– Как у рыжего парня могло появиться такое имя, как Рауль? – спросил я.
– Ага.
– Значит, ты.
– Так точно. В качестве полураба я выписываю счет на пятьдесят пять долларов в час, а фирма может переписать его и увеличить до трехсот десяти долларов в час, как будто это время потратил совладелец фирмы.
– Превосходно.
Он кивнул и открыл первый ящик:
– Вы хотите все их просмотреть?
– Придется.
– А почему бы вам не спросить у меня о том, что вы ищете?
– Интересно…
– Да просто я могу рассказать вам обо всем, что находится в этих ящиках.
– Неужели?
– Точно.
– Ну, тогда поведай мне о Салли Жиру.
– Кинорекламная фирма по организации общественного мнения, – начал он речитативом. – Есть отечественная компания и есть одна европейская, которая в Лондоне. Она… или оно, или… в общем, то, что вам нужно, занимается всякого рода информационными опросами, рекламой, предваряющей повторный прокат, к примеру, они передают видеоклипы на телевидение, ну и тому подобная чепуха. Одно время она работала на киностудии, а пару лет назад стала консультантом. Она выписывает счета раз в три месяца и каждый год прибавляет себе гонорар. По-моему, это напрасная трата денег. Знаете, ведь никто никогда не устраивал этим людям проверок или чего-то в этом роде.
– Вы просто оплачиваете счета.
– Все до единого. Щелкаем их как орешки.
Я открыл дипломат:
– Придется кое-что записать.
И мы принялись разбирать, какие счета были личными, а какие имели отношение к деловым операциям.
– Мы оплачиваем квартиру миссис Краули, – объяснил Рауль. – Закладную на нее плюс содержание и техническое обслуживание и все связанные с этим расходы. По правде говоря, я знаю, что происходит в ее жизни, в известной мере, конечно. Если она установит новую раковину, я увижу счет. Я действительно помню, что в прошлом году она установила новый душ. Девять тысяч долларов – за душ. – Он покачал головой, а я вспомнил, до чего хорош этот самый душ. – Мы оплачиваем все. Ее телефонные счета, ее электричество, ее кредитные карточки, все.
В этом чувствовалась странная беспомощность, которой я никак не мог понять.
– Какой-то бредовый образ жизни. Ни за чем совершенно невозможно проследить.
– Надо думать.
– А у нее вообще есть текущий счет?
– Формально – возможно.
– Но?
– Но выписки из банковских счетов приходят сюда, и я должен их выверять, так что я знаю, что она делает.
– И что же?
– Да просто снимает наличные через банкомат.
– И сколько в месяц?
– Ну, может, пару тысчонок в месяц.
– А какова тенденция поступлений?
– Снижаются.
– Валовой доход за прошлый год?
– Наверно, тысяч восемьсот.
– За этот?
– Шестьсот двадцать тысяч, может, чуть больше или чуть меньше. Это потому, что графики выплат заканчиваются и авторские гонорары уменьшаются. Кинофильмы приносят большие деньги в первые несколько лет, но уже прошло некоторое время, с тех пор как последний фильм Краули…
Я кивнул, подтверждая, что мне все ясно:
– Как насчет будущего года? Можешь прикинуть доходы?
Он вытащил ручку и записал колонку чисел, затем сложил их.
– Вероятно, четыреста десять тысяч.
– Снижение продолжится?
– Да.
– А как насчет чистой стоимости имущества?
– Уменьшается.
– Состояние теряет в весе.
– Похоже на то.
– Миссис Краули знает об этом?
– Ну и вопросы вы задаете.
– Так как?
– Да, знает. Она иногда мне звонит.
– А почему, собственно, уменьшается стоимость имущества?
– Ну как почему, одни ее затраты на жизнь, включая квартиру, расходы на техобслуживание и тому подобные вещи, около четырехсот тысяч. Потом налоги на доход от состояния – это еще пара сотен тысяч. Знаете, структурирование собственности – хуже некуда, очень неудачное помещение капитала в отношении налогов. Все инвестиции – в средствах обеспечения дохода, которые облагаются налогом по более высокой ставке, чем в тех, что дают прирост капитала. К тому же еще некоторые выплаты на содержание матери миссис Краули из…
– Сколько?
– Две тысячи в месяц.
– Что еще? Какова, к примеру сказать, плата за услуги адвокатской фирмы?
И вот тут в его голосе послышался холодок, и он неохотно ответил:
– Она рассчитывается по проценту от суммарной стоимости активов, проценту от брутто-дохода за год и перечисленным по пунктам законным расходам на ведение всех этих дел.
– Да хватит тебе, давай цифру.
– Ну, может, тысяч пятьдесят.
– Что еще?.
– Еще платный интернат для престарелых, где находится мистер Краули, отец. Это что-то около шести тысяч в месяц. У них много пациентов «Медикейда»,[12] за которых они не получают приличной компенсации от федерального правительства, и поэтому выставляют бешеные счета на пациентов, за которых платят частным образом, и мы должны оплачивать буквально все: лишние носки, посещения врачей-специалистов и тому подобную ерунду. К примеру, новую трость. Сюда приходят все служебные документы и медицинские отчеты. Поначалу меня это сильно беспокоило, но Джейн спросила миссис Краули, не желает ли она, чтобы все это пересылали ей, но та отказалась. Здесь есть и другие счета, за отца. Ну, там всякие персональные медсестры, слуховые аппараты, посещения опекуна, ящики с фруктами на Рождество, челюстная хирургия…
– А кто у него опекун? – спросил я. – Какая-нибудь соседка за мизерную плату?
– Да нет, адвокатская фирма.
– Не понял.
– Ну, ладно, давайте объясню. – Он вывалил на стол содержимое одного из ящиков и аккуратно разложил бумаги. Через несколько секунд он выудил документ, в верхней части которого стояло название фирмы «Сигал энд Сигал», находившейся в Квинсе. Я похолодел. Фирма «Сигал энд Сигал» объявила себя банкротом в тот же самый день, что и «Сигал Проперти Менеджмент», бывший владелец дома номер 537 по Восточной Одиннадцатой улице. – Вот, смотрите, здесь перечислены посещения мистера Краули.
Я проверил эту бумагу. Там были дотошно перечислены визиты миссис Нормы Сигал дважды в неделю за период помесячного выставления счетов. Каждый визит обходился имущественному фонду в пятьдесят пять долларов. Это должна была быть та самая престарелая Норма Сигал, которую миссис Вуд обнаружила в своих базах данных.
– Пятьдесят пять долларов за посещение, а я понятия не имею об этих платежах, – заговорил Рауль. – Что-то вроде районной адвокатской конторы. Взглянув на счет платного интерната для престарелых, нетрудно понять, что он находится по соседству. Тот же самый почтовый индекс.
– Похоже, деньги тратятся разумно, – заметил я.
– Вероятно, – отозвался Рауль. – Иногда они выставляют счета за другие дела. Обычно на пять тысяч долларов, но это бывает нерегулярно.
– За что же это?
– Понятия не имею. Я просто оплачиваю их.
– А как насчет платы за какой-нибудь сейф в банке для хранения ценностей, всяких там складов, личных почтовых ящиков и тому подобного?
– А никак.
– Ну а если вернуться к прочим личным расходам, есть здесь какие-нибудь платежи другим сторонам, ну, знаешь, людям, которые не выписывают счетов за услугу или доброе дело, то есть просто вознаграждение?
– Да, и таких много. Они проходят через миссис Краули. Мы просто получаем от нее записку, в которой говорится, так, мол, и так, заплатите, пожалуйста, столько-то.
– Я полагаю, она могла бы сама расплачиваться с ними со своего текущего счета.
– Да, но ее доходы от состояния облагаются налогом. Расходы же, связанные с состоянием, уменьшают налоги. Ну, вроде того, что если она починит разбитую раковину и заплатит за это со своего текущего счета, то этот расход в конце года будет считаться карманным расходом, который она оплачивает долларами, остающимися после уплаты налогов. Если она пересылает счет в имущественный фонд и он его оплачивает, расходы вычитают из общего дохода от состояния, чуть-чуть уменьшая тем самым общую сумму годовых задолженностей по федеральным и штатным налогам.
– Быть тебе юристом, – сказал я.
– Я стараюсь.
Мы двинулись дальше, и я добросовестно просмотрел все ящики, выискивая любую мелочь, которая сообщила бы мне, почему кто-то посылает Хоббсу эту чертову пленку. К концу изысканий я чувствовал себя как выжатый лимон, но ящики с бумагами как были, так и остались просто ящиками, где лежали документы, безжизненные символы мелких финансовых операций, примечательные лишь сведениями о расходах на обеспечение роскошной жизни, которую вела Кэролайн, и больше ничего.
Я нашел Кэролайн в кафе внизу. Она сидела за столиком и читала «Вог».
– Не представляю, сумеешь ли ты хоть что-то там раскопать, – сказала она, откладывая журнал в сторону. – Ситуация просто бредовая. Почему бы тебе не позвонить Хоббсу и не сказать ему, что это невозможно?
– А почему бы тебе самой этого не сделать?
– Я делала, я уже пыталась ему дозвониться.
Ее ответ меня очень заинтересовал.
– Когда и как?
– Я только что ему звонила.
– Куда, собственно, ты могла ему сейчас позвонить?
– Куда-то в его офис.
– Куда это «куда-то»?
– Ну, я точно не знаю, просто в его офис.
Обычно у нее хватало ума быть точной, и я понял, что она лжет.
– Ты хочешь, чтобы я нашел пленку?
– Конечно.
– А тогда перестань вилять.
– Я и не думала.
– Неправда. Если ты не звонила Хоббсу в офис, то куда ты ему звонила? Домой? И тут у Портера Рена невольно возникает вопрос: а почему так, почему это она звонила Хоббсу не в офис, а куда-то еще? Ответ напрашивается сам собой: потому что у нее есть его домашний телефон. Но тогда, интересуюсь я, откуда бы это у нее взялся его домашний телефон? Полагаю, что эти люди – враги. Или это сейчас они враги, а раньше было иначе. Возможно, они были немножко знакомы и виделись чаще, чем однажды ночью в отеле?
У нее было красивое лицо, но порой оно превращалось в безобразное, и именно это произошло сейчас.
– Ах ты, дерьмо!
– Нет, Кэролайн, нисколько. Ты втянула меня в это. Ты решила, что можешь быть просто милой похотливой киской и провести меня. Но ты недостаточно хорошо изучила меня, Кэролайн, ты не поняла, как мальчик из захолустного городка, вроде меня, не имевший никаких связей в Нью-Йорке, должен был крутиться и прокладывать себе путь с боем, чтобы стать газетным репортером. Ты об этом не подумала, Кэролайн. Но тебе стоит понять и кое-что еще. Полиция намеревается занять меня поисками пленки с Феллоузом, и тебя они тоже будут рвать на части. Так что мы должны заполучить обратно пленку с Хоббсом, и тебе придется рассказать мне, что с ним случилось.
После этого мы разговаривали довольно долго. После первой встречи с Хоббсом она видела его еще несколько раз. Только чтобы поговорить, как уверяла она; когда Саймона не было в городе, она имела обыкновение наведываться к Хоббсу в гостиницу и проводить у него пару часов.
– А Саймон знал об этом? – спросил я, и она ответила утвердительно.
Саймон знал об этом. Хоббс прислал ей небольшой подарок, а Саймон, обнаружив его, устроил ей взбучку. Кэролайн призналась ему, что встречалась с Хоббсом. Так что у Саймона была причина ненавидеть Хоббса. Да, согласилась она. Но пленку стали посылать Хоббсу только после смерти Саймона. Знала ли она кого-нибудь из деловых людей, с которыми работал Саймон? – спросил я. Кое-кого да. Конечно, их было множество. Может быть, Саймон отдал им пленку. Нет, ее вернули бы ей, заявила она, ведь Голливуд таков, как есть. Кто-то продал бы копию одной из телевизионных программ. А кроме того, какой мотив? Хоббса явно не шантажировали; ведь если бы у него вымогали деньги, он мог бы заплатить почти любую сумму. А как насчет Билли? – поинтересовался я. Кто он? Кэролайн покачала головой. Они вели беспорядочную жизнь, а Билли шел прямой дорогой, и теперь он серьезный бизнесмен. Банкир или что-то в этом роде. А был ли у Саймона кто-нибудь еще, кому он так же доверял? Она покачала головой. Ты упоминала студию, напомнил я, как она работает? Кэролайн вздохнула. Ну, студия платит производственной компании. Эта компания осуществляет платежи по первым двум большим фильмам агентству Саймона, и они берут свою долю, затем пересылают чек в адвокатскую фирму. Что же касается третьего фильма, то Саймон был владельцем производственной компании, которая сейчас фактически уже не существует, и поэтому чек со студии приходит прямо в агентство, а потом сюда, в адвокатскую фирму.
– Есть ли основания полагать, что он мог нанять там кого-то, чтобы тот оттуда посылал Хоббсу пленки? – спросил я.
Кэролайн пожала плечами:
– Не думаю. Зачем бы они стали этим заниматься? Это же глупо и вдобавок может доставить им кучу неприятностей. В Голливуде все стараются ладить друг с другом, потому что ведь нет гарантии, что однажды им не придется вместе работать. И пойми же, наконец, что тамошний период у Саймона был очень коротким. А остальные так и продолжают мотаться туда-сюда. Его небольшая команда разбрелась по Голливуду. Некоторые из них теперь работают с Квентином Тарантино, с Джоном Синглетоном, с разными людьми.
– А у Саймона, случайно, не было каких-нибудь помещений или участков во владении, а может быть, он их арендовал или просто управлял ими, незадолго до смерти?
– У нас была квартира, и я в ней знаю каждый закоулок… пленки там нет. У него был офис в центре, но я там все перетряхнула и ничего особенного не нашла. Старые сценарии и горы всякого хлама. Да, у него был еще один офис, на студии. Оттуда все вынесли после его смерти и переслали мне. Он часто пользовался конторой в Беверли-Памс, но она не в счет. У него была квартира в Брентвуде, которую он купил прямо перед нашей свадьбой, а потом продал ее, потому что испугался землетрясений. Ну вот, собственно, и все.
– А дом его отца?
– Его отец жил в интернате что-то около шести или семи лет, а дом уже давно был продан.
– Расскажи мне о мистере Краули, – попросил я. – Чем он болен?
Кэролайн положила себе в кофе ложечку сахару.
– Не знаю.
– Разве ты не разговаривала с его врачами?
– Нет.
– Ты вообще-то с ним знакома?
Она покачала головой:
– Нет.
– Ну, ты хотя бы встречалась с ним?
– Правду сказать, нет.
– Как так?
– Саймон никогда не водил меня туда.
Подобная странность лишила меня дара речи.
– Саймон никогда не водил меня туда, где он когда-то жил, – торжественно заявила она. – Обещал, что сводит меня в дом, где он вырос, чтобы познакомить с соседями и всякое такое, но у него никогда не было на это времени. Так что я действительно совершенно незнакома с этими людьми.
– Но разве его отец не был на похоронах?
– Нет.
– Почему?
– Они были скромные и, знаешь, совершенно неофициальные, так что он просто не пришел.
– А его приглашали?
– Полагаю, что да.
– И ты не черкнула в интернат ни словечка, чтобы сообщить ему, что его сын умер и ему следует присутствовать на службе?
Она уперлась взглядом в стол, прижав пальцы ко лбу:
– Похоронами занималась студия, Портер. У меня на это не было сил.
– Ты хочешь сказать, что отцу Саймона Краули так и не сообщили, что его сын мертв и что были похороны?
Она взглянула на меня:
– Я думаю, так вышло. Возможно, ему рассказали об этом позже.
Я наблюдал за людьми, проходившими по улице мимо кафе.
Кэролайн развернула мой портфель к себе и рылась в его содержимом.
– У тебя должна быть здесь моя фотография. Каждый раз, открывая его, ты будешь видеть мое улыбающееся лицо.
Я повернулся к ней:
– Моя жена с удовольствием поговорит на эту тему.
– Она не узнает, – заверила меня Кэролайн.
– Узнает, – ответил я.
– С какой стати?
– Она узнает все, она моя жена. Она, безусловно, не забудет пригласить на мои похороны моего отца.
– А ты говоришь об этом с гордостью.
– Я действительно горжусь ею.
– Но ты здесь со мной.
– И с ней тоже.
Она резко захлопнула мой портфель:
– Мне пора. Ты меня чертовски раздражаешь.
Платный интернат для престарелых «Гринпарк» в Квинсе оказался массивным и неуклюжим больничным сооружением, сама архитектура которого предлагала оставить надежду всякому, туда входящему. Я расписался в журнале при входе и прошел внутрь здания. Приемная была заполнена стариками в инвалидных колясках; стариками, шаркающими по вощеному полу; стариками, вперившими неподвижный взгляд в яркие лозунги о счастье, прикнопленные к доске объявлений. Одетые в форму сотрудники были, как водится, сплошь чернокожими. Я спросил одного из работников, где можно найти мистера Краули, и меня направили на шестой этаж. Обычно в подобного рода заведениях пациенты распределяются по этажам соответственно их функциональным возможностям, и поэтому меня крайне удивило состояние обитателей шестого этажа. Я ехал наверх с каким-то стариком в бороде и усах, который сделал несколько приседаний, стоя в луже мочи, вовсе не обязательно своей собственной. На шестом этаже я снова расписался в журнале и ответил на вопрос, к кому я пришел; после чего дежурная вытащила из ящика тетрадь в толстом переплете с надписью «КРАУЛИ» на обложке, где я опять расписался и поставил дату. Последним посетителем, как я успел заметить, была миссис Норма Сигал, причем довольно давно у мистера Краули не было других гостей. Миссис Сигал, видимо, приезжала четко каждые понедельник и четверг. Подобный почерк, строгий и аккуратный, всегда ассоциировался у меня с учителями начальной школы. Я быстро просмотрел страницу слева направо, где были отмечены визиты за последние несколько месяцев: повсюду одна только миссис Норма Сигал, точная как часы.
Дежурная направила меня в комнату отдыха. По дороге туда я прошел мимо старых китаянок, утонувших в чересчур громоздких для их тщедушных тел инвалидных колясках. Еще одна женщина в красном халате, шаркающей походкой бредущая мне навстречу, внимательно меня осмотрела и крикнула:
– Эй! Я так устала!
В комнате отдыха я увидел дюжину стариков в инвалидных колясках. Там работал телевизор, который смотрели внимательно, но без иронии… или, возможно, с величайшей иронией. В руках у каждого старика была небольшая бумажная коробка с питательным напитком и воткнутой в него соломинкой, но никто его не пил. Одна из старушек забормотала в мой адрес что-то несуразное.
Служительница, молодая чернокожая женщина, грузно опустилась в кресло и подняла на меня глаза:
– Вы к кому?
– Я ищу мистера Краули.
Она небрежно указала мне на него.
Он сидел на кресле-каталке с закрепленным на нем большим мочеприемником, и хотя его открытые глаза не казались сонными, рот был безвольно приоткрыт и влажен. Я заметил, что зубы у него такие же крупные и кривые, как у его сына. Его лицо не брили много дней, а шею и того дольше.
– Мистер Краули?
В ответ он лишь уставился на меня. Нижние веки у него запали внутрь, словно глазные яблоки отодвинулись назад.
– Здравствуйте, мистер Краули.
– Бесполезно, мистер, – крикнула сиделка.
От мистера Краули пахло – да простит меня Бог, – как от старого животного. Но я предпринял еще одну попытку, и он приподнял тонкую как бумага руку. Я осторожно пожал ее, отметив про себя, что рука удалившегося на покой мастера по ремонту лифтов все еще сохраняла некоторую силу.
– Если хотите, можете отвезти его в его комнату, – сказала дежурная.
Выкатывая мистера Краули из комнаты отдыха, я заметил, что у него по-прежнему густая шевелюра, засалившаяся, однако, до такой степени, что выглядела прилизанной, и испещренная бесчисленными звездочками перхоти. Пол в коридоре был безупречно чист, но, несмотря на всепроникающий запах дезинфицирующего средства, чувствовалось, что воздух спертый, рециркулированный, словно пропущенный через чьи-то почки. Атмосфера сжатых испарений. Мы проходили комнату за комнатой, каждая из которых представляла вариацию на одну и ту же тему: старик, спящий в постели с задранным подбородком и открытым ртом, словно репетирующий смерть; старик в кресле-каталке, его сиделка поправляет постель; стоящая старуха, голая ниже пояса, ее сиделка одевает ее; старик в кресле-каталке, уставившийся на овсянку на подносе, прикрепленном к креслу; старик, спящий в постели. Комната мистера Краули – как я заметил, отдельная – была маленькой и скудно обставленной. По одной стене располагались раковина, встроенный стенной шкаф с ящиками и душ. В углу свистел тепловентилятор. На ночном столике рядом с больничной койкой стояла маленькая фотография «кодак-хром» в рамке, и я нагнулся, чтобы рассмотреть ее; невысокий темноволосый мужчина, мистер Краули, его жена и их сын, Саймон, примерно лет трех, стоящий между ними. На обороте надпись: «Квинс, Нью-Йорк, примерно 1967 год».
– Какая славная фотография, – довольно глупо брякнул я.
Он ничего не ответил, но его глаза внимательно наблюдали за мной. Я подошел к окну и посмотрел вниз, туда, где находилась стоянка автомобилей интерната. Трое санитаров в синей форме забрасывали крепко завязанные мешки с мусором в мусоровоз. Четвертый санитар мыл машину из шланга, тянувшегося из здания интерната.
Снаружи послышалось уже знакомое мне шарканье женщины в красном халате. «Эй! Я так устала!» – воскликнула она. Заглянув в дверь и, видимо, надеясь, что сумеет привлечь внимание посетителя другого пациента, старушка объявила, обращаясь прямо ко мне:
– Я так устала.
– Искренне вам сочувствую.
– Меня зовут Пат, – медленно проговорила она, словно у нее во рту было полно каши. – Он не может говорить.
Я заметил на ее халате пятна от еды.
– Я всех здесь знаю. Я так устала.
– Может быть, вам стоит посидеть и отдохнуть.
– Я не могу. – Она посмотрела на меня, жуя беззубым ртом. – У меня трое детей.
– Как я вас понимаю, Пат!
– У меня трое детей, но я не могу их найти.
– Я глубоко сочувствую вам, Пат.
– Спасибо, – сказала она глухим голосом, еле ворочая языком, – спасибо.
Она обернулась и посмотрела в конец коридора, словно размышляя о своих нескончаемых мотаниях по кругу.
– Сюда идет Джеймс, – изрекла она и зашаркала дальше.
За дверью послышались шаги, и в комнату крупным шагом вошел полный мужчина средних лет в гавайской рубашке и зеленых штанах. В руках он держал что-то вроде дощечки с зажимом. Увидев меня, он не смог скрыть удивления:
– О, мистер Краули, у вас, оказывается, гость!
Он повернулся ко мне:
– Привет, я Джеймс, парикмахер. Я пришел выяснить, когда этот почтенный джентльмен хотел бы постричься! А еще нам надо взглянуть, как выглядят наши ногти, мистер Краули. Надо, надо посмотреть! А вы, позволю себе спросить, сэр, вы, случайно, не родственник мистера Краули?
Я объяснил ему, что просто друг их семьи.
– Ну, что же, превосходно! Мистер Краули не избалован визитами! Вот только миссис Сигал, благослови ее Бог, если бы не она, этот достойный джентльмен остался бы совсем один!
Он наклонился вперед и ласково сжал худое плечо мистера Краули.
– Ну и, конечно же, я, не правда ли, мистер Краули? Мы прекрасно проводим время. Он спускается ко мне в парикмахерскую, а я ему там хорошенько мою голову, подстригаю волосы, осматриваю ногти, ну, скажем так, стараюсь привести его в приличный вид! У него, знаете ли, очень жесткие ногти. Прочистить уши и нос. Ну и если он будет чувствовать себя готовым к этому, то и хорошенько побрить. Кое-кто из девушек требует, чтобы я делал им старые прически в стилях сорокалетней давности, и я стараюсь им угодить. Не правда ли, дорогуша? – Он повернулся ко мне с заговорщическим видом. – Я знаю, что он понимает. Он не может ответить, но все понимает. Это видно по его глазам, это видно по глазам их всех. Надо только заглянуть в глаза, чтобы все понять. Но, смею сказать, когда мистер Краули прибыл сюда, он был очень умным, у него была лишь небольшая проблема, возможно, диабет, я не могу вспомнить, что именно это было. И наверное, года два или три назад он еще разговаривал. К сожалению, они движутся к закату, как дети на санках. Но мы стараемся не терять мужества, мы стараемся думать только о хорошем, не так ли, мистер Краули? Персонал, – тут он печально махнул рукой, – ну что скажешь, они перегружены, так что не стоит критиковать, но я действительно считаю, что он еще может… – Он заглянул в свой блокнот. – Запишем-ка его на завтра, ровно на десять утра.
Мистер Краули чуть приподнял руку, издав при этом какой-то звук.
– Что это, дорогуша? – спросил Джеймс. Его лицо стало настороженным. – Гм-м-м? Да? Ящик? Вы… ну да! Он хочет показать вам знаете что? Это самая потрясающая штуковина, какую я вообще когда-нибудь видел, а я работаю в этой восхитительнейшей стране надежды двадцать семь лет! – Джеймс направился к выдвижному ящику. – Знаете, ведь это он сделал, да, мистер Краули? Да! – А потом потихоньку шепнул мне: – Это было некоторое время назад, когда этот милый старикан был больше – нет, просто был еще самим собой, если, конечно, вы понимаете, что я имею в виду. – Потом он извлек из ящика странную конструкцию из бечевки и старых коробок из-под овсянки. – Позвольте уж мне, тут немножко запуталось, да, мистер Краули, да-а, мы его подвесим. Видите, вы видите, это он сделал, он сам сделал эту вещицу. Какое дело, какое достижение! У нас есть несколько пожилых миляг, которые помаленьку занимаются живописью внизу, в центре ремесел, краски изумительные, но здесь – никто и никогда!
Хитроумная штуковина была подвешена с помощью палки на некотором расстоянии от передней спинки больничной койки: вертикальная цепочка из шести маленьких коробочек от хлопьев «Фростед флейкс», соединенных друг с другом веревкой. Под ними висела другая коробка, претерпевшая значительные изменения; коробка была разрезана ножницами таким образом, что у нее образовалась выпуклая крышка.
– А теперь смотрите. Нет! Вы не против того, чтобы показать это в действии, мистер Краули?
Он произнес протяжное: «Ооох», и мы покатили его к кровати. Протянув руку, он старческими паучьими пальцами осторожно потянул за одну из многочисленных веревочек. В его глазах я заметил некое подобие вдруг вспыхнувшей мысли, а значит, в золе разума еще тлел яркий уголек. Дрожащими пальцами он потянул веревочку вниз, и маленькая коробка с выгнутой крышкой стала медленно подниматься со дна вверх, внутри остальных коробок. Когда она вошла внутрь верхней коробки из-под овсянки, Краули остановил ее, потянув за другую веревочку.
– Нет, вы только посмотрите! – воскликнул Джеймс, наклоняясь вперед. – Там есть маленькие дверцы!
И правда – он нажал пальцами на несколько крошечных дверок, которые закачались на ленточных петлях. За открытой дверью была видна другая дверь во внутренней коробке, в точности повторявшая первую, которая тоже свободно открывалась и закрывалась.
– Ну не чудо ли? – сказал Джеймс. – Держу пари, что вы не видели ничего подобного.
Он посмотрел на часы:
– Ох! Мне уже пора к госпоже Чу. Назначенные встречи, свидания, все, знаете ли, разные дела. До скорого, дорогуша!
Он похлопал мистера Краули по руке и испарился.
Мы остались в комнате одни с висевшей перед нами хитроумной штуковиной.
– Мистер Краули, – позвал я старика, – вам известно, что ваш сын, Саймон, умер?
Он посмотрел на меня с выражением лошади, разглядывающей человека, который ничего не понимает в лошадях, и закрыл глаза. На секунду я испугался, не скончался ли он прямо в своем кресле, но он снова открыл глаза и, глядя в сторону, вздохнул. Из его груди непроизвольно вырвался какой-то жалобный скулящий всхлип, возможно, служивший выражением глубокого горя. Мы сидели в полной тишине. Я придвинулся поближе к игрушечному лифту и осмотрел его более внимательно. Мистер Краули, видимо, пытался нарисовать снаружи и внутри каждой коробки разные знаки, которые должны были обозначать кнопки, панели, окна и какие-то другие детали лифта, назначение которых мне было непонятно. Это явно стало у него навязчивой идеей. Я посмотрел на мистера Краули и увидел, что тот спит, откинув голову на подголовник инвалидной коляски и широко разинув рот. Некоторое время я молча наблюдал за ним. При каждом вдохе и выдохе у него в горле что-то булькало и дребезжало. Через минуту его глаза слегка приоткрылись, и я, глядя на него, никак не мог понять, то ли он смотрит на меня, то ли умер. Я наклонился вперед и поднес ладонь ко лбу старика, как я обычно побуждал детей закрыть глаза и отделаться от преследующих их страхов. Своего рода утешение, даваемое дружеской рукой ближнего. Мистер Краули расслабился в своем кресле, и его дыхание стало более спокойным и глубоким. Посидев с ним рядом еще несколько минут, я тихо встал и вышел из комнаты.
Следующей остановкой была резиденция миссис Нормы Сигал, находившаяся на расстоянии десяти кварталов отсюда. Тот факт, что миссис Сигал была опекуном мистера Краули и, вместе со своим мужем, еще и прежним владельцем дома, где нашли тело Саймона, означал, что Вселенная по-прежнему нет-нет, да и выдаст какое-нибудь этакое случайное стечение обстоятельств. И хотя я буквально рвался побеседовать с ней, все же на выходе, неизвестно почему, снова просмотрел журнал для записи посетителей мистера Краули. Заставили меня это сделать те записи о посещениях, которые я увидел по дороге туда, и теперь, повидавшись с мистером Краули, я рассматривал журнал как документ и горький, и трогательный одновременно. Человек рождается и растет, учится принимать мяч, посланный по земле, причесывает волосы перед зеркалом, женится, заводит сына, работает, ест, покупает сыну велосипед, спит со своей женой, ходит на игры «Янки», ремонтирует свою машину, голосует за Никсона, заходит за буханкой хлеба в бакалейную лавку на углу, каждый месяц выписывает свои векселя, тщательно чистит зубы, а потом бац! – и он уже живет в платном интернате для престарелых, где скрепленный тремя колечками журнал свидетельствует, что если не считать сборщиков векселей и миссис Норму Сигал, он один-одинешенек. Мир забыл, что он еще жив. И даже проявляемые из самых лучших побуждений чувства парикмахера Джеймса относились ко всем, а не к нему одному. Я листал страницы в обратном порядке, углубляясь в прошлое, и все время видел подпись только миссис Сигал, при этом меня сильно заинтересовал тот факт, что Кэролайн не посещала мистера Краули после смерти Саймона. Допустим, она любила Саймона, тогда то, что она ни разу не навестила его отца, казалось вопиющим бессердечием. Она знала, что он здесь; она знала, что стариков нельзя оставлять чахнуть на «складах для лишних людей». Я продолжал перелистывать страницы и вернулся больше чем на полтора года назад, в то время, когда Саймон был еще жив. Миссис Сигал и в тот период посещала старого Краули. Время от времени ее подпись перемежалась с подписью Саймона, больше напоминавшей стремительную закорюку, словно его торопили или раздражали формальностями. По мере углубления в прошлое его подпись появлялась чаще, и я заметил, что его визиты были сгруппированы: три визита с интервалами в пять дней или два с интервалами в шесть, а потом длинный перерыв между ними. Подпись же миссис Сигал продолжала появляться регулярно дважды в неделю. Еще дальше назад Саймон расписывался четко через день, и я предположил, что столь частые посещения были возможны, только пока его карьера не начала набирать обороты. Еще несколько месяцев назад, и оказалось, что визиты происходили ежедневно. Саймон был необыкновенно преданным сыном. Я быстро перелистал журнал записей вперед, нашел его последний визит и, к своему удивлению, обнаружил рядом с его фамилией коротенькую приписку в скобках, сделанную его же рукой: «и Билли». И дата – 6 августа, семнадцать месяцев назад. Я помнил, что в этот день Кэролайн последний раз видела Саймона живым. Билли Мансон был с Саймоном в этот день. Кто бы мог подумать?
Мне ответил женский голос, профессиональный, деловой и абсолютно равнодушный ко всем моим проблемам. Таким же был следующий, а за ним еще один. За два года Билли Мансон оставил три банка, а потом и бизнес вообще. Наконец, я отыскал его в небольшой, но влиятельной компании, занимающейся «рисковыми вложениями капитала», и его секретарша сообщила, что этим вечером у него на пять тридцать назначена деловая встреча в Гарвардском клубе, где я и смогу его увидеть. Мне надо было переговорить и с Мансоном, и с миссис Сигал, но миссис Сигал была пожилой женщиной с пожилым мужем, и, пораскинув мозгами, я пришел к выводу, что из них двоих Мансон был более динамичной фигурой. И поскольку его местонахождение было известно, значит, мне нужно было увидеть его как можно скорее.
Войдя в клуб, я сдержанно кивнул администратору и спросил:
– Где группа мистера Мансона?
– Третий этаж, сэр.
Там меня встретила женщина, которая выглядела точь-в-точь как одна из моделей второго эшелона из секретного каталога «Виктории».
– Рада вас видеть, – сказала она, слишком долго удерживая на лице улыбку и показывая тем самым, что никакой радости ей это не доставляет. – Свое пальто вы можете оставить вон там.
По отделанному панелями коридору я прошел в небольшой зал. Мне навстречу, словно на колесиках, выкатился маленький человечек и, схватив мою руку, затряс ее с необычайной энергией. Прямо передо мной маячил его галстук, заляпанный эмблемами гольфклубов.
– Мы рады, что вы сумели прийти! – сказал он, заговорщически понижая голос. – В такую погоду, как сегодня… – Он потряс головой, как бы выражая этим глубокое сожаление, а затем направил меня в бар. Я заказал себе джин с тоником. Бар находился рядом с конференц-залом, и я со стаканом в руке прошел прямо туда. Всем присутствующим там женщинам было около пятидесяти. Их облик однозначно свидетельствовал о том, что они массу времени проводят в гимнастическом зале, а макияж и прически вызывали ассоциации с восковыми и пластмассовыми фруктами. Одна из них, похоже, была на шестом месяце, и я, дрейфуя за ней, услышал, как она рассказывала о своем Свенгали,[13] специалисте по воспроизведению потомства. Мужчины были старше, и на их лицах было какое-то похотливое удовольствие; находиться здесь, в этом зале, не важно, с какой целью, было для них вопросом личных амбиций. Я оглядывался в поисках Билли Мансона. Я считал, что его нетрудно будет узнать по видеозаписям Саймона Краули: у него должны быть похожие на щетку, густые волосы огненного цвета.
Ко мне подошел крупный загорелый мужчина.
– Джим Крудоп, – представился он. – Рад, что вы смогли прийти. – Рукопожатие у него было как у водопроводчика, и, в отличие от других мужчин, он, не стесняясь, выставлял напоказ толстое, как подушка, брюхо, которое напирало на пуговицы его рубашки. Я собрался было выскользнуть за дверь, когда все начали рассаживаться с выражением радостного ожидания на лице, как у детей в цирке. В зал вплыл коротышка, который приветствовал меня у лифта.
– Мы собираемся попробовать живенько провести наше мероприятие, – объявил он. – Меня вы все знаете, а я просто представлю Билла Мансона, который разрабатывает юридические аспекты товарищества и осуществляет надзор за финансированием и составлением бюджета. Билл уже довольно долго работает с Джимом Крудопом и полностью – Билл, можно я скажу вместо тебя? – Маленький человечек улыбался, словно его казнили на электрическом стуле. – Билл полностью уверен в этом проекте. Он представит вам Джима, а потом мы передадим все полномочия Джиму, и он покажет нам слайды.
Тут встал другой человек, лет под сорок, стройный, не скрывающий свою седину, с серьезным и глубокомысленным выражением лица, а стершаяся линия волос придавала ему еще более умный вид. Это был Билли Мансон, воин капитала.
– Я скажу всего несколько слов, – начал он. – Как вам известно, мы пытаемся мобилизовать десять миллионов. Каждая единица инвестиций составляет сто тысяч долларов. Другими словами, сумма минимального капиталовложения равняется ста тысячам долларов. На сегодняшний день мы собрали четыре миллиона. Завтра мы будем в Гонконге, потом в Токио, а после этого в Рио-де-Жанейро, и я надеюсь, что к этому времени, то есть через две недели, считая с сегодняшнего дня, мы превысим первоначально намеченную сумму подписки. Я стараюсь не увеличивать расходы, обеспечивая выполнение юридической работы в обмен на несколько долей в товариществе, – фактически этим будет заниматься фирма мужа Беппи Мартин. – Он жестом указал на пятидесятилетнюю беременную даму. – Привет, Беппи, рад видеть тебя здесь. По соображениям налогообложения корпорация будет либо швейцарской, либо бермудской. Так вот, мобилизованные десять миллионов долларов составят семьдесят процентов стоимости компании. Эти деньги вернутся, – прежде чем другая, тридцатипроцентная доля собственности что-нибудь получит, – с процентами по обоснованной ставке, которые будут накапливаться. Баланс собственности включает долю участия Джима, которая составляет тридцать процентов, и он не замедлил бы вам сообщить, что из этой доли ему приходится платить своим водолазам и техникам плюс некоторым чиновникам из правительства на Азорских островах. Десять процентов – вот чему равна «выплата доброй воли» компании «Блугрин Эксплорейшн лимитед» предыдущему ограниченному товариществу Джима, которое в течение нескольких лет финансировало значительную часть его изыскательских работ на Азорских островах, равно как и недавнее техническое обследование острова Грасиоза, где находятся интересующие Джима остатки кораблекрушений. Четыре процента от десяти миллионов идут людям, обеспечивающим финансирование, а оставшиеся три процента уходят в «Грипп инвесьментс» за административную поддержку, постоянное содействие, надзор и тому подобное. Десятимиллионный бюджет обеспечивает деятельность на четыре года вперед. О некоторых затратах Джим еще расскажет позднее, а мне хотелось бы только отметить, что они включают расходы на донный аппарат «Фантом» с дистанционным управлением и сонаром, видео– и фотокамеры для съемки объектов на глубине двух тысяч футов. Из оборудования приобретены также гидролокатор бокового обзора, магнитометр, четыре катера «Зодиак», ну и так далее, все в том же духе… в общем, деньги потрачены не зря, смею вас уверить. Мы также ежегодно выделяем средства на лицензионные платежи португальскому правительству в размере ста пятидесяти пяти тысяч за полгода работы, а также около ста пятидесяти тысяч в год группе глубоководных исследований «ГеоСаб», с которой мы будем работать по субподрядам. Я, конечно, мог бы продолжить разговор о финансировании, но лучше давайте предоставим Джиму возможность проявить присущее ему чувство юмора.
Мансон сел в первых рядах и остался для меня недосягаем. Приходилось ждать.
Встал Крудоп.
– Я благодарю всех, кто пришел сюда сегодня, – начал он. – Как большинство из вас знает, я в поисках затонувших кораблей нырял почти всю свою жизнь, с тех пор как ушел из морского флота. И вот теперь я… нельзя ли дать информацию на экран?.. спасибо. Я давно заинтересовался Азорскими островами, но португальское правительство закрыло эту территорию на тридцать лет. А здесь… ха-ха… на этом фото я намного худее; это я тружусь над моим первым судном в 1957 году. Должен заметить, Азорские острова были важным «полустанком» на трансатлантическом морском пути с конца пятнадцатого века до середины девятнадцатого. А это типичный галеон[14] длиной в сто футов. Там они обычно останавливались, возвращаясь из Нового Света, на обратном пути в Испанию, или совершая плавание из Бразилии в Португалию. Там приставали к берегу суда португальской Ост-Индии, обогнувшие мыс. А это карта острова Грасиоза. В этот порт они заходили за водой, товарами и продовольствием. Часто они собирали себе для конвоя целую армаду, если везли золото или серебро, а почти все они ходили именно с таким грузом.
Это снимки нескольких золотых слитков, которые мы нашли недалеко от берегов Флориды в 1962 году. На многих кораблях были именно такие слитки. Это снимки нескольких золотых слитков, найденных нами недалеко от берегов Флориды в 1962 году, они как раз такие, какие находились на многих этих кораблях. Без клейм плавильщиков они ничего не стоят и продаются по наличной цене золота на рынке. С клеймами, – а на этом можно разглядеть несколько и дату 1547 год, – они продаются по цене примерно в сорок раз выше наличной. Неплохо. Большие серебряные слитки вроде этих, некоторые мы нашли в 1977 году недалеко от Санта-Круса, мы называем дверными упорами. За период с 1500 по примерно 1825 годы девять Азорских островов ежегодно посещали, возможно, шестьсот, возможно, восемьсот кораблей. Нам это известно из письменных свидетельств, сохранившихся в Южной Америке, Лиссабоне, во всех местах, где правительства располагают старыми документами. Вот один такой. Я потратил тридцать лет, чтобы научиться читать их – обычно они составлены на смеси португальского, кастильского, испанского, латыни, а иногда даже и голландского языков. У них есть декларации судовых грузов. Эта, датируемая примерно 1550 годом, относится к голландскому торговому судну. В нее внесено около тридцати шести тысяч золотых монет. Кораблекрушение произошло над глубоким местом, и в 1969 году мы нашли эти золотые монеты на участке в сорок квадратных метров. К сожалению, большую их часть конфисковало Панамское правительство. Каждая монета сейчас стоила бы около двадцати пяти тысяч долларов. Как бы то ни было, все эти корабли не миновали Азорские острова. В близлежащем районе тысячи затонувших судов. Это звучит как преувеличение, я знаю. Но в 1591 году, например, сто двадцать испанских кораблей, возвращавшихся из Южной Америки, попали в ураган. Восемьдесят восемь из них затонули. Вот пушка. Мы достаем множество этих длинноствольных штуковин в ужасном состоянии, если они отлиты из бронзы. Время от времени их вытаскивают рыбаки. Они стоят около двадцати тысяч за штуку…
Затонувшие сокровища. Я сидел в зале, где было полно очень богатых людей, жаждавших отыскать затонувшие сокровища. Я искал видеозапись жирного мужика, они искали затонувшие пушки. Каждому что-нибудь да нужно. Я бросил взгляд на Билли Мансона, ломая голову над тем, как заставить его поговорить со мной.
Но пока шоу шло как по маслу, лучше, чем любой из телемагазинов.
– …в анаэробных зонах, – вещал Крудоп, – что означает, что в них отсутствует кислород, и это мешает червям уничтожить древесину; и это хорошо, потому что дерево лучше удерживает сокровища в одном месте. Весь фокус в этом; а это один из наших водолазов, работающий с вакуумным прибором для отсасывания слежавшегося песка, которым мы обычно пользовались. У нас, как правило, уходило три дня на то, чтобы вынуть столько песка, чтобы им можно было заполнить объем, ну, скажем, с этот зал, но теперь у нас есть вот такая штука… это похоже на большой угольник, который мы ставим поверх корабельного винта и просто сдуваем весь песок. Это устройство позволяет нам убрать песок из такого зала секунд за десять и быстрее добраться до так называемой твердой основы, где фактически и находится корабль. На этом слайде некоторые из жемчужин, которые мы подобрали у Ямайки. Там затонули три бота, и нам удалось достать семнадцать тысяч таких вот жемчужин. Но в основном боты перевозили фарфор с Дальнего Востока. А это фарфор династии Мин, его мы нашли в 1983 году. Все было разбито. Каждый предмет почти вдребезги. Мы подняли наверх больше двух миллионов черепков, ни одного целого блюдца. Но в том месте была мелкая вода, корабль сильно пострадал, и весь фарфор разлетелся на мелкие кусочки. Зачастую поиски остатков кораблекрушений на рифах не стоят затраченных на них усилий, поскольку груз обычно бывает сильно разбросан вокруг, на большой территории. Ну а это – золотая цепь. Мы нашли тогда немало таких цепей. В декларации судового груза всегда указывается содержимое трюмов, но часто на судне находится гораздо больший груз, чем следует из документов, естественно, в виде контрабанды. Дело в том, что по закону моряк не должен платить налог за то, что на нем надето. Такая вот хитрость. И поэтому матросы обычно заказывали себе золотые цепи с очень тонкими звеньями, которыми они обматывались чуть ли не с головы до ног. Самая длинная из тех, что мы там отыскали, была длиной в сто двадцать футов. А это португальская астролябия. Мы нашли семнадцать из всех известных на данный момент шестидесяти девяти древних астролябий. Недавно «Сотби» продал последнюю за восемьсот восемьдесят две тысячи. Очень необычный экземпляр. Но мы рассчитываем найти еще несколько штук. По нашим оценкам, в случае удачи мы, возможно, получим в среднем около пятидесяти миллионов с каждого судна. Но, естественно, нельзя забывать и том, что пройдут годы, прежде чем все это превратится в деньги. На этом слайде – серебряная монета до очистки. Видите, она совсем черная, а потом, после очистки, на ней хорошо видны все знаки. Мы нашли около восьми тысяч таких монет во Флориде в 1969 году. Далее, это совершенно целая тележка рикши, сделанная из нефрита, которую мы нашли в 1978 году. Куратору потребовалось пять лет, чтобы…
Я перестал его слушать и просто наблюдал за мельканием кадров, на которых было множество всяких предметов: дублоны, испанские доллары, жемчужины, слитки, изделия из слоновой кости, бутылки, вазы, черенки ножей, бронзовые рукоятки пистолетов, табакерки, пушки, золотые шкатулки восточной работы, фарфоровые чашечки для бритья, серебряные стремена, сундуки, серебряные гребни, драгоценные камни, распятия и тому подобные вещи, сказочный реестр древних сокровищ. Через каждые пять минут мимо проходила женщина с подносом, и скоро я наелся черной икрой долларов этак на сто. Наконец снова дали свет, и Билли Мансон начал отвечать на вопросы. Особенно заковыристые вопросы задавал худой старик, на вид лет около восьмидесяти. Ему, разумеется, необходимо было вернуть свои капиталовложения пораньше, а не попозже. Затем собрание начало расходиться. Судя по его виду, Мансон был не из пугливых. Я без особого труда добрался до него и, улучив удобный момент, прошептал:
– Не могли бы мы найти время, чтобы поговорить с глазу на глаз?
Мансон бросил взгляд мимо меня на улыбающегося коротышку, и тот одним движением бровей передал «да».
– Давайте перейдем в соседнюю комнату.
Я представился и объяснил, что до меня дошли кое-какие неподтвержденные слухи о его совместной деятельности с Саймоном. Я сказал, что не поверил им, потому что они были уж слишком странными, но поинтересовался, не можем ли мы обсудить это в нескольких словах.
Голос Мансона звучал совершенно спокойно:
– Что в ваших словах вранье?