свою тирольскую сумку. Под глазами у нее были черные круги, и она казалась усталой и неопрятной.

— Возможно. Это довольно далеко от меня.

Возникла пауза. Потом Монс сказал:

— Вы не могли бы подвезти меня?

— Приезжай, я этого хочу.

— Я еду только до Авиньона. Не думаю, что вас это устроит.

— Почему?

Он намеренно солгал, но он не мог бы сказать точно почему: либо потому что она была слишком молода, либо потому что слишком красива, либо потому что он в принципе не любил подвозить кого бы то ни было. Однако она настаивала:

— Потому что я намерен уговорить тебя вернуться в бюро.

— Если вы возьмете меня до Авиньона, то большая часть пути уже будет позади.

Американский акцент успокоил его, но в следующее мгновение в голове пронеслась другая мысль: ее спутник спрятался где-то в кустах и выскочит, как только он согласится ее взять. Классический прием.

— Сколько вас? — спросил он.

— Я одна.

На этот раз он уже не мог отказать и перегнулся через сиденье, чтобы открыть ей дверцу.

Позднее, во время частной беседы, он рассказал об этой сцене следующим образом:

— Я чувствовал себя не в своей тарелке. Поймите, у меня широкий круг знакомых, а в этот период года дорога напоминает бульвар. Меня не смущало то, что меня могут увидеть в обществе молодой и красивой девушки, но меня смущала ее одежда, какая-то немыслимая ковбойская куртка с бахромой, поношенные, выцветшие джинсы… Мне казалось, что у нее дурной вкус…

Первые километры мы болтали о разных вещах. Она мне сказала, что выехала из Парижа рано утром на попутном грузовике, который довез ее до Лиона. Там она пересела в автомашину, в которой ехала семья из четырех человек. «Они были такие скучные», — сказала она. До этого мне просто не приходило в голову, что путешествующие автостопом могут выбирать. Я спросил ее, не боится ли она, что мужчины могут приставать к ней. Она рассмеялась: «Забавно, все думают только об одном, но я достаточно взрослая, чтобы защитить себя, а потом французы такие милые, симпатичные». Я ей ответил, что у нее опасные иллюзии, и добавил, что лично я совсем несимпатичный. Мы оба рассмеялись. Она спросила, что я имею в виду. Я ей ответил, что у меня барахлит мотор и, если он сломается в пустынном месте, я затащу ее в кусты. Она мне ответила, что ей это не будет неприятно. Вы понимаете теперь, почему с ней было легко: она снимала всякие комплексы. Неожиданно для себя я решил пригласить ее на ужин, несмотря на ее наряд, я имею в виду джинсы и грязную куртку. Я ни минуты не сомневался в том, что она согласится. Кем я был для нее? Пожилым человеком, симпатичным французом, эпизодом в ее жизни? Когда мы подъехали к Авиньону, она спросила:

— Вы обманули меня? Вы не останавливаетесь в Авиньоне?

— Да, — сказал я. — Я не хотел вас брать.

— Куда вы едете?

— В Сент-Максим, но я остановлюсь по дороге в отеле.

У меня это вырвалось совершенно неожиданно. Сначала я собирался только пригласить ее на ужин, а потом снова продолжать путь. Она ничего не ответила, и мы минут двадцать ехали молча.

Они проехали еще часа два, сойдя с автострады в Нове и продолжая ехать между холмами Нижнего Прованса. Вечер был необычайно красивым: поля освещались заходящими лучами солнца, благоухая ароматом оливковых деревьев. Он остановил машину на маленькой площади Фонтэн-де-Воклюза, и они дошли пешком до ущелья, где, затаив дыхание, любовались высокими скалами и феерией подземной реки, орошающей склон грота фантастической массой воды и пены. Вернувшись в машину, он сказал:

— По сравнению с Бо это ничто. Вы там не были? Одно из самых романтических мест на земле.

Она с наслаждением промычала в ответ что-то вроде «м-м-м-м», как делают дети перед витриной с пирожными. Он принял этот своеобразный ответ как знак согласия отправиться туда.

— Кроме того, там одна из лучших французских кухонь.

Когда они приехали в Боманьер, солнце уже ушло из долины, но наверху, над ними, зубчатые края замка еще были объяты заревом. Кандис оставила без всякого внимание это завораживающее зрелище. Однако при виде бессейна, украшенного бледно-голубой мозаикой, расположенного в перистиле отеля, она испустила восторженный вопль, и, пока Киршнер заказывал на ночь две смежные комнаты, она украдкой проскользнула в одну из кабинок. Минуту спустя она вышла из нее в купальнике и быстро нырнула в прозрачную воду. Киршнер подошел к бассейну, когда она вышла из воды и вытирала голову грязным полотенцем, весело улыбаясь ему. Они ужинали на террасе, их столик освещался свечой в серебряном подсвечнике. В одиннадцать часов они поднялись в свои комнаты.

— Каждый в свою комнату? — спросил офицер полиции Мазюрель.

— Да, я уже это говорил.

— А почему вы не спали вместе?

— Я не предложил ей.

— Почему?

— Я понял, что ей это было не нужно. Я не люблю навязываться. Не понимаю, почему я вам это говорю.

— Потому что я об этом спрашиваю.

В этот момент в кабинет вошел комиссар Бретонне. Он слышал последнюю фразу Киршнера.

— Мы пытаемся установить личность убитой, понять, что за человек она была. Пока что мы имеем о ней самые противоречивые сведения…

— Это была хорошая девушка, — перебил его Киршнер, — очень…

— Современная, — закончил Мазюрель. — Без предрассудков. Она не моргнув глазом соглашается провести ночь в отеле с мужчиной пятидесяти пяти лет, которого встретила всего два часа назад.

— Мы спали в разных комнатах, вы можете это проверить.

— Уже проверили, не беспокойтесь, — сказал Бретонне. — Дальше. Что произошло утром следующего дня?

— Мы уехали в десять часов. Я хотел отвезти ее в Вилль-франш, потому что она сказала, что именно туда направляется, но она настояла, чтобы я высадил ее в Сент-Максиме и не утруждал себя. Она сказала, что без труда найдет попутную машину.

— И вы больше не видели ее?

— Нет.

— Вы уверены?

Наступило молчание, и казалось, что никто не собирался нарушать его. Киршнер пожал плечами. Мазюрель стал печатать на машинке. Закончив, он протянул листок Кирш-неру.

— Подпишите, пожалуйста, — вежливо попросил он.

— Я не вернусь.

Когда Киршнер вышел из кабинета, полицейские многозначительно переглянулись. Затем Бретонне подошел к боковой двери и открыл ее:

— Входите, Пультри.

— Это ты сейчас говоришь. Но ведь я еще даже не начинал тебя уговаривать. Мы забронировали номер на твое имя с субботы на воскресенье. Надеемся, ты приедешь и покажешь нам, как надо кататься на лыжах.

Вошедший прошел в кабинет, прочитал протокол допроса.

Ребекка рассмеялась.

— Приеду, — сказала она.

— Что вы об этом думаете?

— Все бы сошлось, если бы ее убили месяц назад.

Внезапно Ребекка почувствовала, что ей нетяжело будет встретиться с бывшими коллегами. Она поедет на встречу с Монсом. Он хочет, чтобы она приехала. Конечно, Ребекка не умеет ездить на горных лыжах. Когда она была ребенком, они не могли позволить себе такое. Да и кто подвез бы ее до лыжного склона, расположенного в городе? Но сейчас все это не имело никакого значения.

— Но зачем Киршнеру убивать ее?

— Я вынужден заканчивать, — сказал Монс. — Обещаешь?