Он явно играл со мной.

– В том или ином роде, – уклончиво ответил я.

– Да, вот именно. Только на сей раз в том самом роде и ни в каком ином. Возможность для меня получить то, что мне нужно, и возможность для вас не получить то, чего вам не нужно. – Он как-то по-особому наклонил голову в мою сторону, словно давая мне этим понять, что собственная сообразительность его раздражает. – Итак, Кэролайн Краули…

Куранты заиграли приятную мелодию, и в дверях снова возник Кэмпбелл.

– Прошу прощения. У вас назначена встреча с антикваром, – сказал он.

– С чем он явился сегодня? – спросил Хоббс, не обращая на меня внимания.

– Кажется, с масками.

Хоббс повертел в воздухе рукой:

– Давайте его сюда.

Через минуту в кабинет вошел невысокого роста, хорошо одетый мужчина лет пятидесяти, толкая перед собой демонстрационный стенд на колесиках размером с классную доску, на которой было развешано около дюжины сильно вытянутых в длину африканских масок жуткого вида, вырезанных из слоновой кости.

– Мистер Хоббс, сегодня у нас превосходный выбор, – начал он (ни дать ни взять мясник, торгующий вразнос). – Обратите внимание вот на эти превосходные образцы шестнадцатого века из Нигерии…

Хоббс, не дослушав его, ткнул пальцем в стенд:

– Я возьму вон ту слева и эти две посередине…

– Ах! – воскликнул хранитель, словно хотел выразить истинное восхищение его выбором. – Обрядовая погребальная маска, очень…

– И вот эту, внизу… да, вот эту.

– Да, плодородие…

– Сколько?

– За все сразу? – пискнул человечек.

– Да, и побыстрее.

Антиквар задумался, переводя взгляд с маски на маску:

– Так, пятьдесят… и восемьдесят два… это будет… около двухсот шестидесяти тысяч… да, кажется, так…

– Сто семьдесят.

Коротышка смотрел на Хоббса, словно пытался улыбнуться, получив выстрел в самое сердце.

– Прошу прощения, но я не…

– Сто семьдесят тысяч за все четыре; забирайте их или оставляйте.

Торговец с жалким видом кивнул:

– Раньше вы были более щедрым.

– По дороге зайдите к Кэмпбеллу.

– Зачем, спасибо, мистер Хоббс, я вполне доволен, что мы сумели…

– Всего хорошего, сэр. – Хоббс повернулся ко мне, его зеленые глаза горели. – Итак, о чем это я говорил… да, Кэролайн Краули… так вот она посылает мне видеокассеты, мистер Рен. И каждый раз с одной и той же записью. Мне это не нравится. Только усилиями лично мне преданных сотрудников эти ленты не покидают стен моего учреждения. Я сам их уничтожаю, но, рано или поздно, она присылает мне следующую. Сюда, на этот адрес. Это меня слегка выводит из себя, мистер Рен, это заставляет меня… – он на секунду замолчал, открыв похожий на огромную пещеру рот и подняв брови дугой, – это сбивает меня с толку, мистер Рен. Вы спросите – почему? Я вам отвечу: по вполне понятной причине, мистер Рен. Просто я опасаюсь, что одна из этих пленок попадет в руки к посторонним людям и ее покажут по телевидению или что-нибудь в этом роде. Это крайне неприятная коротенькая лента и весьма, должен признаться, меня смущающая.

– Вы занимаетесь чем-то недостойным?

Он хмыкнул:

– Эта пленка меня, скажем так, компрометирует.

– Вы намерены сообщить мне, что именно заснято на этой пленке?

– Ни в каком случае.

– А когда эти пленки начали приходить?

– Что, первая? – Хоббс нахмурился. – Первая пришла примерно шестнадцать месяцев назад.

– До или после Саймона…

– После, мистер Рен, вскоре после смерти ее любовника, мужа, или кем он там ей приходился.

– Но могу я узнать, зачем Кэролайн посылает вам эти пленки?

– Нет, на это я не могу вам ответить.

– Вы ее знаете?

Хоббс посмотрел на меня и тяжело вздохнул.

– Я с ней знаком. – Он подождал, пока до меня дойдет точный смысл его слов. – Так знаю ли я по-настоящему эту женщину? Нет. И вообще, способен ли мужчина узнать женщину? Я лично сомневаюсь.

– Вы уверены, что посылает их именно она?

– Сказать, что это документально подтвержденный факт, нельзя. Но вероятнее всего – да, именно она. Я знаю, что ей известно о существовании этой пленки и о ее содержании, я знаю также и то, что она – единственный человек, у которого, если рассуждать логически, она может быть.

– Она требует за нее денег?

– Явно – нет. Такое требование никогда не предъявлялось. О, вы знаете, это чертовски точный психологический расчет!

Он обладал каким-то странным, сильным обаянием, и с минуту я молчал.

– Почему бы вам не нанять каких-нибудь соглядатаев, чтобы они тайно прошлись по ее квартире, или повсюду следовали за ней, или… ну что там еще делают такие невидимки?

– Ох, все это нами уже было сделано, было, – сказал Хоббс, – и нельзя сказать, что ей об этом неизвестно. Но – ничего.

Я спрашивал себя, знает ли он об арендованной камере в Малайзийском банке.

– Значит, я нахожусь здесь, потому что вы хотите, чтобы я попросил ее перестать посылать вам пленку?

– О, я хочу большего, сэр. – Хоббс поглаживал одной рукой другую. – Гораздо большего. Я сам несколько раз просил ее перестать это делать. Я даже предлагал купить у нее эту пленку за несусветную сумму. Но она всякий раз настойчиво утверждает, что она не посылает эту пленку, чему я, откровенно говоря, не верю.

– Следовательно, я спрошу ее об этой кассете и она сообщит мне, что не посылает ее.

В злобе он подался вперед:

– А вы не отступайте, сэр! Исхитритесь. Немного смелости, немного везенья. Импровизируйте. Мне сообщили, что сегодня после обеда вы с нашей мисс Краули заходили с некий Малайзийский банк. Известно, что она время от времени посещает этот банк, и мне интересно, не там ли она держит эту пленку.

Я взглянул на него:

– Все это – чистейший бред…

– Верно, сэр! – Он резко поднялся, и я обнаружил, что он не только невероятно толст, но довольно высок. – Вы точно выразились, именно бред! Бредовый способ раздражать человека вроде меня, которому приходится вести дела в тридцати с лишним странах. Это вопрос бизнеса, мистер Рен, – ни больше ни меньше. Я не могу допустить, чтобы эта пленка свободно путешествовала по миру. – Он обвел мясистыми ручищами вокруг себя, точно заключая весь космос в пространство, окружающее его громадную тушу. – Вы – мой служащий. Я могу уволить вас, могу уволить ваших боссов… всех скопом и в один момент. Я могу уволить в вашей газете любого, мистер Рен, и уверяю вас, сон от этого я не потеряю. Я найму кого-нибудь другого. У меня в Лондоне уйма превосходных работников, желающих потрудиться в Нью-Йорке. Они, знаете ли, находят удовольствие в том, чтобы виться вокруг манхэттенской свечи! Талант дешево стоит, мистер Рен, и ваш в том числе. Вы думаете, вы единственный, кто способен, понаблюдав какую-нибудь там печальную сценку, сляпать из нее нужную порцию сентиментальной прозы? Я вас умоляю, сэр! Я, если хотите, могу кинуть наживку и набрать из мира журналистики целый штат газетчиков. Я уже проделал подобную штуку в Мельбурне и в Лондоне, могу и здесь. Итак, что же мы имеем? А имеем мы вот что: вы мой наемный работник, и вы трахаете Кэролайн Краули, а это значит, что вы вошли в ее жизнь. Так вот, мне нужно, чтобы вы достали мне эту пленку, мистер Рен. Мне эта чертова пленка нужна немедленно, и я не принимаю на этот счет никаких возражений. Прощайте, сэр.

Я не пошевелился:

– Хоббс, вы сошли с ума.

– Я сказал, прощайте, сэр.

Мы уставились друг на друга.

– Знаете что? Я едва знаком с этой женщиной. И если уж вам не удалось взять ее на испуг или выкрасть эту пленку, то мне, говоря серьезно, тем паче нечего и пытаться. – Я развел руками и пожал плечами. – Так ведь? И к тому же я вообще могу умыть руки и свалить в другую газету.

– Не трудитесь, – сказал Хоббс. – Мы придумаем причину для вашего увольнения. Присвоение денег фирмы, к примеру. Или чрезмерное употребление спиртного на приемах! Можно затеять какой-нибудь грязный затяжной судебный процесс. Предложения и контрпредложения, адвокаты, исходящие слюной за мой счет, с одной стороны, и за ваш счет – с другой. – Мелодраматичность ситуации позабавила его. – Вы могли бы подать встречный иск за тяжебное беспокойство, или как это тут у вас называется, а потом мы сделали бы то же самое. И стали бы продолжать все это годами. Годами! Или пока у вас не кончатся деньги. Поверьте мне, это не такое уж трудное дело. Я, правду вам сказать, в прошлом году вел подобную игру в Австралии. Там один тип пытался пугать меня, и ему это вышло ох каким боком. – Выражение его лица стало сухим и холодным. – Мне кое-что известно о вас, мистер Рен. Так, например, мне известно, как трудно вам было бы отбиться от моих адвокатов даже с доходами вашей жены. Я знаю, сколько вы заплатили за тот дом с участком в центре Манхэттена. Да, довольно много. А дальше вы поступили очень умно, сэр. Вы получили заем под закладную, это делается с незапамятных времен. Вы, сэр, будучи образованным человеком, изучили циклы процентных ставок. Вы поступили вполне разумно. И вы перезаложили ваш дом в декабре 1993 года и попали в точку: у вас самые низкие в Америке за двадцать три года процентные ставки. Держу пари, вам это было на руку, и, судя по размеру ссуды по закладной, вы решили, что чем больше заемные средства, тем лучше. Весьма умно. Бьюсь об заклад, вы выкачали все до последнего пенни из этой недвижимости. Что же вы сделали? Заложили женины туфли? Заложили собаку? – Тут он откинул голову назад и от души расхохотался при мысли о суетных заботах такого ничтожного человечишки, как я. – У вас, сэр, закладная на пятьсот двадцать тысяч долларов! Потрясающая сумма! Вам нужно иметь пять тысяч долларов в месяц для уплаты процентов по ссуде. По моим расчетам, ваша зарплата уходит на дом, а зарплата жены покрывает все остальные расходы. И вы имеете наглость отходить от работы на три-четыре месяца? Думаете, банк будет прощать вам задержку платежей?

Я пожал плечами. Это все были пустые угрозы, и я до поры до времени готов был играть в эту игру. Лайза получала хорошую зарплату; в случае необходимости мы могли бы на нее жить. Можно было бы продать дом.

– Кроме того, мы можем просто сообщить вашей жене про ваши шашни.

Это меня испугало, но я потер глаза со скучающим видом.

– Или, возможно, обнаружилось бы, что ваша жена оперировала какого-то нашего знакомого и, к сожалению, не справилась с такой серьезной операцией; и тогда мы могли бы обеспечить заявление о преступной небрежности врача… – Он заметил, что я быстро взглянул на него. – Да, вероятно, именно это и послужит для вас мотивом.

Когда два человека сидят в комнате лицом к лицу, как сидели мы с Хоббсом, оба их отца тоже незримо присутствуют в ней. В 1940-х годах его отец основал и позднее развернул сеть газет в Австралии, и я знал, что Хоббс, будучи ребенком, сиживал на коленях у самых могущественных людей на континенте. А сам он изучал политические и финансовые науки. Мой отец, владевший двумя магазинами москательных товаров, был сыном фермера-картофелевода, на которого в 1947 году упал мешок с мышьяком. Дед надышался отравой – его легкие наполнились ядом – и так до конца и не оправился, неуклонно слабел и в конце концов лишился фермы, на которой вырос мой отец. Поэтому манерой поведения моего отца всегда было осмотрительное достоинство. Хороший человек, добрый человек, посвятивший себя сыну, выросшему без матери, но неспособный научить меня разбираться в таких земных материях, как деньги и власть, поскольку сам он не имел ни того ни другого. До чего же неприятно ему было бы видеть, в каком положении я очутился!

– Постараемся все же понять друг друга, мистер Рен, – продолжил Хоббс. – Я не стал бы впутывать вас в это дело подобным образом, если бы не был уверен, что вы способны выполнить мою просьбу. Я прочел ваше досье. Давайте будем откровенны. Вы – так и не добившийся успеха поденщик-репортер. В моих газетах в Англии, Австралии и здесь, в Штатах, работает около пятидесяти мужчин и женщин вроде вас. Мне знаком этот тип людей. Некогда честолюбивы и очень хороши для работы, требующей беготни. А теперь? Ну, что ж… гм! Теперь уже не так хороши. Измученные, делающие неплохие деньги… сколько мы вам платим? – Он опустил глаза на цифру, написанную на лежавшем перед ним листке бумаги, и пожал плечами; для него это были жалкие гроши, разовая выручка чистильщика сапог, пух от одуванчика. – У вас всегда наготове шаблонные грамматические конструкции и разные репортерские штучки, вы старательны и аккуратны, когда у вас хорошие новости, и умеете ловко подать что-то скверное; вы допоздна засиживаетесь на работе, желая удостовериться, что редакторы не перекроили вашу статью, сделав из нее нечто бледное и невыразительное. Мне это знакомо. Вы попеременно впадаете то в крайний цинизм, то в безоглядный энтузиазм. Вы испытываете подавленность, когда на вас кричат. Вы любите свою жену и детей, но каждый человек день ото дня стареет, и тут вдруг появляется женщина. Вы воображаете, что не завязнете в этом по-крупному. Но здесь вы ошиблись, мистер Рен. Вы не вполне владеете ситуацией. Я привязался к Кэролайн Краули. И вообразите себе мое восхищение, мистер Рен, нет, вы только представьте себе, какой восторг я испытал, узнав, что последним любовником Кэролайн Краули стал натасканный мастер журналистских расследований! И к тому же один из моих наемных работников! – На мясистом лице Хоббса изобразилось чрезвычайное наслаждение. – Так вот он-то и доставит мне эту пленку! Как я уже говорил, мистер Рен, я прочел некоторые из ваших статей. И знаете что? Вы были вполне на уровне… когда-то. Вы вызывали людей на откровенность, и они рассказывали вам то, что не говорили никому другому. В вас было что-то такое. И как знать, может, есть и теперь? Кто вы в свои неполные сорок лет? Слишком рано переходить в разряд конченых людей. Думаю, вам нужен шанс проверить свои силы. Когда-то вы дотягивали до планки, и теперь вам придется снова подпрыгнуть повыше, сэр. Для меня.

* * *

Суть угрозы сводилась к следующему: от одного человека требуется выполнение некоего задания; если задание выполняется, угроза снимается. Если задание не будет выполнено, тот, кто пригрозил, решает по собственному усмотрению, применять или не применять наказание, понимая, однако, что если к наказанию не прибегнуть, то скоро никто не будет верить в его угрозы. Я это знаю; я изучил это вдоль и поперек и не в последнюю очередь как родитель. Мужья и жены тоже угрожают друг другу, хотя, как правило, не так явно. Достаточно бывает движения бровью. Ворчливого ответа. Лайза, например, громко вздыхает и смотрит на меня в упор. Я давным-давно понял, что к ее угрозам, хотя они и очень редки, следует относиться с уважением: как-никак эта женщина регулярно вонзает скальпель в человеческую плоть. Я воспринимаю ее угрозы с такой же серьезностью, с какой относился к угрозам своего школьного тренера по футболу, настоящего садиста, который, как правило, обещал, что «не даст нам выпить ни глотка» – страшное наказание в августовскую жару, если мы не «дадим жару» на тренировке. Он выработал стройную систему нарастающих угроз, в числе которых было намерение треснуть так, что искры из глаз посыпятся, или покуситься на мужское достоинство семнадцатилетних мальчишек. Во время соревнований на первенство ассоциации спортивных команд Шамплейн-Валли, разыгрывавшегося в Платтсбурге в штате Нью-Йорк 2 декабря 1977 года, когда на трибунах сидели все, кого я знал и любил, мой тренер угрожал мне, что «заставит меня складывать полотенца на скамье для запасных игроков», если я не врежу ловкому принимающему игроку команды противника, чернокожему парню по имени «Доктор права» Пернелл Снайдер, который неуклонно двигался по пути освоения свода законов США, пробегая дистанцию в сто ярдов за 9,4 секунды – ровно на одну секунду быстрее меня. Резвость «Доктора права», высоко поднимавшего ноги во время бега, ужасала моего тренера. «Ты любишь полотенца, Рен? – выкрикивал мой тренер. – Тебе нравятся мяконькие маленькие белые полотенца, которые можно складывать?» Разгорячившийся от игры «Доктор права» все увеличивал темп и, чувствуя, что я его боюсь, принялся отпускать в мой адрес всякие шуточки своим низким голосом: «Берегись, малыш, ты мне еще попадешься, сынок». Лишь неумелость ведущего игрока противников до сих пор спасала меня. Если бы «Доктор права» действительно поймал мяч, он был бы недосягаем, и никакие крылья, никакие молитвы – ничто не помогло бы мне догнать его. В конце концов, в четвертой пятнадцатиминутке, когда наша команда цеплялась за преимущество в три очка, мяч передали точно «Доктору права», и, глядя, как он летит по спирали в голубом небе, увидев вытянутые руки «Доктора права» с черными шевелящимися пальцами, я понял, что мне остается либо ударить его точно под коленками, либо устроить ему какую-нибудь настоящую травму. Я попер на таран всеми своими ста семьюдесятью восемью фунтами. «Доктор права» уронил мяч и крякнул, получив нокаутирующий удар, а я вывихнул плечо, которое так и не вылечил до конца. Оба мы остались неподвижно валяться на холодном поле. Меня оштрафовали, но игру мы все-таки выиграли. В ту ночь, обожравшись болеутоляющими таблетками, я трахался со своей подружкой на переднем сиденье отцовского пикапа. Ее звали Анни Фрей, и она была очень симпатичной девчонкой. Помню, я всегда умолял ее пользоваться ремнем безопасности, потому что, как мне казалось, она ездила слишком быстро. Но она не видела опасности в собственном лихачестве и четырьмя месяцами позже умерла от потери крови, когда ее машина перевернулась на темном участке дороги, по которой я с тех пор никогда не ездил.

Да, что такое опасность и угроза, я понимал, я не мог понять другого: почему я вот уже четыре или пять дней трачу время попусту, выслушав угрозы Хоббса? Меня, естественно, взбесило его вмешательство в мои дела… вернее, в мое дело. Но я, несмотря ни на что, преспокойно искал материал для своей колонки. В городе не было недостатка в происшествиях, но ни одно не привлекло моего внимания. Эпизоды со стрельбой и кровопролитием, убийства на сексуальной почве, шайки, занимающиеся «отмыванием денег», – в общем, ничего занимательного. Редактор раздела городских новостей, как обычно, правил статью для первой страницы, пытаясь соблюсти баланс между событиями государственного и местного масштаба. Никого из знаменитостей не хватил на сцене удар, никто не арестован и не прославился как-то иначе, нарушив все правила приличия в общественном месте. Телевизионщики покинули свои сторожевые посты у смертного одра Ричарда Ланкастера, и тут-то он и скончался. И никому ни до чего нет дела. Преступники сквалыжничают. Политики – все на островах. Пожарные всех подряд спасают. Средства из городского бюджета на уборку снега потрачены. Мой редактор раза два бросил на меня взгляд, словно вопрошая: «Ну, есть что-нибудь приличное?» – но он вполне мог бы сказать, что игра складывается не в мою пользу. Я мусолил язвительные отзывы по поводу ухода престарелого клоуна из дурацкого шоу на Кони-Айленд, потому что ребятишкам надоело смотреть, как он вбивает гвозди себе в нос или глотает дымящиеся сигареты. Они предпочитали дурацкие шоу в интернете. Ирония, насмешки, всякие там шуточки. Чего греха таить, я просто убивал время! Теперь-то я вижу, что те драгоценные дни могли существенно изменить дело, но я позволил им скользить мимо меня, словно паралитик, наблюдающий, как в него вкалывают длиннющую иглу и делают инъекцию, способную вызвать у него прилив бурной деятельности. По утрам я забирал газеты, сваленные в кучу у нашей калитки, и просматривал коммерческие разделы с каким-то болезненным любопытством, выискивая сведения, подтверждающие, что Хоббс сверх головы был занят решением проблем, не имеющих ко мне никакого отношения. Как и предполагал его секретарь, Хоббс улетел на запад, и я мог проследить его маршрут из Лос-Анджелеса в Гонконг, где он встречался с китайскими властями, чтобы обсудить вопросы организации вещания его телевизионной сети, а затем в Мельбурн и Нью-Дели. И каждый раз он давал подробную информацию о своих сделках: по какому делу решение было отложено, а какое полностью завершено, или высказывался по поводу общего направления деятельности компании. А газета «Эйшн Уолл-стрит джорнел» даже цитировала его в связи с медлительностью южнокорейских чиновников, никак не дававших ответа на его предложение ценой в девятьсот миллионов долларов: «Я не жду, когда другие примут мою точку зрения, а излагаю суть своего дела и начинаю действовать». Я понимал, что это не обо мне, но тем не менее ощутил некоторое беспокойство. Ведь мимоходом брошенные слова характеризуют человека не менее, чем внушительные жесты.

Мне, разумеется, следовало связаться с Кэролайн, чтобы поговорить с ней о Хоббсе, и то, что она не позвонила мне после нашего визита в Малайзийский банк, заставляло меня испытывать облегчение и тревогу одновременно. Я желал увидеть ее еще раз (да-да, и желал еще раз трахнуть ее – это сулило неземное блаженство, достичь которого можно было лишь украдкой), но при этом задавал себе вопрос, не будет ли благоразумней поставить точку, пока я не зашел слишком далеко. И как знать, быть может, она опередила меня, быть может, это именно она покончила со мной. Мне представлялось, что она вполне могла это сделать без всяких извинений или объяснений; в ее теплой груди царил холод, и если уж быть честным с самим собой, то приходилось признать, что и это ее качество привлекало меня. Тем не менее такой поворот казался маловероятным, принимая во внимание ее намеки На какую-то таинственную проблему и попытки втянуть меня в ее жизнь. Но, возможно, она нашла, что я ничего собой не представляю в постели, или ее жених снова появился на сцене. Я понятия не имел, как часто они виделись, где и при каких обстоятельствах; терялся в догадках, не узнал ли он обо мне – вот этого мне весьма хотелось бы избежать. Как правило, именно молодые люди особенно подвержены вспышкам ревности. Мужчины постарше, удостоверившиеся в неверности женщины, конечно, тоже приходят в ярость, но воспринимают подобные ситуации более разумно. Молодые люди склонны искать оружие, те, что старше, – выпивку. Так что я мог испытывать вполне обоснованное беспокойство при мысли о Чарли, молодом, крепком и здоровом и к тому же знающем, где меня найти.

Если я и пребывал в некоторых сомнениях относительно того, что будет дальше с Кэролайн, то твердо знал, что мне следует вернуться в Малайзийский банк и просмотреть хранившиеся там видеокассеты все до единой. Я сам не знал, верю ли я, что Кэролайн изводит Хоббса какой-то видеозаписью и отрицает это. Но и просто отбросить эту версию я тоже не мог. А что, если взять и спросить ее напрямик о той пленке, которая нужна Хоббсу? Вряд ли это было разумно, ведь я ее еще недостаточно хорошо знал. Лучше всего, размышлял я, упорно действовать в одном направлении, то есть пытаться понять, что же, собственно, нужно самой Кэролайн. А для начала я решил посмотреть «Ротовое отверстие» и «Минуты и секунды», второй и третий крупнобюджетные фильмы Саймона Краули. По своему стилю и содержанию оба не имели ничего общего с отрывочными видеозаписями, которые я просмотрел, однако и в них чувствовалось пристальное внимание к бесконечным способам, с помощью которых люди терзают друг друга. Была ли между ними еще какая-то связь? Об этом мне оставалось только гадать.

Что касается Лайзы, то она нисколько не замечала моего беспокойства, ведь у нее самой как раз наступило трудное время. Она много плавала; каждое утро она потихоньку выскальзывала из дому и бежала в оздоровительный клуб, где проплывала по сорок—пятьдесят кругов. Все это свидетельствовало о том, что ей предстояла серьезная операция. Однажды вечером, когда дети уже спали, а она умывалась перед сном, я спросил, так ли это.

Повернув намыленное лицо, она отрывисто выдохнула:

– Пересадка пальца.

Какая-то несчастная потеряла большой палец. Пациентка была женщиной тридцати семи лет, работавшей директором инвестиционной компании с капиталом в пятьсот миллионов долларов. Большой палец на левой руке ей отрезало лодочным винтом, когда она прошлым летом ныряла со скубой в Канкуне. Палец сохранить не удалось. Операция была рискованной и напрямую зависела от психологического состояния пациентки. Лайза показала мне историю ее болезни, где кроме обычных записей была еще и фотография руки с начисто отрезанным большим пальцем и множеством мелких разрывов ткани.

– Фото сделано через три недели после того, как с ней это случилось, – пояснила Лайза.

Когда рана зажила, на то место, где был палец, пересадили кусок кожи из паховой области.

– Завтра будет палец? – спросил я.

Лайза кивнула. Ей предстояла операция, поистине эпическая по своим масштабам, длительностью не менее восьми часов. Только двум или трем хирургам было по силам совершить такое. И завтра с шести утра Лайза приступит к «работе над женским пальцем, час за часом она станет тщательно соединять сухожилия, вены и нервы. По сути дела, операция представляла собой трансплантацию, когда реципиент является одновременно и донором. Для пациента одна ампутация заменялась другой, и если операция окажется неудачной… бросьте, микрохирург Лайза Рен не халтурит в операционной, не зря же она заранее плавала столько кругов подряд.

– И все это под микроскопом?

– Да. – Она вытерла лицо. – Сначала тыльный и ладонный сосуды-артерии, затем нейроваскулярные пуки.

– И тогда палец снова оживет?

– Мы надеемся. Потом кость и сухожилия, суставные капсулы и кожу.

– Ты покажешь им класс.

Она пожала плечами:

– Мне нужно сделать несколько новых линз.

– Микроскоп поцарапан?

– Нет, у меня зрение меняется.

– Ухудшается?

– Совсем чуть-чуть. Но я предпочитаю иметь дополнительную разрешающую способность, четкость.

– Ты собираешься сделать великое дело, – сказал я ей. – Ты всегда справляешься с этим и всегда делаешь великое дело.

На следующее утро Лайза ушла рано, и я решил, что если моя жена может пришить палец к руке, то я могу снять трубку. Я позвонил Кэролайн и сказал ей, что хочу посмотреть остальные ленты.

– А какие ты уже видел? – спросила она.

Ее голос спросонья звучал хрипловато. Вспомни, как поздно она встает, сказал я себе, а это значит, что она не спит до глубокой ночи.

– Мусорщиков, двух юристов в поезде, Клинтона, сходящего с ума.

– А номер шестьдесят семь?

– Что там было?

– Руанда.

– Да, и эту тоже.

Я слышал, как Джозефина спускается по лестнице с Салли и Томми.

– А номер три?

– О чем это?

– Люди в тюрьме. Она короткая.

– Нет.

– Когда ты хочешь заняться этим?

– Сегодня. Сегодня днем.

Кэролайн пообещала, что организует мне доступ в банк.

– Ты мог бы после зайти ко мне, – предложила она.

Сегодня у меня не было охоты встречаться с ней.

– Завтра, – пообещал я.

– Но завтра ты должен подготовить свой обзор, – запротестовала она, – значит, сегодня у тебя свободный день.

– По правде говоря, нет.

– Имей в виду, меня это страшно огорчит.

– Сомневаюсь.

— Вы считаете, что я не такая, как все?

— Да. Это заметно. В положительном смысле.

— Это не тяжело. Просто ты другой — и все.

— Натали, Тереса пропала. Ты должна рассказать все, что тебе известно.

Натали Фальк поворачивает к Малин свое округлое лицо, смотрит ей прямо в глаза.

— Но я действительно больше ничего не знаю. Я общаюсь с Тересой, но это не значит, что я знаю о ней все.

Зрачки сужаются — признак лжи.

Но лжешь ли ты?

— А Юсефин Давидссон, с ней ты знакома?

— Вы имеете в виду ту, которую нашли в парке? Да господь с вами! Я никогда о ней не слышала, пока не прочла в газетах.

У входа в церковь, метрах в семидесяти пяти за их спиной, кто-то вращает стойку с открытками.

— Почему ты приходишь сюда? — спрашивает Малин.

Ей видится сходство с тем, как сама она ходит в рощу на Старом кладбище. Туве никогда не пришла бы сюда по собственной инициативе, ее любимое место — библиотека.

— Мне кажется, здесь спокойно. И просторно. Здесь на меня ничто не давит.

— Да, здесь просторно.

— Как вы думаете, что случилось с Тересой? — спрашивает Натали Фальк.

— Не знаю. А ты знаешь?

Тут Натали указывает на алтарную роспись, угловатую фигуру Христа.

— Вы верите в непорочное зачатие?

Малин не знает, как реагировать на этот вопрос. Непорочное зачатие?

— Я хочу сказать, какой смысл в невинности, если все чистое и красивое рано или поздно обязательно будет изгажено? Можно ли говорить о том, что эта долбаная невинность вообще существует?



Часы показывают несколько минут после полуночи, когда Малин во второй раз за вечер ложится в постель. Кровать такая же жаркая и пустая, как и вся квартира.

Радио включено.

Хелен Анеман рассказывает о жаре и лесных пожарах — как один пожарный из Мьёльбю оказался окружен огнем и получил тяжелые ожоги.

— В настоящий момент он находится в университетской больнице, и мне кажется, что все мы должны на минуточку подумать о нем и его семье.

Затем музыка. «Into the Fire»[9] — эпическая мелодия Брюса Сприпгстина о пожарных, которые кидаются в огонь пылающего Всемирного торгового центра, чтобы спасти людей. Самое непостижимое в человеке то, что мы в одну секунду можем отодвинуть всю ответственность за семью, друзей, родных и пожертвовать жизнью ради другого, незнакомого человека, нашего ближнего.

«May your strength give us a strength».[10]

Как способность к самопожертвованию делает нас людьми.

«May your hope give us a hope».[11]

Она читала рассказы выживших пожарных: они не колебались ни секунды, не испытывали ни страха, ни даже чувства долга — только ощущение единства с теми, кто попал в беду.

«May your love give us a love».[12]

Если люди рождаются заново, то пусть эти пожарные вернутся.

Песня заканчивается, и Малин выключает радио. Закрывает глаза и ждет прихода сна, но вместо этого в голове крутятся тысячи мыслей.

Натали Фальк. Lovelygirl. О чем молчит Натали? Время покажет, но от нее ничего больше не добьешься.

Юсефин и ее выключенная память.

Янне рассказывал, что в Норрчёпинге и Линчёпинге в пожарных бригадах есть женщины-лесбиянки. Не смогут ли они поведать что-то важное?

Просто парад предрассудков, а не расследование: парни-иммигранты, которые устраивают групповуху, лесбиянки-пожарные, лесбиянки-полицейские.

После совещания у них была краткая дискуссия по поводу очевидного факта: в их собственных рядах имеется немало лесбиянок, но женщина по фамилии Петреаус — единственная в Линчёпинге, кто не скрывает своей ориентации.

— Не буди лихо, пока оно тихо, — бросил Свен. — Петреаус в отпуске. Не надо замешивать ее в это дело.

— Ты прав, — пробормотал Зак. — Иначе и в нашем стане начнется полный хаос.

Реальность, нереальность.

Когда тебя в последний раз стриг мужчина-парикмахер — не голубой?

Примерно так мог бы Зак высказать эту мысль.

Натали Фальк. Она стремится выглядеть крутой, но внутри ее прячется пугливая, забитая девочка, словно она употребила всю свою недолгую пока жизнь на то, чтобы убежать, разобраться с тем, кто она есть. «Как и все мы», — думает Малин.

Все мы пытаемся разобраться со своей жизнью, и большинству удается как-то держать голову над водой. Насколько просто избежать боли и окунуться в мир наслаждения.

Текила стоит в шкафчике над холодильником. В теле бродит жажда алкоголя. Живот, сердце, душа шепчут: «Согрей нас, усыпи нас, смягчи нас. Ответь на жару теплом водки. Малин, ты ведь тоже человек».

Она вдыхает горячий воздух, в котором чувствуется слабый запах горящего дерева. Думает о пожарных.

«Up the stairs, into the fire».[13]

18

Невысказанные слова.

Они парят в воздухе, как мертвые души.

Предчувствия. Но чего?

«У меня не было ни братика, ни сестрички», — думает Малин, бродя по квартире своих родителей возле парка давно не существующей инфекционной больницы.

На часах чуть больше восьми, воскресное утро, и город кажется еще более пустынным, чем в рабочие дни. «Я последний человек на земле, — думала Малин, направляясь пешком в родительскую квартиру. — Все прочие сгорели». Велосипед она оставила у дома, хотела пройтись, показать жаре средний палец.

Она хочет успеть полить цветы до утреннего совещания, которое назначено на половину десятого. Сверхурочная работа — норма жизни, нельзя терять ни секунды. Вставать пришлось раньше, чем нужно, несмотря на то что жара мешает выспаться. Несмотря на те сто граммов текилы, которые она выпила двумя большими глотками.

Слабость в конце концов всегда побеждает, к чему бы нас ни тянуло.

Квартира. Четыре комнаты и кухня на третьем этаже здания, построенного на рубеже веков. Четыре комнаты, заполненные мебелью из дома в Стюрефорсе, воспоминаниями, предчувствиями, разочарованием, несбывшимися надеждами и ложью, а также любовью по договоренности, этой специфической формой любви, связывающей ее родителей.

Мы держимся друг за друга, но без взаимного уважения и без тяги к физической близости. Мы не интересуемся словами, взглядами, снами, тоской другого, но мы можем оставаться рядом, несмотря на все тайны и всю ложь, и пока мы рядом, у нас все-таки кто-то есть. Или как?

«К черту вас», — думает Малин.

У нее самой и Янне ведь тоже не было ничего общего, ничего из того, что обычно объединяет людей — общих интересов, ожиданий. И что-то все же возникло между ними — с самого начала. Любовь как некая данность — словно они вместе прославляли человечность друг в друге, то доброе, надежное и теплое, что должно быть непререкаемой истиной.

Повседневность и реальность.

Боль и скорбь.

День за днем они наблюдали, как этой любви не хватало сил, как она распадалась на глазах, и даже Туве не могла удержать их вместе.

Немыслимая катастрофа. И вот уже Янне на пути в Боснию по заданию службы спасения. Проклятая записка на столе.

В трудный момент мы должны помогать друг другу.

Он уехал, а она забрала Туве с собой в Стокгольм.

Любовь может сохраниться, но стать невозможной. Как будто что-то важное между ними еще не умерло.

Она ненавидит это чувство — одно из тех состояний, которое приводит ее к текиле, самое ужасное из них. Или одно из самых ужасных.

Это невыносимо.

«Мне нужно во что-нибудь верить», — думает Малин.

«Ты польешь цветы?» — папина телефонная мантра.

«В этих комнатах со мной что-то происходит, — думает Малин, — хотя этот дом никогда не был моим. Он и закрыт, и открыт одновременно».

Существует ли тайна? Или это мне кажется?

Просто так ничего не бывает.

Цветы политы.

Это стало обязанностью Малин с тех пор, как родители переехали на Тенерифе четыре года назад. Они с Туве ни разу не навещали там дедушку с бабушкой, и те за это время приезжали домой только три раза.

— Малин, этим летом мы не приедем.

— Хорошо.

— Ты польешь цветы?

Тысячу раз отец задавал ей этот вопрос, и тысячу раз она отвечала «да». Но большинство цветов уже умерло.

Оставшиеся в живых она поставила в картонные коробки на полу в тенистой части гостиной, желая уберечь их от солнечных лучей и самой жестокой жары. Тем не менее днем в квартире так невыносимо душно и жарко, что хлорофилл в листьях бледнеет.

Большие горшки. Сухая земля, смоченная водой из лейки.

В квартире застыла атмосфера любви между родителями — любви как удачной сделки, как способа закрыться от мира.

«Почему среди этих вещей меня всегда охватывает такая тоска?» — думает Малин.



Вчера она не звонила Янне и Туве, и они не звонили ей.

Сидя на одной из обшарпанных деревянных скамеек на склоне за родительским домом, Малин вертит в руках мобильный телефон.

Пожарные. Загадочный мир подростков. Между поколениями — тысяча лет.

Янне. Палец на кнопке.

Тем временем острый луч света пробивается через крону дерева, и ей приходится пересесть подальше от фасада.

Дым в воздухе, едва ощутимый — видимо, огонь распространяется в сторону озера Роксен. Что же, и озеро Хюльтшён загорится? По-настоящему? Может водоем совсем испариться?

— Янне слушает.

Голос бодрый. На заднем плане — звуки ресторана.

— Малин, это ты?

— Да, я. Как у вас там дела?

— Отлично, мы обедаем. Тут у них такой дяденька жарит рыбу прямо у тебя на глазах. Туве это обожает.

Рыба? Обычно она не ест рыбы.

— А как ты? — спрашивает Янне.

— Я по-прежнему мучаюсь с этим делом, о котором тебе рассказывала в прошлый раз. Кстати, отчасти поэтому и звоню.

Тишина в трубке.

— А я-то чем могу тебе помочь?

Малин кратко обрисовывает состояние следствия, упоминает о вибраторе и о лесбийской версии.

— Так тебя интересует, знаю ли я кого-нибудь из пожарных, кто готов побеседовать с тобой и рассказать о местном лесбийском сообществе?

— Ну да, типа того.

— Вы тоже не свободны от предрассудков. Кстати, в своих рядах не искали?

— Видишь ли, это слишком тонкая материя. Но что тут поделаешь, если по городу бродит чертов насильник, к тому же весьма суровый. И еще одна девушка пропала. Один Бог ведает, что с ней.

Она рассказывает в нескольких словах о Тересе Эккевед — и что им на самом деле пока ничего не удалось выяснить. Совсем ничего.

Опять тишина.

— Понимаешь, Янне, это могло случиться и с Туве.

Поначалу он не отвечает, потом произносит:

— Поговори с Сульхаге у нас на станции. Я позвоню ей, она очень разумная и работает весь июль.

— Спасибо. Дашь мне поговорить с Туве?

— Она как раз убежала в номер, можешь перезвонить попозже?

Отключившись, Малин поворачивает лицо к солнцу, чтобы усталые черты оживились, чтобы лучи уничтожили ненавистные морщины, но уже после нескольких секунд жара становится невыносимой.

«Никто не властен остановить время, — думает Малин, поднимаясь со скамейки. — Ни я, ни Ты, если Ты есть где-то там, кем бы и чем бы Ты ни был».



Придерживаясь теневой стороны, Малин бредет к полицейскому управлению. Она волочит ноги, сандалии кажутся тяжелыми, асфальт липнет к подошвам. Думает под звук собственных шагов.

Изоляция ведет к ненависти, а та, в свою очередь, к насилию. Сексуальная изоляция — недобровольная.

Подростки иногда предпочитают остаться в стороне, или им кажется, что они добровольно выбирают изоляцию, но ни один взрослый человек не захочет оказаться ни при чем, стоять на обочине. С годами растет осознание того, что принадлежность к единству — это все. Ты, я, мы.

К чему принадлежу я?

«Развод — самая большая ошибка в моей жизни, — думает Малин. — Как мы могли, Янне? Несмотря на все это».



В пятистах метрах от этого места сидит за своим столом Даниэль Хёгфельдт, он распечатал тридцать-сорок статей обо всех изнасилованиях в городе и окрестностях за последние двадцать лет — все, что находится на слово «изнасилование» в компьютерном архиве газеты.

Разложенные статьи занимают всю площадь стола и представляют собой жутковатое зрелище. Кажется, город расположен на вулкане насилия против женщин. Большинство случаев произошло в семье, но есть и другие, которые почему-то кажутся еще отвратительнее: сумасшедшие, изголодавшиеся мужчины набрасываются на женщин в городских парках. Кстати, и на мужчин тоже — есть случай изнасилования мужчины в парке у железной дороги. Большинство преступлений раскрыто, но некоторые наверняка до сих пор бельмо в глазу у полиции: например, случай Марии Мюрвалль, по поводу которой у Малин заскок, и нашумевший случай с девушкой, которую изнасиловали и убили в двух шагах от дискотеки «Блю хевен». И еще несколько.

«Надо составить обзор нераскрытых случаев, — думает Даниэль. — Покопаться в них, прочитать все и написать леденящую душу серию статей о современной истории насилия в Линчёпинге. Развлекательное летнее чтиво.

Что-нибудь из этого наверняка получится.

Но что?

Чисто статистически Линчёпинг не хуже любого другого города, но и не лучше — этот факт, без сомнений, нанесет удар по приятным заблуждениям его жителей.

Ясно одно.

Существует насилие и сексуальный голод, о которых можно написать. Насилие и голод, которые прекрасно вписываются в адскую жару».

На несколько секунд Даниэль закрывает глаза. Слово «жара» заставляет его подумать о Малин — он задается вопросом, чем она сейчас занята. Но ясный образ не возникает, поэтому он открывает глаза и думает, что надо послать к черту все эти нераскрытые преступления. Лучше заглянуть еще дальше в глубь веков и рассказать, какие дьявольские события когда-то происходили в этой дыре.

Но пока нужно сосредоточиться на том, что происходит здесь и сейчас.



Белая блузка Малин стала серой от пота. Надо держать еще одну про запас в раздевалке, а то плохо дело.

Здание полицейского управления расположено на холме, вокруг каменные дома — желтые четырехугольные коробки, измученные солнцем, уставшие от пыли, что поднимается от пересохшей земли.

Позади нее — университетская больница, одно из немногих мест в городе, где царит обычное оживление.

Сульхаге.

Она была звездой женской команды футбольного клуба Линчёпинга, пока в футбол не стали вкладывать деньги, закупая игроков по всей стране. После этого ей не нашлось места даже в резерве.

Наверное, это очень горько.

Лучше дать Янне время переговорить с ней, прежде чем я позвоню ей сама.

Но если она, женщина, может находиться среди пожарных, где все корчат из себя суперменов, то изгнание из футбольной команды не должно было ее сломить.

Скоро утреннее совещание.

Когда мы обсудим состояние следствия, я позвоню Сульхаге.

19

— Если честно, я даже рада, что мне пришлось бросить футбол.

— Не жалеешь?

— Ни капельки. Мне надоело пинать мяч, к тому же вокруг этого развели слишком много пафоса. Телерепортеры с важным видом говорят об анализе и принимаются разбирать, как кто бегает. Анализировать можно ситуацию в мире, не так ли?

Малин смеется.

Мачты прогулочных яхт в бассейне шлюза торчат из-за гранитного парапета набережной, покачиваются вверх-вниз и создают иллюзию мертвого ветра — ветра, которого не существует. Позади канала виднеется желтое жилое здание для обслуги шлюза, а в тени зонтика на веранде бара «Врета клостер» сидит Виктория Сульхаге и улыбается располагающей улыбкой, отчего ее узкое лицо, обрамленное длинными светлыми волосами, смягчается.