Я уже подошел к двери, когда он меня окликнул.
— Минуточку! Ты, кажется, говорил, что видел во сне Луиса Роблеса. К чему ты это сказал?
— Это был глупый сон, сеньор комиссар. Жена Луиса Роблеса говорила мне во сне, что кто-то его шантажировал, что существовали какие-то компрометирующие фотографии.
— Ерунда какая-то!
С такого расстояния я не мог разглядеть выражение его лица, но мне показалось, что он напрягся.
— Ведь это только сон. Не смотри больше такие сны.
— Я видел еще один сон. Заведующий отделом безопасности компании АПЕСА и очень властная теща Луиса Роблеса проявили большую заинтересованность в том, чтобы я не совал свой нос в это дело.
Он закурил. Теперь его лицо окутывал дым.
— Я покупаю мясные консервы фирмы Фуэнтес.
Очень хорошие консервы, особенно для холостяков, таких, как ты и я. Настоятельно рекомендую, они напоминают русскую тушенку времен войны.
— Не люблю гамбургеры и мясные консервы, — ответил я и мягко закрыл за собой дверь.
Женщина в темно-сиреневой шали и очках снова сидела за столом. Она робко улыбнулась.
— Я тут приготовила комиссару кое-что на ужин, — сказала она.
24
Гарридо сидел, положив ноги на стол, в крошечной конторке со стеклянной перегородкой, смахивающей на каморку консьержки, и читал газету «Эль-Алькасар». В одном углу стояла вешалка, оказавшаяся, видимо, лишней в приемной провинциального нотариуса, в другом — каталожный шкаф с множеством ящичков и очень старый радиоприемник.
Все подвальное помещение было уставлено длинными рядами металлических полок от пола до потолка, на которых хранились архивные материалы. Свет неоновых ламп придавал всему оттенок нереальности, еще больше подчеркивая царившую в подвале тишину. Увидев меня, Гарридо помахал рукой.
Это был худой человек лет шестидесяти, с удлиненным желтым лицом и большими темными мешками под глазами, одетый, как музейный манекен. Он носил такие тонкие усики, что они казались нарисованными кисточкой китайского художника. Когда-то давно он был непревзойденным танцовщиком, партнером богатых посетительниц казино в Сан-Себастьяне. Я его помнил по тем временам, когда он служил заместителем начальника политической полиции и был правой рукой комиссара Йагуэ.
Лицо Гарридо казалось совершенно неподвижным. Он подвинул мне стул с блестевшей от времени спинкой и закурил «честерфильд» без фильтра. Желтые от никотина пальцы были длинными и тонкими, седые волосы аккуратно зачесаны назад.
— Что тебя привело ко мне, Карпинтеро? Визит вежливости?
— Мне нужны твои бумаги, Гарридо. Хотелось бы получить сведения об одном наемном убийце, имени его я не знаю. Кроме того, меня интересует все, что есть о Паулино Пардале, владельце или совладельце транспортной конторы. Возможно, в полиции на него не заведена карточка.
— На всех заведены карточки, это не проблема. Но ты ведь знаешь, что все это, — он обвел широким жестом шкаф и полки, — устарело. Архивы не обновлялись с 1977 года, то же относится и к фотографиям. Ты что, открыл агентство?
— Нет, у меня даже нет разрешения на работу частным детективом. Это вопрос личного характера.
— Перед сыщиками сейчас открываются блестящие перспективы. Весь мир одержим идеей безопасности. Поэтому сыскное агентство без работы не останется. Нет предприятия, которому не требовались бы советники по вопросам безопасности, телохранители, охранники… не говоря уже об отелях и крупных магазинах. Кроме того, сейчас наставляют больше рогов, чем когда бы то ни было, девушки убегают из дома… Уйду на пенсию, обязательно открою сыскное агентство, Карпинтеро. Тебе тоже следовало бы заняться этим делом.
Дым окутывал его лицо, но глаза казались двумя блестящими черными шариками, которые никуда не смотрели.
— У меня дома завалялась коробка сигар «монтекристо», из самых дорогих. Не знаю, что с ними делать, мне их подарили, а я курю тонкие. Завтра принесу.
Он погасил «честер» в стеклянной пепельнице, тщательно раздавив окурок.
— Спасибо. Пойду посмотрю дело Паулино Пардаля.
Не думаю, чтобы на него было много материала. Он что, подставное лицо?
— Нет, вполне законный владелец транспортного агентства.
Гарридо обошел стол и вышел из каморки. У него была такая легкая походка, что казалось, он бесшумно летит в душном подвальном помещении.
Ждать пришлось недолго. Он принес целую гору желтых папок и положил их передо мной. Въевшаяся в папки пыль оставила на них черные пятна, которые образовывали причудливые рисунки, окаймленные следами крысиных зубов. Гарридо снова уселся на свое место с газетой в руках, только ноги не стал класть на стол.
Папок было шестьдесят четыре и на каждой значилось: «Пардаль». Я просматривал все подряд, одну папку за другой, вглядываясь в лица на фотографиях. На одних читались испуг и попытка скрыть его твердой линией рта, у других были глаза убийц; некоторые походили на школьника, застигнутого в момент, когда он пытается украсть у товарища коробку цветных карандашей.
Паулино Пардаля Кастро я нашел в папке под номером тридцать восемь. Выглядел он точно так же, как во времена нашей службы в армии. Фотографий было три:
одна анфас и две в профиль, справа и слева. На груди стояла печать с номером дела. Только нос, может, был чуть-чуть побольше, да во взгляде вместо юношеского блеска появилось что-то хищное. Зато голова оставалась такой же голой, как прежде, отсутствие волос придавало ему не то игривое, не то хитроватое выражение.
Паулино. Парень, рассказывавший нам анекдоты, писарь-каптенармус, торговавший хлебом мешками в сговоре с капитаном и старшим по кухне. Если кому-нибудь из нас хотелось прикупить еду подешевле и повкуснеэ, чем в войсковой лавке, мы обращались к Паулино. Он всегда что-нибудь продавал или покупал: часы, приемники, увольнительные на одну ночь, ножницы, нитки, презервативы.
Вот он: три фотографии, наклеенные над отпечатками пальцев. Дело числится за Главным управлением безопасности. Родился в 1940 году в одной из деревень провинции Луго. Родители — владельцы пансиона \"Мечта туриста\" в городе Луго, столице провинции. После их смерти Паулино с братьями Индалесио и Элиодоро основали таксомоторный парк.
В 1965 году был осужден на шесть месяцев за азартные игры, три года спустя уголовное дело против таксомоторного парка братьев Пардаль, обвинявшихся в контрабанде и незаконной перевозке в Испанию и Францию португальских рабочих, прекращено. Сведения обрываются на 1974 году. Контора загородных перевозок в деле вообще не упоминается. С тех пор дела братьев Пардаль пошли, вне всякого сомнения, в гору. Единственное, чего Паулино не сумел добиться, судя по фотографиям, — это отрастить волосы.
— Установить личность второго типа, профессионального убийцы, о котором ты говорил, будет чуть-чуть труднее, Карпинтеро, — сказал Гарридо. — Знай мы, что он француз, итальянец или негр, задача значительно бы упростилась.
— Он не похож на иностранца. Худой блондин среднего роста, лет сорока, настоящий профессионал в своем деле. Не любитель. Это единственное, в чем \" узер&н.
— Может, он латиноамериканец? Сейчас здесь много аргентинцев, чилийцев, колумбийцев.
— Не думаю. Пожалуй, в его манере говорить есть что-то от галисийца.
— Подумай сам, чего ты от меня хочешь. Ты что думаешь, мы систематизируем фотографии по автономным областям? Это несерьезный разговор.
Он встал, сложил газету и посмотрел на часы.
— Ты мог бы дать мне фотографии самых опасных преступников-профессионалов? У меня есть время, я не спешу.
Он пожал плечами.
— Пожалуйста… Только ты ослепнешь, разглядывая все эти фотографии, и добавил, направляясь к выходу. — Дам тебе их чуть позже, сейчас я намерен чтонибудь выпить. Пойдешь со мной? — предложил он, поколебавшись.
Выйдя на площадь Понтехос, мы молча спустились по улице Коррео, вошли в кафе «Риск» на углу Калье-Майор, сели за столик у окна, который абонировал Гарридо, и заказали джин с тоником.
Неожиданно к нам подошел тучный мужчина с багровым лицом, в толстом свитере. В руках у него была тарелка со сбитыми сливками.
— Черт меня побери! Кого я вижу! Гарридо и Тони! — завопил он и похлопал каждого из нас по спине. Это был Винуэса, служивший уже, наверно, лет двадцать в Главной полицейской инспекции. — Скажи мне кто-нибудь, что я вас встречу вместе, никогда бы не поверил! Наверно, замышляете что-нибудь? Бандиты вы этакие.
Я поздоровался. Гарридо пробурчал нечто нечленораздельное, продолжая смотреть на улицу. На лице у него было написано презрение.
Винуэса поглощал сливки, громко чавкая.
— Мне тут рассказали одну историю… помрешь со смеху, — произнес он с полным ртом. — Рамирес рассказал, ну тот, что работает в Генеральной инспекции гражданской гвардии на улице Эскуадра… обсмеешься… Вы знаете Рамиреса? А? Знаете?
Гарридо не ответил, я сказал, что не знаю.
— Так вот… он рассказывал… помрешь со смеху, он рассказывал, что недавно задержали одного адвоката, специалиста по разводам, который разослал всем мужчинам в своем квартале надушенные открытки с одной фразой: \"Я много думаю о тебе, позвони\" и подпись: \"Ты знаешь, кто тебе пишет\". — Винуэса расхохотался на весь зал. Губы у него были вымазаны сливками. — Ну прямо уписаться можно! Представляете себе эти семейные скандалы!.. Силен адвокатишка!
Девочка с грязным лицом, от силы лет десяти, одетая з пестрые лохмотья, подошла к Винуэсе с протянутой рукой. У нее были большие черные глаза.
— Я не даю милостыни, черт возьми! — заорал он. Подошел официант с подносом, на котором стояла тарелка с яичницей и сосисками, и тоже закричал:
— Я тебе запретил входить сюда! Пошла вон!
Он толкнул девочку, но она крепко вцепилась в рукав свитера Винуэсы, и ее невозможно было оторвать. Винуэса начал медленно разжимать ее пальчики один за другим.
— Возьми, — сказал Гарридо и протянул ей монету в сто песет. Девочка прижала деньги к груди, посмотрела на всех нас и пулей вылетела из кафе.
— Пролезают всюду как крысы, — сказал официант. — Сегодня я уже три раза вышвыривал ее.
Винуэса продолжал поглощать свои сбитые сливки.
— Она португалка. Португальская цыганка, — уточнил Гарридо.
Официант отошел со своим подносом с яичницей и сосисками, неодобрительно покачивая головой.
— Они даже хуже испанских цыган, — произнес Винуэса с полным ртом. Попрошайки все как один… Приезжают сюда целыми семьями, у них это называется \"делать Испанию\". Живут здесь три-четыре месяца, поднакопят деньжат, все на этой самой милостыне и… чао! Возвращаются домой. Вы не представляете, сколько у них денег… Вся семья ходит с протянутой рукой: отец, мать, дети, дедушка, бабушка… вот им и удается сколотить приличный капиталец. Эти цыгане — настоящее бедствие… Я вам расскажу одну историю о португальском цыгане, забавный был парень. Продал моему тестю много лет тому назад в Саламанке трех мулов. На вид прекрасные мулы, приятно посмотреть, но этот подонок, оказывается, предварительно подкрасил их и выдрал несколько старых зубов. На самом деле мулы оказались старее Мафусаила. — Винуэса тщательно подобрал ложкой остатки сливок, закурил дорогую сигару и откинулся в кресле. — Вы себе не представляете, что творилось с моим тестем. Дело было вскоре после моей женитьбы, мы тогда жили в Саморе. Тесть велел мне приехать. Пришлось отправиться на поиски этого цыгана. Настиг я его в Эспэха, на самой границе с Португалией. Знаете, что мне сказал этот козел? Я, конечно, ткнул его пистолетом в висок, подонок задрожал как осиновый лист и говорит: \"Не убивайте меня, сеньор полицейский, сжальтесь, я ведь специально сделал этих мулов красивыми, чтобы угодить вам…\" Каково?… Проклятое племя.
— И ты его убил? — спросил Гарридо.
— Зачем? Взял у него еще двух мулов, просто так, задаром. Мой тесть был в восторге. Уплатил за трех мулов, а получил пять!
Гарридо залпом выпил остаток джина и встал.
— Я пошел, а ты, Карпинтеро?
— С меня тоже достаточно, — ответил я.
С фотографии на меня смотрел португалец: светлые волнистые волосы, холодные глаза, хищный нос. Материал на него собирала бригада по делам иностранцев. К суду не привлекался. Имя — Хосе Тантало Соуса Лопес, родился в Эворе, возраст сорок два года. Испанское гражданство получил в мае 1974 года, женившись на Маргарите Морено Гарсия, через два месяца после пересечения границы.
Служил сержантом-инструктором в политической полиции диктатора Салазара. Папка лежала на полке с табличкой «Профессионалы». Домашний адрес: улица Пэс, 18, квартира 3, левая сторона.
Я сразу же позвонил по телефону. Это был пансион.
Там не помнили человека с такой фамилией. В этом пансионе всегда останавливалось много португальцев.
Оставив администратору свой телефон, я вышел на улицу с намерением поужинать. Почему португалец не убил меня? Это трудно было объяснить. Он профессионал, а профессионалы не оставляют свидетелей. Он мог расправиться со мной как с Ванессой, но что-то ему помешало. Что-то или кто-то. Но кто? Паулино?
Над зданием, где располагалась кондитерская \"Пастелерия Мальоркина\", уже зажглась реклама. Ортенсия, мать Кристины, улыбалась, держа в руках дешевую банку рубленого мяса фирмы Фуэнтес.
Я повернул назад и пошел по направлению к улице Эспос-и-Мина. Какие-то подозрительные личности посмотрели на меня и отвернулись. На улице кипела жизнь.
Бар «Дунай» был переполнен.
— Твой столик, Тони? — спросил племянник хозяина Антонио. Он все больше толстел и багровел.
— Да, и налей мне «морилес». Что у вас на ужин?
— Пальчики оближешь, — ответил Антонио, — рубленое мясо, ты такого не пробовал.
— Ни в коем случае. Давай лучше яичницу с помидорами.
25
Фаустино, швейцар клуба «Нью-Рапсодия», стоял у входа, опершись о косяк, и что-то внушал с недовольным видом низенькому горбатому мужчине, все время кивавшему головой в знак согласия. Создавалось впечатление, что швейцар сообщает ему нечто очень важное.
Фаустино и сам был невысокого роста, худой, но мускулистый, с мутными глазами и темными мешками под ними. Он укладывал волосы с помощью мокрой расчески и носил длинные бакенбарды, доходившие до подбородка.
Поговаривали, что он сутенер и живет за счет двух женщин, одна из которых его сестра.
После каждого слова Фаустино забывал закрыть рот.
Увидев меня, он так и остался стоять с открытым ртом.
Зато горбун весь сжался и стал совсем маленьким. У него было длинное, заостренное книзу лицо. Разговаривая, он не поднимал глаз, но при этом все время улыбался. У него была кличка Шанхайский горбун, но все звали его просто Шанхай.
— Привет, Шанхай, — сказал я, раскуривая сигару. — Давно гуляешь на свободе?
Горбун работал в паре с одним «домушником». Он проникал в квартиру через маленькие окошки или шахту лифта. В полиции говорили, что он не человек, а обезьяна. Чтобы вскарабкаться на гладкую стену, ему достаточно было снять туфли. Сейчас Шанхай выглядел постаревшим и каким-то побитым.
— Скоро будет три месяца, шеф, — ответил он, не поднимая глаз.
— Мы тут толкуем о том, как бы ему поставить на улице лоток с сигаретами и обслуживать наших клиентов. Но Антонио на это смотрит косо, пояснил Фаустино.
— У меня есть разрешение. Хотите посмотреть? — Он начал шарить в карманах.
— Не надо. Я уже не служу в полиции.
— Он здесь никому не мешает, но ты же знаешь Антонио, вобьет себе в голову…
Шанхай поднял глаза и посмотрел на меня влажным взглядом.
— Вы уже не начальник? — спросил он мягким голосом.
— Я ушел из полиции.
— Я и не знал.
— Вот так-то, Шанхай.
Он вытер длинными костлявыми пальцами рот и вздрогнул, как если бы его свела судорога.
— Знаете, сеньор Тони… мне неудобно беспокоить вас, но если вы уломаете дона Антонио, я буду давать вам каждый день пачку американских сигарет.
— Посмотрите на этого Ротшильда! — воскликнул Фаустино. — Не дури, парень. Будешь раздавать всем американские сигареты, разоришься, не начав торговлю.
— Сеньор Тони — особая статья, дон Фаустино. Вы не беспокойтесь, на вашу долю тоже хватит.
— Ты хоть понимаешь, во что тебе станут три пачки сигарет в день?
Огни клуба «Нью-Рапсодия» рассыпались веселыми искрами по улице Десенганьо, освещая витрину с фотографиями участников представления и афишу, сообщавшую, что по пятницам будет разыгрываться честь оплатить ужин примадонны. Ее звали Патриция, на фотографии она сидела на стуле совершенно обнаженная, в огромной ковбойской шляпе, надвинутой на глаза, прижимая к груди гитару. Подпись гласила: \"От Лас-Вегаса до Мадрида\".
Патриция — ее настоящее имя, и она действительно была американкой из штата Юта, но последние двадцать лет жила в Мадриде, в мансарде над баром «Корнишоны». Все звали ее Патри, а девочки из клуба — Бляюта.
Я несколько раз видел ее номер, и он показался мне довольно экзотичным. Выступления Патриции придавали клубу определенный шик.
Раздавив окурок сигары, я направился к входу. Судя по доносившейся через закрытые двери музыке, Лола заканчивала исполнение самбы. Фаустино и Шанхай продолжали обсуждать интересовавшую их тему.
Я уже собирался раздвинуть портьеры и войти в зал, но в этот момент меня догнал горбун и крепко сжал локоть.
— Сеньор Тони… — он запыхался и тяжело дышал, — сделайте так, чтобы дон Антонио позволил мне торговать сигаретами у входа.
Я не ответил ни да, ни нет, но он не отпускал меня, пока я наконец не вошел в зал. В нос ударил знакомый запах плохо проветриваемого помещения, пота и дыма, напомнивший о тех временах, когда я приходил сюда каждый вечер на выступления Лолы.
Когда-то здесь было очень светло, уютно и, я бы даже сказал, приятно. На стенах красовались рисунки с пальмами и мулатками, красная обивка кресел перекликалась с костюмами девушек из кордебалета. Сюда захаживали повеселиться богатые повесы с маленькими усиками, спекулянты, важные чиновники. Тогда клуб назывался просто «Рапсодия».
Но новый хозяин клуба Антонио все переделал в соответствии со своими представлениями о шике и оригинальности. В результате получилось нечто среднее между фойе провинциального театра и кафе, расположенным на обочине шоссе.
Шесть артистов состояли в штате, две девушки работали по контракту: Жемчужина Бразилии и Патри, которая уже пятнадцать лет жила с Антонио.
В зале было десятка полтора мужчин. Они не очень громко разговаривали и смеялись. За пустой стойкой стояли Антонио и старый официант по имени Сеспедес, служивший некогда в военной жандармерии и уволенный за связь с контрабандистами, промышлявшими в Испании «честерфильдом».
Выступал знаменитый Рокки Болеро в своем неизменном сером двубортном костюме. Он пел\"… я увидел тебя и безумно влюбился…\", закатывая глаза и жестикулируя.
Рокки Болеро исполнял в свое время песни протеста. В новом амплуа он мне нравился больше, никто лучше него не пел болеро.
Я облокотился на стойку, и ко мне сразу же подошел Антонио, высокий грузный мужчина, не производивший тем не менее впечатления толстого человека. Он носил такой ровный прямой пробор, что провести его можно было только с помощью линейки. Пухлые щечки напоминали детскую попку.
— Смотри, кто к нам пришел, — сказал он, проводя по стойке салфеткой. — Налить тебе что-нибудь?
— Джин с тоником, но только тот, что ты держишь для друзей. Боюсь ослепнуть или стать паралитиком.
— Вечно ты со своими шуточками, юморист.
Он налил мне джина из бутылки с этикеткой «гордоне». Я отпил глоток этой отравы и отодвинул стакан.
Антонио прищурил глаза.
— Никто еще не умер, что ты из себя строишь.
— Правильно, они не умирают, их разбивает паралич.
Волоча ноги, подошел Сеспедес, поставил на стойку другую бутылку с точно такой же этикеткой, деликатно кашлянул и удалился. Антонио притворно вздохнул и спрятал мой недопитый стакан под прилавок. У таких, как он, ничего даром не пропадает. Потом вытащил еще один стакан со льдом и налил из новой бутылки. Я причмокнул языком и помахал Сеспедесу рукой.
— Теперь доволен? — спросил Антонио.
— Да.
— За этот джин тебе придется заплатить, а тем я тебя угощал.
— В любом случае я бы заплатил, Антонио. Кстати, ты не знаешь, как зовут нового комиссара полиции вашего района?
— Сентено, Хулиан Сентено.
— Он мой друг, ты в курсе?
— Да.
Он снова протер стойку, хотя она была совершенно чистой. Глазки его сузились. Я отпил еще глоток.
— У меня к тебе просьба.
— Все, что могу…
— Там у входа стоит мой приятель, его зовут Шанхай.
Ему бы хотелось поставить табачный лоток у входа в твое заведение. Кажется, ты против?
— Не говори мне об этом мерзком горбуне! Многие клиенты, подходя к дверям, спохватываются, что забыли дома сигареты. Если они будут покупать у него, я понесу большие убытки. Ни в коем случае, пошел он к черту!
— Очень жаль, Антонио. Твои служащие не имеют социального обеспечения, ты закрываешь заведение на три часа позже, чем положено, и не выполняешь элементарные правила пожарной безопасности, даже для виду не держишь какой-нибудь плохонький огнетушитель.
Я отпил еще глоток. Лола должна была уже заметить меня. Антонио продолжал вытирать стойку. Потом поднял глаза.
— И ты это сделаешь? Ты?
Я улыбнулся.
— Хочешь убедиться?
— Ты мне за это заплатишь.
— Шанхай не подорвет твою торговлю.
Я положил на стойку пятьсот песет и в этот момент услышал позади стук каблучков.
— Ты уже уходишь? — спросила Лола.
Черные шелковистые волосы, перехваченные зеленой лентой, доходили ей до пояса. Декольтированное платье было такого же цвета, как лента. Кожа на груди была упругой, эластичной, от нее исходил нежный аромат лимона, ее любимых духов, смешанный с каким-то легким запахом кислого молока. Кристина была худой, мускулистой, с маленькой грудью. У Лолы была идеальная фигура, такой фигуре могла позавидовать любая женщина.
— Выпей что-нибудь, Лола, — предложил я.
— Ментоловый со льдом, Антонио, — попросила она.
Антонио пошел колоть лед.
— Зачем ты пришел. Тони? — Она облокотилась на стойку рядом со мной, потом подняла руки, чтобы откинуть спадавшие на лоб волосы.
Спокойно смотреть на это я не могу. Лола не брила волосы под мышками, она их подрезала, а я с четырнадцати лет при виде женщины с закинутыми за голову руками начинаю ощущать признаки тахикардии. Чуть-чуть отодвинувшись от нее, я взял со стойки пятьсот песет.
— Ты мне не ответил, — Тони. Зачем ты пришел?
— Сам не знаю.
— Не знаешь?
— Думаю, что нет.
— Я работаю в этом притоне последнюю неделю. Через три дня уезжаю. Мягкая улыбка слегка тронула ее губы. — Репетирую очень хорошее шоу.
Подошел Антонио со стаканом зеленого ликера, в котором плавал мелко нарубленный лед. Его кривая улыбочка давала понять, что он в курсе наших с Лолой дел.
— Налей еще джину.
Он пошарил под прилавком и вытащил тот самый стакан.
— Ладно, — сказал я и отпил глоток. Лола потягивала ментоловый ликер.
— Сейчас он тебе уже кажется хорошим, а? — спросил Антонио.
— Исчезни, у нас личный разговор.
— Исчезаю, — ответил он и ушел. Ситуация его явно развлекала.
— Знаешь, после шоу я хочу попробовать себя в театре, в комедии например. Беру уроки дикции и мастерства у одного очень умного и элегантного молодого человека. Талантливый парень, его зовут Гильермо Эрас. Не слыхал?
— Нет.
— Он директор крупного театра.
— Очень рад.
— Тебе все равно, хочу я стать актрисой или не хочу.
Тебя такие вопросы никогда не волновали, Тони. А ведь я всегда мечтала быть актрисой, с самого детства.
— А твой новый импресарио тоже дает тебе уроки?
— Совсем не остроумно. Тони. Ты всегда считаешь себя очень остроумным. Можешь смеяться над ним сколько хочешь, но он меня действительно любит. И мы скоро поженимся. Он серьезный, солидный человек, а ты кто? Никто. Голодранец, вот ты кто.
— У вас уже есть квартира?
— Да, и квартира есть.
Она отпила еще глоток,
— Что ж, в добрый час.
— Почему мы должны обижаться друг на друга? Почему ты не как все люди? У нас с тобой все было прекрасно, ты был… Но мне нужно другое… Знаешь, сколько мне пет?
— Тридцать пять.
Она нежно улыбнулась.
— Сорок.
— Мне ты говорила, что тридцать пять.
— Мне сорок лет, я хочу иметь детей, дом с садиком и человека, который бы меня уважал… я хочу гулять с сыном в парке, кормить его сладостями, ожидать у дверей колледжа, когда он подрастет. Ты думаешь, есть такая женщина, которой все это было бы по душе? — Она обвела рукой зал.
Я посмотрел вокруг. Вошли еще двое мужчин с небрежно повязанными галстуками и сели за столик в углу.
Мануэпа, болтавшая за другим столиком с тремя женщинами, которых я со своего места у стойки разглядеть не мог, встала и подошла, улыбаясь, к новым клиентам. Рокки Болеро пел \"Если бы я встретил родную душу\".
— Ты что, думаешь, есть женщина, которой бы это нравилось? Выходить полуголой на сцену перед всеми этими мужчинами, которые смотрят на тебя маслеными глазками, возбуждаются, а потом приглашают выпить? И это жизнь. Тони? Брось. Меня тошнит от всех мужчин. Вы совсем не понимаете, что нужно женщине, о чем она думает, чего хочет.
— То ты говорила о театре, сейчас уже речь идет о доме с садиком.
— Ты никогда ничего не поймешь, Тони.
— Но ты уже не в том возрасте, когда рожают детей.
— Вот как! Ты так думаешь… Ну так вот что я тебе скажу: моя мама родила Густавито в пятьдесят два года. В конце концов, мне все равно, я могу и усыновить ребенка.
Не знаю, зачем я тебе все это рассказываю.
Подошел Антонио. До этого он обслуживал у другого конца стойки трех мужчин, непрерывно хлопавших друг друга по спине. Один из них, в маленьких круглых очках, был лысым и с животиком.
— Лола, тебе не хочется немного поработать? Или ты намерена весь вечер трепать языком?
— Иду. — Она положила руку мне на плечо, потом нежно погладила волосы за ухом. Взгляд ее блуждал далеко. — Трусики той девушки были очень красивыми и дорогими… она их покупала в Париже… Может быть, это у тебя серьезно. Ты ее любишь?
— Ты читаешь слишком много дешевых романов.
— Вот как? Если бы она была тебе безразлична, ты бы не позволил мне уйти в тот раз. Значит, это не просто так, что-то с тобой произошло. Женщина сразу замечает такие вещи. Сколько времени прошло, а ты только сегодня выбрался меня проведать. Она красивая?
— Да, красивая. Но совсем на тебя не похожа.
— Все женщины друг на друга не похожи.
Она резко убрала руку с моих волос и поправила платье. Потом вздохнула и бросила взгляд на мужчин, сидевших за стойкой.
— Ладно, пора работать, — сказала она. — Так и быть, пусть они меня немного пощупают.
— Слава богу, — обрадовался Антонио. — Я даже растрогался. Вы не поцелуетесь на прощание, детки?
Лола посмотрела мне прямо в глаза, не обращая на Антонио никакого внимания.
— У меня лежат твои вещи. Тони, я их не стала выбрасывать. Приходи, когда хочешь, за ними. Мы всегда…
всегда будем друзьями, ладно?
— Ладно. Я знал, что ты не выбросишь мое барахло.
Массимилиано Вирджилио
Ты хорошая девочка, Лола. Лучшая из всех… я…
— Молчи… не надо ничего говорить… Пока. Счастливо тебе. Тони.
Американец
— И тебе тоже. — Я залпом выпил отраву, которую Антонио называл джином, и посмотрел вслед Лоле, направлявшейся к трем мужчинам у стойки. Они раздвинулись и усадили ее в середину. Смех стал громче. Она прижалась к одному из них. Ее грудь, обтянутая зеленым шелком, четко вырисовывалась на фоне его пиджака.
Посвящается моим друзьям и их вечной молодости
— Очень трогательно. Тони. Я с трудом сдерживаю рыдания. Тебе бы на телевидении работать.
Под покровом ночи он вышел к реке, волоча за собой тело. Над каменистой тропой, вившейся меж чахлых кустов, стоял запах крови – она сочилась, как чернила из опрокинутой склянки.
— Антонио, — сказал я, — нагнись-ка ко мне на минуточку.
Идти становилось все труднее, пришлось взвалить труп на плечи, испачкав при этом лицо и руки. Из последних сил взобравшись на невысокий холм, он опустил мертвеца на землю, поддерживая ему голову, будто младенцу в колыбели.
Он перегнулся через стойку. От него пахло дешевым одеколоном. Я тоже нагнулся, как будто собирался сказать ему что-то на ухо. Потом схватил за узел галстука и резко рванул вниз. Он издал какой-то утробный звук.
Огляделся. Сердце бешено колотилось. Река казалась черной неподвижной линией.
Видно было, что он задыхается.
Он взял лопату и принялся копать. Мозоли саднили. Чем глубже он погружался, тем более влажной и рыхлой становилась земля. Запахло свежестью.
— Слушай внимательно, повторять я не стану.
Лео опустил труп в яму и закопал ее, так что не осталось и следа вторжения. Вытер руки. Расскажи ему все, выживи и расскажи. Губы его тронула улыбка. Синие глаза сверкнули в окутавшей долину непроницаемой тьме, словно через его тело прошел электрический разряд и на миг он стал проводником появившейся откуда-то издалека и исчезнувшей где-то вдалеке энергии. Лео был счастлив.
Он попытался освободиться, но я держал крепко. Его поросячье лицо стало пурпурным.
На этот раз он сотворил магию собственными руками: предал тело земле, чтобы сделать все тайное явным.Биржевой зал
— Шанхай поставит лоток у входа в твое заведение. Не слышу ответа.
1984–1991
— Ты с… аггг-агг, ты меня задушишь…
Детство – это несдержанное обещание.
Кен Хилл
— Да или нет?
— Да… да.
Американец. В то время его еще так не называли, для всех он был просто сопляком, который целыми днями шатается по улицам, единственным восьмилетним воспитанником «Детской улыбки», кого никто не провожал. Остальных обычно приводили родители и бабушки или привозил дон Мими, в чьем микроавтобусе – рассаднике микробов, где воняло грязными носками, – я каждый день добирался из дома на занятия и обратно.
Иногда я видел краем глаза, как он идет по тротуару – голова опущена, за плечами рюкзак, – и завидовал: мне такая свобода даже не снилась. Грабители, наркоманы и насильники только и ждали, как бы совершить с нами что-то из того, о чем родители рассказывали в жутких подробностях, но Лео они почему-то не трогали.
Я резко отпустил галстук, и Антонио свалился на спину. Он сразу же схватился руками за горло и стал его растирать. У Сеспедеса в глазах блеснули странные огоньки, выражавшие удовлетворение.
В его присутствии все вели себя как-то странно. Воспитатели, например, делали вид, что не замечают его. При появлении Лео все замолкали. На перемене дети высыпали в сад – на заасфальтированную площадку, окруженную чахлыми раскидистыми деревцами, и разделялись на группы, словно заключенные во время прогулки. Если поблизости оказывался Лео, очередь на качели молча перестраивалась, пропуская его вперед.
Я вышел из «Нью-Рапсодии». За спиной у меня звучал смех Лолы. Естественный смех, бархатистый, красивый.
И все прекрасно знали почему.
Смех человека, еще не разучившегося смеяться.
Устроившись в Банк Неаполя, мой отец получил назначение в Бари. Выбирать ему не приходилось: все, кто прошел отбор, должны были отработать не менее двух лет вдали от центрального офиса. Обычно новички неаполитанцы попадали в Рим или Бари на должность младшего помощника кассира – низшую ступень в карьере любого банковского служащего, а через двадцать четыре месяца, после подачи нужного прошения, начиналось утомительное хождение по мукам, в конце которого их ожидало возвращение домой. У моего отца этот путь занял десять лет.
26
И вот в конце августа 1984 года Эдуардо вошел в наш дом на виа Спарано и сказал, чтобы мы садились в «фиат-127», который он за пару лет до того купил в рассрочку. Залезая в машину, я, кажется, спросил в растерянности:
– Куда мы едем?
Свет неоновой рекламы, наверно, падал ему прямо в лицо, потому что глаза у него слезились.
– Домой, – тихо ответила мама. – В Неаполь.
— Вы в этом уверены, шеф?
– Разве наш дом не здесь?
— Да, — ответил я.
– Нет, – отрезал отец. – Это чистилище.
— И я не должен буду давать ему пачку сигарет каждый день?
Вскоре мы уже ехали по автостраде на запад, и я как будто перенесся в вестерн с его унылыми желтыми прериями. На глаза наворачивались слезы. В шесть лет я оказался в абсурдном положении – эмигрировал в город, где я родился и где никогда не бывал.
— Никаких пачек сигарет, Шанхай. Ни Антонио, ни Фаустино.
Пока мы ехали, то есть почти три часа, отец только и делал, что крутил колесико радиоприемника и болтал без умолку о том, что он сможет купить, когда получит прибавку к зарплате. При переезде оклад автоматически увеличивался.
Швейцар, ковырявший зуб ногтем мизинца, всполошился.
– Завтра внесу аванс за «альфасуд». Хочу кремовую. Эта колымага мне осточертела, каждый раз при обгоне я призываю на помощь Всевышнего! Что скажешь, Нана?
— Ты чего лезешь не в свое дело, умник? Кто ты такой, чтобы указывать Шанхаю? Ты уже не служишь в полиции, так что не вмешивайся не в свое дело, давай мотай отсюда.
Моя мать рассеянно кивнула, глядя в окно на дорогу. Когда он приобретал что-то для себя, она рассчитывала на равноценный подарок. «Альфасуд» для отца означал бы полное мамино право на «Скаволини» – кухню ее мечты. Их брак основывался на вещах, и в словах не было особой нужды.
— Что ты сказал, Фаустино? Я плохо расслышал. Повтори еще раз.