ФРЕЙД. Подумал. (Тянет время, расхаживая взад-вперед по кабинету. Медлительно, глядя на гестаповца.) Подумал, да… и вот… (Лихорадочно соображая.) Мне случайно попалась фотография моего дяди Симона (сует ее под нос ОФИЦЕРУ), и видите ли…
ОФИЦЕР инстинктивно прикрывает нос рукой.
Конечно, я не ахти какой физиономист, но тут такое сходство… прямо бросается в глаза… как будто вы в кровном родстве… Заметьте, у меня нос гораздо прямее, чем у вас… Но я еврей! Притом что я и в синагогу не хожу. Но я еврей! Притом что никогда не гонялся за деньгами. Но я еврей! Нет, это, право, странно, вам никогда никто не говорил про ваш нос?
ОФИЦЕР (пятясь). Мне пора.
ФРЕЙД. Может быть, среди ваших родственников…
ОФИЦЕР. Все, я ухожу.
ФРЕЙД. Вы правильно сделали, что ополчились на евреев. Надо выбрать, на чьей вы стороне. И истребить их всех! Всех до единого! Ведь чем опасны евреи — тем, что никогда нельзя быть уверенным, что ты сам не еврей! (С нажимом.) Так вы хотели поговорить о моих заграничных вкладах?
ОФИЦЕР (поддаваясь на шантаж). Да нет, не стоит.
ФРЕЙД. Почему же, я охотно поговорю с вашим начальством… об этих деньгах… о том, что вы утаили от них мое завещание… и о моих любительских соображениях относительно некоторых ваших физических данных… приятная будет беседа…
ОФИЦЕР. Не стоит. Я… я никогда не видел вашего завещания…
ФРЕЙД. А моя дочь? Скоро она будет дома?
ОФИЦЕР. Скоро.
ФРЕЙД (с иронической улыбкой). Очень скоро?
ОФИЦЕР. Возможно. А вы скоро уедете?
ФРЕЙД (с такой же улыбкой). Очень скоро.
ОФИЦЕР. До свидания, доброй ночи.
ФРЕЙД. Доброй ночи. (ОФИЦЕР шагнул к выходу.) Знаете, господин гестаповец, теперь я вижу, что есть во мне специфически еврейского и чего нет у вас: через несколько дней мы, то есть я, моя жена и дети, с узлами и баулами будем в дороге, в изгнании; еврей — всегда изгнанник, должно быть, это его главное свойство.
ОФИЦЕР (бесстрастно). Прощайте.
Гестаповец уходит, ФРЕЙД радостно потирает руки — он одержал победу. Он подходит к шторе, за которой спрятался НЕЗНАКОМЕЦ, чтобы разделить с ним ликование. Но ОФИЦЕР снова показывается на пороге: несмотря на свой конфуз, он все же вспомнил, что привело его в дом Фрейда.
Так, значит, вы никого не видели?
ФРЕЙД (он удивлен, но отвечает не раздумывая). Никого.
ОФИЦЕР (удовлетворенно). Ну хорошо.
ФРЕЙД. А кого я мог видеть?
ОФИЦЕР (уходя). Не важно, раз вы ничего не видели.
ФРЕЙД (с неожиданной настойчивостью удерживая гестаповца). Да в чем дело? Что я должен был видеть?
ОФИЦЕР. Да ничего, доктор. Просто сбежал какой-то тип. Он скрылся в одном из домов на Берггассе. Мы ищем его уже целый час.
ФРЕЙД (быстро и взволнованно). Тут его нет.
ОФИЦЕР. Я вам верю. До свидания. (Снова порывается уйти.)
ФРЕЙД. А откуда он сбежал? Из тюрьмы?
ОФИЦЕР. Из ближайшей лечебницы. Сумасшедший. Некоторые видели, что он забежал в ваш дом. Поищем на других этажах.
ФРЕЙД. Что у него: истерия, депрессия, мания? Что значит — сумасшедший?
ОФИЦЕР (с профессиональной убежденностью). Да псих! (Пауза.) Но неопасный. Всякие бредни про себя рассказывает, ну знаете… принимает себя за Гёте или там за Наполеона…
ФРЕЙД (с тревогой). Мифоман!
ОФИЦЕР. До свидания, доктор, и заприте на всякий случай покрепче окна и двери…
Уходит.
Сцена 8
ФРЕЙД, потрясенный, не в силах пережить утрату своей едва обретенной веры, словно окаменел.
НЕЗНАКОМЕЦ медленно выходит из-за штор и закрывает окно.
Потом поворачивается к ФРЕЙДУ.
НЕЗНАКОМЕЦ. Вальтер Оберзайт.
ФРЕЙД (безучастно). Что?
НЕЗНАКОМЕЦ. Вальтер Оберзайт. Так зовут человека, которого они ищут.
ФРЕЙД. То есть вас.
НЕЗНАКОМЕЦ не возражает. Пауза.
НЕЗНАКОМЕЦ. Вальтер Оберзайт. Несчастный, которого до двенадцати лет держали запертым в погребе. Так что он вырос в полном мраке, ни разу не видел света и не слышал человеческого голоса. Когда его выпустили, он сначала очень долго ни на что не реагировал и его сочли полоумным. А потом заговорил и стал выдумывать про себя невероятные истории, как будто хотел наверстать отнятую у него жизнь, тогда его назвали мифоманом.
ФРЕЙДУ так тяжело, что он предпочел бы ничего не слышать.
Никто никогда не мечтал, склонившись над его колыбелью, о том, кем он станет. Не желал ему таланта, успеха, счастья в любви. Сумасшедшие вырастают из детей, о чьем будущем некому было мечтать. (Пауза.) Я сам почти такой же.
ФРЕЙД (беззлобно). Странно: вы меня одурачили, а я на вас не сержусь. (Подходит к окну и открывает его.) И даже наоборот: чувствую какое-то облегчение, как будто избавился от занозы, которая причиняла мне боль…
НЕЗНАКОМЕЦ. Это было сомнение.
ФРЕЙД (стоя у открытого окна). Весь мир сегодня корчится от боли.
Слышно, как где-то далеко поют нацистские солдаты.
Его сотрясают злобные вопли. А у меня сегодня отняли дочь и первый раз в жизни я не хочу лечить пациента, который пришел ко мне за помощью. (Поворачивается к НЕЗНАКОМЦУ.) Я не стану лечить вас. Ни сегодня, ни завтра. Я не верю больше в психоанализ. Не верю в этот мир… (Про себя.) Стоит ли спасать канарейку, когда гибнет весь город? Какое может быть лечение? Пытаться исцелить рассудок отдельного человека, когда сходит с ума целый мир?.. (Снова отвернувшись от НЕЗНАКОМЦА.) Вас в самом деле никто никогда не любил?
НЕЗНАКОМЕЦ (дрогнувшим голосом). Любил? По-настоящему? Не знаю.
ФРЕЙД (не глядя на НЕЗНАКОМЦА). Без любви так страшно одиноко.
НЕЗНАКОМЕЦ не отвечает — у него перехватило горло от волнения.
Если бы я не любил Анну, Марту, сыновей, я бы не смог больше жить.
НЕЗНАКОМЕЦ. Но это любовь не только ваша, а еще и тех, кого вы любите, — они вам платят тем же…
ФРЕЙД. Вы правы.
НЕЗНАКОМЕЦ. …если же любишь без взаимности, то и в любви бываешь одинок, так одинок!..
ФРЕЙД (оборачивается к НЕЗНАКОМЦУ и неловко берет его за руку). Дело не в том, что вы меня обманули, — я на вас не в обиде. Но сегодня я не в состоянии ничего делать, я только жду мою девочку, мою Анну. Приходите завтра. И мы… поговорим… Я… может быть, не сумею полюбить вас… но попытаюсь вылечить, а это тоже своего рода любовь… (Принимает решение.) Да, я возьмусь за лечение.
НЕЗНАКОМЕЦ не выпускает руки ФРЕЙДА, и тот, при всей своей неприязни к таким проявлениям чувств, не отнимает ее.
Смотрите, мы с вами, два страждущих человека, одни со своей болью… Вот доказательство того, что Бога нет… Небо над нами пусто, безучастно к нашим страданиям.
НЕЗНАКОМЕЦ. Вы так думаете?
ФРЕЙД. Разум рассеял иллюзии… Нет больше никаких святых, надежда только на врачей. Человеку может помочь только другой человек. (Пауза.) Я. помогу вам.
НЕЗНАКОМЕЦ (задушевно). Но только что… признайтесь… ведь вы поверили в меня… (указывает на небо) поверили в Него?
ФРЕЙД (смущенно). У меня помутился рассудок.
НЕЗНАКОМЕЦ (с усмешкой). А теперь затмение прошло? (ФРЕЙД кивает.) Значит, вам легче поверить в Вальтера Оберзайта, чем в Господа Бога?
ФРЕЙД. Я уже стар, господин Оберзайт. Всю жизнь я боролся с глупостью и косностью, отстаивал разум, лечил людей, не зная ни покоя, ни отдыха, и что в результате получил? Иногда нарыв в горле так смердит, что даже Тоби, мой верный пес, не подходит ко мне и виновато смотрит из угла… Я хотел бы умереть чистой и быстрой смертью, а обречен на долгую агонию. Сколько раз хотелось мне воззвать к Богу, вкусить сладостного утешения, обрести в вере силы, чтобы выдержать боль и встретить смерть. Но я всегда подавлял эти порывы. Это было бы слишком просто. И сейчас едва не поддался искушению только потому, что во мне заговорил страх.
НЕЗНАКОМЕЦ. Вот и надо было поддаться.
ФРЕЙД. С меня достаточно других наркотиков, я не желаю еще и этого.
НЕЗНАКОМЕЦ. Чем же он плох?
ФРЕЙД. Это наркоз разума.
НЕЗНАКОМЕЦ. Но если ваш разум нуждается в наркозе?
ФРЕЙД. Не разум, а животное во мне хочет верить, тело ищет облегчения своих мук, затравленный зверь, косуля, окруженная сворой собак, еще надеется на спасение… Бог — это отчаянный вопль плоти!
НЕЗНАКОМЕЦ. Значит, вы не хотите верить, потому что от веры вам стало бы легче?
ФРЕЙД (в ярости). Я не верю, потому что все во мне жаждет веры! Не верю, потому что хотел бы верить! Не верю, потому что был бы счастлив, уверовав!
НЕЗНАКОМЕЦ (с легкой насмешкой). Но послушайте, доктор Фрейд, если это желание так велико, зачем вытеснять его? Зачем препятствовать себе? Насколько я помню ваши труды…
ФРЕЙД. Это опасное желание!
НЕЗНАКОМЕЦ. Опасное для кого? Для вас?
ФРЕЙД. Для истины… Я не могу позволить себе обольщаться.
НЕЗНАКОМЕЦ. Истина — суровый повелитель.
ФРЕЙД. И неумолимый…
НЕЗНАКОМЕЦ. И ненасытный!
ФРЕЙД. Удовлетворение— не признак истинности. (Развивает свою мысль.) Человек бредет по темной пещере, господин Оберзайт. Единственный свет, который у него есть, дает факел, сделанный из пропитанного маслом тряпья. Он знает, что пламя скоро погаснет. А вера заставляет его надеяться на то, что впереди в конце туннеля есть дверь, ведущая к свету… Атеист знает, что никакой двери нет, света у него ровно столько, сколько он сможет добыть своими силами, а туннель закончится вместе с жизнью. Поэтому, конечно, ему больнее, когда он натыкается на стену… утрата его страшнее, когда он теряет ребенка… И ему труднее вести себя достойно и честно… но он это делает! Ему страшно, жутко во тьме… но он идет. Хоть боль и страх становятся все нестерпимей, неизбежная смерть — все ближе… и сама жизнь превращается в смертельную болезнь…
НЕЗНАКОМЕЦ. Ваш атеист — просто отчаявшийся человек.
ФРЕЙД. Такое отчаяние называется мужеством. Атеист отказался от иллюзий, он променял их на мужество.
НЕЗНАКОМЕЦ. И что же он при этом выиграл?
ФРЕЙД. Достоинство.
Пауза. НЕЗНАКОМЕЦ подходит к ФРЕЙДУ. Заговаривает сердечно и мягко.
НЕЗНАКОМЕЦ. Ты слишком горд этим своим мужеством.
ФРЕЙД. Не говорите мне «ты»!
Пауза.
НЕЗНАКОМЕЦ. Вы на меня злы?
ФРЕЙД. Я не могу сейчас чувствовать ничего, кроме боли, для злости не осталось места.
НЕЗНАКОМЕЦ снова порывисто берет его за руки.
НЕЗНАКОМЕЦ. Благодарю вас! (Пауза.) Вы можете упрекнуть меня за то, что я пришел только теперь. Но если бы я явился вам раньше, это ничего бы не изменило. Вы прожили бы ту же самую жизнь, Фрейд, достойную, благородную, прекрасную жизнь…
ФРЕЙД (усталым голосом). Прекратите строить из себя Бога, Вальтер Оберзайт. Здоровая часть вашего сознания прекрасно знает, что это ложь. (Высвобождает руки.)
НЕЗНАКОМЕЦ (отстраняясь с улыбкой). Значит, в Бога вы не верите, а в Вальтера Оберзайта верите. (Кланяется.) Ему это весьма лестно. (Насмешливо.) Но где доказательства тому, что Вальтер Оберзайт существует?
ФРЕЙД (без улыбки). Послушайте, я слишком устал.
НЕЗНАКОМЕЦ. Дело не в усталости, просто вы непрестанно думаете об Анне. Это очень трогательно, но довольно оскорбительно.
ФРЕЙД (с нарастающим гневом). Так или иначе, сегодня вам лучше оставаться собой, то есть самозванцем… потому что, будь вы действительно Богом…
НЕЗНАКОМЕЦ (с интересом). Что же тогда?
ФРЕЙД (приподнимаясь). Будь вы Богом, это значило бы, что вы выбрали самое неподходящее время, явившись мне здесь и теперь… О, если бы Бог существовал!
НЕЗНАКОМЕЦ. Если бы он существовал, то что?..
ФРЕЙД. Я ничего не имею против вас. Но Бог!.. Если бы он вдруг возник из небытия, куда я поместил его… то я бы…
НЕЗНАКОМЕЦ. Так что же, если бы он очутился перед вами?
ФРЕЙД. Если бы он очутился передо мной, я бы спросил с него за многое… Я бы спросил…
Гнев его нарастает, он вскакивает с места.
НЕЗНАКОМЕЦ (раззадоривая его). Вы бы его спросили?…
ФРЕЙД. Я бы ему сказал… (С прорвавшейся наружу яростью.) Чтобы он посмотрел в окно и протер глаза! Знает ли он, Господь Бог, что зло топчет начищенными до блеска коваными сапогами мостовые Берлина и Вены, а скоро затопчет всю Европу? Знает ли он, Всемогущий, что к власти пришла партия ненависти и в ней сплотилась ненависть к евреям, цыганам, ко всем инакомыслящим и слабым?
НЕЗНАКОМЕЦ (про себя). Еще бы ему не знать!
ФРЕЙД. Да если б даже зло не разлилось столь явно, не подняло оружие и не обагрилось кровью, его и без того хватает — я видел его всегда и везде, с того самого дня, когда, ребенком, сидел на кухонном полу, кричал и звал кого-нибудь и никто в целом свете не отозвался. (Подступает к НЕЗНАКОМЦУ.) Если бы Бог предстал передо мной, я обвинил бы его в том, что он морочит людей — раздает обещания и не держит их!
НЕЗНАКОМЕЦ. Не держит обещаний?
ФРЕЙД. Зло — это нарушение обещанного. (Размышляет вслух.) Ибо что такое смерть, как не нарушенное обещание жизни — той, что пульсирует в моих жилах вместе с кровью! Когда я ощупываю себя, когда мой ум пьянит блаженство бытия, я не сознаю себя смертным; смерти нету нигде — ни в голове, ни в утробе… я не чувствую смерти и знаю о ней лишь в теории, лишь понаслышке. Как бы я узнал о том, что умру, если бы мне об этом не сказали? Смерть коварно бьет в спину. Сам по себе я бы о ней и не помыслил, я бы считал себя бессмертным. Смерть ужасна не тем, что несет пустоту, а тем, что нарушает обещание, полученное с жизнью. И повинен в этом Бог! А что такое боль, как не разочарование в совершенстве телесной цельности? Вот наше тело, созданное для движения, для радости, целое и невредимое, — и вдруг оно оказывается уязвимым, уродуется, разрушается! Выходит, нас обманули! Нет, от боли страдает не плоть, любая рана калечит душу, ибо это нарушает обещание. И повинен Бог! Ну, а что такое вражда, зло, которое причиняют друг другу люди, как не нарушение гармонии? Все сулило гармонию: тепло материнской груди, глубокий нежный голос, обращенный к нам, когда мы еще не понимали слов, и то согласие с миром, что было нам даровано, когда весь мир еще сводился к двум заботливым рукам, которые ласкали, баюкали, кормили, — куда все это делось? Откуда взялись ненависть и злоба? Опять нарушенное обещание. И снова в нем повинен Бог!
Но горшее из зол, зло изощреннейшее, зло, которого не может искупить вся наша жизнь, — это наш убогий, куцый разум, тупящийся еще сильнее от наших собственных потуг развить его. Похоже, Бог даровал нам разум только для того, чтобы мы то и дело упирались в его ограниченность, он дал нам жажду, но не дал воды. Мы воображаем, будто можем все понять и познать, мним себя способными на самые смелые обобщения и тонкие построения, но нашего ума на это не хватает. И что же? Мы ничего не понимаем. Мы познаем жалкие крохи. Проживи я хоть три тысячи лет — я все равно не разгадаю тайну звезд на небе, пусть даже пересчитаю их все до единой, и все равно не постигну, что я делаю здесь, на этой земле, в этой грязи. Скудость нашего разума — вот последнее из несбыточных обещаний. Жизнь была бы прекрасна, когда бы она не была одним большим обманом… Жизнь была бы легка, когда бы я не воображал, что она должна быть долгой, счастливой и справедливой…
НЕЗНАКОМЕЦ. Ты слишком много от нее ждал.
ФРЕЙД. Надо было сделать меня глупее, чтобы я не питал лишних надежд… Так что, господин Оберзайт, если бы Бог существовал, то это был бы Бог-обманщик, который много сулит и ничего не исполняет! Такой Бог — творец зла. Ибо зло — это нарушение обещанного.
НЕЗНАКОМЕЦ. Позвольте я объясню.
ФРЕЙД. Объяснить значит оправдать, я не хочу никаких объяснений. Раз Бог доволен тем, что сделал, доволен этим миром, то это очень странный Бог: жестокий, коварный, преступный, Бог-человеконенавистник и отец всякого зла. Такому лучше вовсе не существовать. Потому что если он есть, то это не Бог, а дьявол!
НЕЗНАКОМЕЦ отшатывается.
НЕЗНАКОМЕЦ. Фрейд!
ФРЕЙД. Вы, Вальтер Оберзайт, обманщик, искусный обманщик, но вы должны признать, что есть обманщик и почище, всем плутам плут — сам Господь Бог.
НЕЗНАКОМЕЦ. Вы бредите.
ФРЕЙД. Так что, если бы Бог предстал передо мной сегодня и сейчас, когда мир переполнен слезами, а моя дочь в лапах гестапо, я бы сказал ему: «Тебя нет! Если ты всемогущ, значит, ты зол, а если ты не зол, то, значит, не всемогущ. Одно из двух: злодей или слабак, то и другое не достойно истинного Бога. В тебе нет никакой нужды. Существование Вселенной, в которой нет справедливости, объяснимо и так: атомы, игра случая, хаотические столкновения — всего этого вполне достаточно. А ты… ты — бесполезная гипотеза!»
НЕЗНАКОМЕЦ (мягко). На это Бог ответил бы: «Если бы ты мог, как я, видеть грядущее, твои упреки были бы еще страшнее, но ты бы обратил их на подлинного виновника!» (Прищуривается.) Если бы ты заглянул вперед… (Отрешенно, провидческим тоном.) Этот век будет самым диковинным из всех, какие видела земля. Его назовут веком прогресса, но это будет также век великой чумы. Вслед за красной чумой на Востоке нагрянет коричневая — здесь, на Западе. Это она дошла ныне до стен Вены, но то, что вы наблюдаете, — лишь первые бубоны, еще немного — и она охватит весь мир, почти не встречая сопротивления. Вас изгоняют, доктор Фрейд? Считайте, что вам повезло. Других — твоих друзей, сестер, учеников — убьют. Уничтожат тысячи и тысячи невинных людей: их будут по несколько десятков загонять в камеры, похожие на душе-вые павильоны, только вместо воды пустят газ, а потом их же братьев заставят выгребать и сваливать в кучу трупы. Нацисты наловчатся делать мыло из жира убитых… намыливать себе задницу тем, что так ненавидишь, — странная идея, не правда ли?
И эти две чумы — не последние, причина же всех таких эпидемий — один и тот же вирус, тот самый, что мешает вам уверовать в меня, — гордыня! Гордыня человеческая никогда еще не заходила так далеко. Когда-то она бросала вызов Богу, теперь же пытается занять его место. В человеке есть божественное начало, и именно оно побуждает отрицать Бога. На меньшее вы не согласны. Вам понадобилось расчистить место, и вот, пожалуйста: мир — порождение случая, беспорядочного мельтешения молекул. Нет никакого высшего правителя, и диктовать свою волю отныне будете вы сами. Править всем! Никогда еще мания величия так не кружила головы, как в нынешнем веке. Человек управляет природой — и вот вы загрязняете небо и землю! Человек управляет материей — и вы сотрясаете планету! Человек управляет политикой — и вы устраиваете тоталитаризм! Человек управляет жизнью — и вот вы заказываете себе детей по каталогу! Человек управляет своим телом — и вот вы так боитесь болезни и смерти, что готовы на все, лишь бы выжить, готовы не жить, а прозябать под наркозом, как овощи в теплице! Человек управляет моралью — и вы уверены, что нравственные законы изобретаются людьми, а значит, все они стоят друг друга, иначе говоря, не стоят ничего! Единственным идолом останутся деньги, ему построят храмы повсюду, во всех городах, человек же без Бога будет тешиться пустыми умствованиями.
Сначала вы будете радоваться тому, что убили Бога. Ведь если человек ничем не обязан Богу, значит, все в руках человеческих. Долгое время ваше мнимое величие останется неколебимым. Вы будете превозносить свой ум. Таких ничтожных и самодовольных философов не видел свет!
Но потом, и этого ты пока не видишь, Фрейд, — потом человечество лишится света. И юноше, который спросит у зрелых мужей, желая разрешить извечные сомнения молодости: «Скажите, в чем смысл жизни?» — никто не сможет дать ответа.
И это будет делом ваших рук. Твоих в том числе.
Вы, великие века сего, сводите человека к человеку, а жизнь к жизни. И получается, что человек, точно запертый в одиночке безумец, разыгрывает шахматную партию между своим сознанием и подсознанием! Твоя теория навеки заточает человека в тюрьму. Ты сам еще испытываешь азарт первооткрывателя, ты вспахиваешь целину, закладываешь основы… но подумай о других, о тех, кто еще не родился: что за мир ты им оставишь? Вот он, твой атеизм! На деле это суеверие еще нелепей всех, что были раньше!
ФРЕЙД (ужасаясь). Я не хотел…
Вдруг ФРЕЙД отдает себе отчет, что говорит с НЕЗНАКОМЦЕМ, как будто тот и впрямь Господь Бог. Он хватается за голову, стонет и пытается совладать с собой.
Вы чрезвычайно умны, Вальтер Оберзайт, и, должно быть, очень несчастны. Но, к сожалению, я ничего не смыслю в пророчествах, это не по моей части… и я думаю, нам обоим будет лучше, если вы сейчас уйдете.
НЕЗНАКОМЕЦ. Куда? В сумасшедший дом?
ФРЕЙД. Мы увидимся завтра, обещаю!
НЕЗНАКОМЕЦ. Тогда уж лучше выдайте меня вашему знакомцу из гестапо — он будет в восторге, и вы выиграете в его глазах.
ФРЕЙД. Нет, возвращайтесь сами в свою палату…
НЕЗНАКОМЕЦ (уточняет) …в свою камеру! (Короткая пауза) Впрочем, по нынешним временам, пожалуй, даже безопаснее считаться сумасшедшим.
Пауза. ФРЕЙД, взвинченный до предела, закуривает сигару несмотря на то, что у него саднит горло. НЕЗНАКОМЕЦ участливо смотрит на ФРЕЙДА и садится прямо напротив него.
Но почему вы не хотите уступить самому себе?
ФРЕЙД (импульсивно). Уступить себе? Никогда! Да и в чем уступить?
НЕЗНАКОМЕЦ. Поверить.
ФРЕЙД (с почти маниакальным упорством). Кем бы я был, если бы уступал себе? Заурядным еврейским врачом на покое, всю жизнь лечил бы насморки да вправлял вывихи! (Встает.) Я не нуждаюсь в вере. Мне нужно точное знание. Позитивные результаты. И доводов безумца, пусть даже гениального, слишком мало, чтобы… (Внезапно осененный.) Вы правда Вальтер Оберзайт, да или нет?
НЕЗНАКОМЕЦ. А как по-вашему?
ФРЕЙД. Я спрашиваю вас! Вы Вальтер Оберзайт?
НЕЗНАКОМЕЦ. Я бы сказал вам «нет». Но ведь Вальтер Оберзайт ответил бы так же.
ФРЕЙД (с живостью). Отлично! Значит, вы утверждаете, что вы Бог? Ну так докажите!
НЕЗНАКОМЕЦ. Что-что?
ФРЕЙД. Если вы Бог, то докажите! Я верю только тому, что вижу собственными глазами.
НЕЗНАКОМЕЦ. Но вы же видите меня.
ФРЕЙД. Я вижу просто человека.
НЕЗНАКОМЕЦ. Надо же мне было как-то воплотиться. Явись я в виде паука или цветочного горшка, мы вряд ли нашли бы общий язык.
ФРЕЙД. Сотворите чудо. НЕЗНАКОМЕЦ. Вы шутите? ФРЕЙД. Сотворите чудо!
НЕЗНАКОМЕЦ (хохочет). Фрейд, доктор Фрейд, один из величайших умов всех времен и народов, доктор Фрейд просит у меня чуда!.. В кого прикажете мне превратиться, друг мой, в шакала, в солнце, в Зевса на небесном троне, в кровоточащего Христа на древе или в Пречистую Деву Марию в пещере? А я-то приберегал свои чудеса для глупцов…
ФРЕЙД (в бешенстве). Глупцы видят чудеса во всем, а провести ученого не так легко. Жаль, что Господь ни разу не явил какого-нибудь чуда в Сорбонне или в научной лаборатории.
НЕЗНАКОМЕЦ (с сарказмом). Если вы мне поверите, вот это будет чудо.
ФРЕЙД. Не можете? (Холодно.) Ну же, чудо!
НЕЗНАКОМЕЦ. Смешно! (Внезапно уступая.) Ну ладно! (Притворно размышляет.) Вы готовы? Будьте любезны, подержите мою трость.
Протягивает ФРЕЙДУ трость, тот инстинктивно берет ее. В тот же миг трость переворачивается и превращается в пышный букет цветов. ФРЕЙД изумлен, восхищен.
НЕЗНАКОМЕЦ, глядя на его реакцию, хохочет.
ФРЕЙД понимает фокус, видит всю нелепость своей просьбы и бросает букет на пол.
ФРЕЙД. Уходите немедленно! Вы не только мифоман, но еще и невротик с садистскими склонностями. Настоящий садист!
НЕЗНАКОМЕЦ не перестает смеяться и окончательно приводит ФРЕЙДА в ярость.
Да, надо быть садистом, чтобы нарочно выбрать эту страшную ночь! Воспользоваться моей слабостью!
НЕЗНАКОМЕЦ резко обрывает смех. Говорит почти сурово.
НЕЗНАКОМЕЦ. Не будь этой слабости, как бы я мог войти?
ФРЕЙД. Довольно! Не хочу ничего больше слышать! Покончим с этим раз и навсегда! Вылезайте обратно через это окно и убирайтесь на все четыре стороны!
Раздается вежливый стук в дверь.
(Раздраженно.) Войдите!
Сцена 9
Входит ОФИЦЕР гестапо. Повадка его изменилась — он держится учтиво, даже почтительно. НЕЗНАКОМЕЦ при виде его отступает в темный угол. ФРЕЙД саркастически следит за ним.
ОФИЦЕР (заискивающе). Профессор, я осмелился снова побеспокоить вас, чтобы вернуть вот этот документ… ваше завещание… которого я никогда не видел и не держал в руках.
Вопросительно смотрит на ФРЕЙДА, проверяя, согласен ли он пойти на мировую.
ФРЕЙД. Где моя дочь?
ОФИЦЕР. Ее сейчас допрашивают. Но это ненадолго, надо думать, простая формальность. По крайней мере, я дал кое-какие указания по этому поводу.
ФРЕЙДвместо ответа протягивает руку и берет завещание.
ФРЕЙД. Хорошо. Я вас больше не задерживаю.
ОФИЦЕР неловко кланяется и собирается уйти.
ОФИЦЕР. Ах да, еще я хотел вам сказать… об этом беглом сумасшедшем… он нашелся.
ФРЕЙД. Что?
ОФИЦЕР. Ну, этот шизанутый из психушки… он прятался в вашем дворе за мусорными баками. Его поймали и сдали санитарам.
ФРЕЙД. Зачем вы мне это рассказываете?
ОФИЦЕР. Простите, мне показалось, что вас это интересует. (Снова поворачивается к двери.)
ФРЕЙД. Вы совершенно уверены в том, что сказали?
ОФИЦЕР. О чем?
ФРЕЙД. Об этом сумасшедшем? Это точно он?
ОФИЦЕР. Без всякого сомнения.
ФРЕЙД. Вальтер Оберзайт?
ОФИЦЕР. Как-то так… Вы его знаете? Во всяком случае, врачи из лечебницы очень обрадовались, что его отыскали так быстро. Говорят, когда он в хорошей форме, то способен кого угодно заставить поверить во что угодно!.. Но не тут-то было, уж мы свою работу знаем — он снова под замком. Всего хорошего.
ФРЕЙД (растерянно). До свидания.
ОФИЦЕР уходит.
Сцена 10
ФРЕЙД, чтобы справиться с волнением, закуривает толстенную сигару.
НЕЗНАКОМЕЦ выходит из угла и смотрит на него с состраданием. Потом подходит и мягко отнимает сигару.
НЕЗНАКОМЕЦ. Смертельный огонь и так уже пожирает тебя. Не стоит прибавлять углей…
ФРЕЙД, присмирев, не противится. Пауза.
ФРЕЙД напряженно смотрит на НЕЗНАКОМЦА.
ФРЕЙД. Зачем ты пришел?
НЕЗНАКОМЕЦ (слегка смущенно). Вы говорите так, потому что поверили или опять хотите от меня избавиться?
ФРЕЙД. Так зачем же?
НЕЗНАКОМЕЦ (увиливая). Я не уверен в вашей искренности.
ФРЕЙД (мягко и властно, с твердостью опытного врача). Это вы неискренни. Зачем вы пришли? Скажите мне правду.
НЕЗНАКОМЕЦ. Ну хорошо. Скажу…
Вдруг ему становится очень не по себе.
(Тревожно.) Фрейд! У меня прилила кровь к голове…
ФРЕЙД (спокойно). Я вижу. Вы сильно покраснели…
НЕЗНАКОМЕЦ. И в висках стучит… Что со мной?
ФРЕЙД. Это робость.
НЕЗНАКОМЕЦ. Что, так всегда бывает, когда собираешься сказать правду? Теперь я понимаю, почему люди так много лгут. (Усмехаясь.) Вот что значит добросовестно воплотиться!
ФРЕЙД (не сводя с него глаз). Довольно отговорок. Зачем вы пришли? НЕЗНАКОМЕЦ (сухо). Во всяком случае, не затем, чтобы тебя обратить.
ФРЕЙД. Так зачем же?
НЕЗНАКОМЕЦ. От скуки…
ФРЕЙД. Неправда…
НЕЗНАКОМЕЦ. Остерегайтесь отбрасывать нелепые объяснения, они часто оказываются истинными. (Помолчав, с оттенком вызова.) Нет, причина не в скуке, а в зависти. Я вам завидую.
ФРЕЙД. Завидуете? Вы? Чему?
НЕЗНАКОМЕЦ (тоном уайльдовского денди). Тому, что вы люди. Тому, что вы тупые, грубые скоты! Вы думаете, так уж хорошо быть Богом? (Садится, изящно закинув ногу на ногу.) Я все ведаю, всем владею, я сам есмь всё. Самодостаточный, округлый, наполненный собою, как яйцо, — я сыт собою по горло, мне все успело опостылеть с начала мира! Чего я мог бы пожелать, раз все имею? Все, кроме конца. Ибо я бесконечен… мне не доступна ни смерть, ни загробная жизнь… я даже не могу поверить ни во что, кроме себя самого… Знаешь, что такое божественное бытие? Тюрьма, единственная, из которой никак не сбежать.
ФРЕЙД. А как же мы?
НЕЗНАКОМЕЦ. Кто «мы»?
ФРЕЙД. Мы, люди? (Нерешительно.) Разве мы не… не забава для вас?
НЕЗНАКОМЕЦ. Слушайте, вы когда-нибудь перечитываете свои труды?
ФРЕЙД отрицательно качает головой.
(Лекторским тоном.) Я — превыше всего, и нет ничего превыше меня. Я создал все. И куда ни подайся — везде или я сам, или мои твари. Люди слишком самонадеянны, чтобы предположить, что Богу не так уж приятно их общество, а где ему взять другое?! Быть всем чудовищно скучно… И страшно одиноко…
ФРЕЙД (мягко). Одиночество царя…
НЕЗНАКОМЕЦ (повторяет, как эхо, задумчиво). Одиночество царя…
С улицы доносится шум погони. Нацисты преследуют мужчину и женщину. Затравленные вопли беглецов. Резкие выкрики нацистов. ФРЕЙД и НЕЗНАКОМЕЦ болезненно вздрагивают.
(Внезапно.) Вы мне верите?
ФРЕЙД. Не совсем.
НЕЗНАКОМЕЦ. И правильно.
Мужчину и женщину на улице догоняют и начинают избивать. Они страш-но кричат. Это невыносимо.
ФРЕЙД вскакивает и устремляется к окну. НЕЗНАКОМЕЦ встает у него на пути.
Пожалуйста, не надо.
ФРЕЙД. И вы все это допускаете!
НЕЗНАКОМЕЦ. Я создал человека свободным.
ФРЕЙД. Свободным творить зло!
НЕЗНАКОМЕЦ (не подпускает его к окну, между тем крики усиливаются). Одинаково свободным творить добро и зло, иначе это не было бы свободой.
ФРЕЙД. А сами ни за что не отвечаете?
Вместо ответа НЕЗНАКОМЕЦ отступает и позволяет ему пройти. ФРЕЙД подскакивает к окну. Крики стихают.
Слышен только удаляющийся топот сапог.
НЕЗНАКОМЕЦ устало опускается на стул.
Их схватили и увели… (Поворачивается к НЕЗНАКОМЦУ.) Куда?
НЕЗНАКОМЕЦ (обессилено). В лагеря…
ФРЕЙД. В лагеря?
ФРЕЙД ошеломлен этим известием. Он подходит к НЕЗНАКОМЦУ, который расстроен еще больше, чем он сам…
Остановите их! Прекратите все это! Как же можно верить в вас после всего этого? Остановите! (Трясет его за ворот.)
НЕЗНАКОМЕЦ. Не могу.
ФРЕЙД (бешено). Вмешайтесь! Остановите этот ужас! Ну! Быстро!
НЕЗНАКОМЕЦ. Не могу. Я больше не могу!
Собрав все силы, НЕЗНАКОМЕЦ встает, подходит к окну, закрывает его. Теперь хотя бы не слышно грохота сапог… В изнеможении он прислоняется к стеклу.
ФРЕЙД. Ты всемогущ!
НЕЗНАКОМЕЦ. Нет. В тот миг, когда я сделал людей свободными, я утратил свое всемогущество и всеведение. Если бы я создал механических роботов, то мог бы все знать заранее и все держать под контролем.
ФРЕЙД. Тогда зачем ты вообще сотворил этот мир?
НЕЗНАКОМЕЦ. Из того побуждения, которое заставляет делать все глупости, через которое все возникло и без которого ничто бы не возникло… из любви.
Смотрит на ФРЕЙДА, тот в замешательстве.
Ты отводишь глаза, мой Фрейд, любящий Бог тебе не по вкусу? Ты предпочел бы Бога карающего, с насупленными бровями, гневным челом, и мечущего молнии? Все вы, люди, хотите не любящего, а грозного Отца…
Подходит к сидящему ФРЕЙДУ и опускается перед ним на колени.
Чего ради стал бы Я создавать вас, если не потому, что возлюбил? Но вам не нужна Моя любовь, не нужен Бог, который проливает слезы… страдает… (Ласково.) Ну да, тебе милее Бог, пред которым ты бы простирался ниц, а не такой, коленопреклоненный…
Стоит перед ФРЕЙДОМ на коленях. Держит его руку. ФРЕЙД смущенно смотрит в сторону.
НЕЗНАКОМЕЦ поднимается с колен и подходит к окну, откуда доносится мелодия. Открывает окно. Нацисты поют свои марши.
Правда, красиво поют?
ФРЕЙД. К сожалению, да. Если бы глупость всегда была безобразна…
НЕЗНАКОМЕЦ. Вы, люди, любите красоту…