— Какое красивое место! — воскликнула Соледад. — Никогда не была здесь.
— Лучшая из площадей, на мой взгляд. Видишь выбоины на стене? — Он указал на фасад церкви. — Здесь казнили тех, кто верил в свободу, как мой отец. Это следы картечи.
— Представляю, как ты горевал о его гибели...
— Сразу после того, как потерял тебя... да уж. Но пойдем, я всегда мечтал сделать одну вещь.
Жоан подвел ее к каменному бассейну и, намочив пальцы в воде, оросил лоб Соледад.
— Соледад Урданета, властью, данной мне любовью, нарекаю тебя моей навеки, во имя Отца, Сына и Святого Духа...
— Аминь, — подхватила она.
— Выходи за меня замуж.
Наплыв чувств, отразившийся на залитом водой и слезами лице Соледад, помешал ей ответить.
— Моя воздушная фея...
— Я люблю тебя, Жоан Дольгут. Люблю всей своей старой душой, всем усталым сердцем.
Жоан наклонился поцеловать ее.
— У меня, должно быть, вкус старости...
— Вина, — поправил он. — Долголетней выдержки... Их губы слились в простом и древнем как мир ритуале.
Поцелуй имел вкус изюма и свежих слив, сочных яблок и горячего шоколада, спелых вишен и клубничного мороженого. Вкус всех яств земли, вкус торжества, вкус жизни. Он питал изголодавшиеся души, возвращал потерянные годы.
Начался дождь, но они продолжали целоваться, пока не промокли до нитки. Они чувствовали себя юными, свободными, обезумевшими от любви под ночным ливнем... А что, если пойти теперь гулять? А если спеть хором? А если разбудить всех жителей района и рассказать, как они счастливы?
— Потанцуем? — Не обращая внимания на протесты ноющих костей, Жоан обхватил Соледад за талию и начал напевать ей на ушко.
— Не уверена, что помню, как это делается. — Соледад обняла его за шею.
— Просто ни о чем не думай.
Она закрыла глаза и закружилась с ним в танце. Голос Жоана превратился в целый оркестр, где соло на фортепиано исполняли капли дождя.
В эту ночь оба не спали; оба, каждый у себя, мечтали о том, как они заживут вместе. Музыка не умолкала, сопровождая их грезы наяву.
Они сделались единым существом. По утрам встречались у Жоана в Борне и расставались только поздно вечером, скрываясь от посторонних глаз, и в особенности от Кончиты Маредедеу, неусыпно следящей за каждым шагом всех соседей.
Вскоре они открыли для себя одно из величайших чудес любви — разделять стол, преподнося друг другу национальные деликатесы. Иногда Соледад приходила, нагруженная сумками, с рынка и поцелуями выгоняла Жоана из кухни, чтобы потом побаловать его супом ахиако, санкочо или пирожками по особому колумбийскому рецепту. А порой он угощал ее каталонскими блюдами, такими как эскуделья или свиные колбаски с белой фасолью, заставлявшие ее жмуриться от удовольствия. Когда позволяли средства, они приглашали в ресторанчик «Ла Фонда Антиокенья» Клеменсию Риваденейру, которую попросили быть посаженой матерью на свадьбе; там Жоан всерьез пристрастился к бандеха пайса, любимому блюду Соледад и Клеменсии.
С течением времени они заполняли пробелы прошлого, часами рассказывали друг другу о своей жизни, обмениваясь целомудренными ласками. Из выстраданных фраз сплеталась повесть о страданиях двух людей. Жоан рассказал о разговоре с ее отцом в «Карлтоне», она — о насильственном карантине в номере. Он — о своих безответных письмах, об отчаянии и напрасном ожидании, она — о его фотографии, об одиночестве и безысходности. Он — о своем злополучном путешествии через океан в Колумбию, она — о страхе перед отцом. Он — о Ниньо Сулае, о Нью-Йорке, о безбилетном плавании, она — о пустоте будней, о разрыве с кузиной Пубенсой, об угрозе монастыря. Он — о тюрьме в Картахене, о своем побеге, о речном пароходе, о знакомстве по пути со студентом, которого много лет спустя он узнал, увидев фото нобелевского лауреата. Она — о том, как отпугивала претендентов на ее руку, которых каждую неделю приводил в дом отец. Он — о прибытии в Боготу, о ночном холоде и позорном изгнании, о незабываемой сцене, когда она шла к нему, а его уводили в наручниках как вора. Жоан описал свое возвращение в Барселону, свою боль, поиски работы, черную тоску, когда выяснилось, что он снова потерял ее; свадьбу с Трини, рождение сына, встречу в универмаге и свое смятение, и ревность, и ночной уход из дома. Говорил он и о рождении мертвой дочки, о смерти жены, об отречении Андреу, о долгих годах, прошедших среди деревянных опилок и стружек... А напоследок поведал о воссоединении со своим «Бёзендорфером», роялем мадам Тету, и о чудесном обнаружении ее послания на обратной стороне «фа».
— Как будто альбом нашей жизни листаем... Жоан, а ты никогда не задавался вопросом, что будет после нас?
— Прекрасный закат. Великое таинство, когда, достигнув самой глубины, погружаешься в ничто, которое есть все.
— А куда денутся воспоминания о том, что мы пережили вместе?
— Ты когда-нибудь видела, как умирает роза? Тихо опадают лепестки, капли красного шелка и слез орошают землю... Потом появляется зеленый бутон, и та же роза заново расцветает в новой розе. Ничто не исчезает, моя воздушная фея. И мы не исчезнем, даже когда нас уже не будет на земле.
— Ты боишься смерти?
— Нет, ведь я, кажется, почти всю жизнь был мертв. А ты?
— Теперь, когда я тебя нашла, не боюсь. Я боялась умереть, так и не увидев тебя снова.
Во взгляде Жоана светилась нежность.
— А я боюсь одного: сломаться в твоих объятиях. У меня уж не кости, а одно название.
— Обещаю не обнимать тебя слишком крепко.
— Вот еще! Это будет самая сладостная боль... — Он притянул ее к себе.
— Тогда давай оставим разговоры о смерти и поговорим о жизни.
Жоан Дольгут встал.
— Закрой глаза и жди меня, — попросил он, ушел в спальню, принес оттуда что-то и спрятал в клавиатуре рояля.
Затем взял Соледад за руку, подвел к инструменту, усадил и позволил открыть глаза. Когда он снова поднял крышку, в отверстии на месте недостающей клавиши что-то блестело. Кольцо.
— Это настоящее. Я всегда знал, что однажды смогу подарить его тебе.
— Какая прелесть!
— Подожди.
Жоан пальцами Соледад сыграл гамму, надев ей на палец колечко с маленьким бриллиантом.
— А клавиша? Не пора ли вернуть ее роялю, Жоан?
— Пока рано. Я сделаю это после свадьбы. Старческие причуды... Хочу до конца увериться в том, что все это мне не снится.
— Что мне сделать, чтобы убедить тебя?
— Давай начнем свадебные приготовления.
На улицах под радостные крики взрывались петарды. Искусственные огни переливами всех красок расцвечивали небо над городом. Через окна палаты, где лежала Аврора Вильямари, доносились отзвуки чужого веселья. Map была с ней. Она попросила разрешения провести с матерью ночь на Рождество Иоанна Предтечи, и администрация больницы согласилась. Все глубоко сочувствовали этой хрупкой девочке с железной волей.
— Мама, я здесь. Ты мне нужна позарез, мамочка. Что со мной будет без тебя? — Она нежно перебирала волосы Авроры. — Подружки мне говорят, что ты уже не живая, но я им не верю. Ты же дышишь! Где ты прячешься, а? Какой сон тебя держит в плену?
Аврора чувствовала чистый аромат дочери, ее мягкие прикосновения. Почему не получается открыть глаза? «ПРОДОЛЖАЙ, ДОЧЕНЬКА. НЕ УБИРАЙ СВОИ ВОЛШЕБНЫЕ РУКИ».
Map гладила ее плечи.
— Мама, я сегодня звонила в Текнон, спрашивала про твоего друга Андреу. Ему очень плохо, мама. Мне сказали, что у него была остановка сердца, поэтому его перевели обратно в реанимацию.
«АНДРЕУ... НЕТ!!! НЕ УМИРАЙ, ПОДОЖДИ МЕНЯ...»
«MAP, ДОЧЕНЬКА, ПОМОГИ МНЕ».
Map показалось, что неподвижная рука чуть дернулась.
— Мама?! Ты пошевелилась? Ты просыпаешься?
«ГОВОРИ, ГОВОРИ СО МНОЙ, MAP. НЕ ДАЙ МНЕ УЙТИ, Я БОЛЬШЕ НЕ ХОЧУ СПАТЬ... НЕ ХОЧУ УХОДИТЬ...»
— Давай, мамочка. Обопрись на меня. Держись крепче. Как я за тебя держалась, когда была в тебе, а ты давала мне все. Теперь моя очередь вытаскивать тебя на свет. Я тебе помогу, не бойся, мама... Отталкивайся сильнее, разорви тьму, мама... Еще раз, как тогда, когда ты родилась... Я с тобой, выбирайся оттуда... Тебя ждет жизнь, мама. Я тебя жду...
Рука Авроры снова дрогнула. Map ощутила слабое нажатие.
— Не останавливайся, мамочка. У тебя получается, дыши глубже... Я люблю тебя, мама, очень люблю.
«ИДУ, ДЕВОЧКА МОЯ».
— Map...
Она услышала голос матери. Аврора вернулась. Map покрыла ее лицо поцелуями и слезами. Теплые капли падали на сомкнутые веки.
— Map... моя храбрая девочка.
Аврора с трудом открыла глаза. И тут же ее ослепила яркая вспышка света. В ночном небе за окном расцветали красные розы фейерверков.
Map раздвинула занавески.
— Смотри, мама... само небо празднует твое возвращение.
— Не позволяй мне уснуть... — Аврора вцепилась в руку дочери.
— Еще чего! Ты уже на всю жизнь выспалась, мамочка! Мне нужно столько тебе рассказать!
Медсестры слышали голос девочки, но сначала думали, что она, как обычно, разговаривает сама. Лишь некоторое время спустя до них дошло, что случилось чудо, и они вызвали дежурного невропатолога. Пациентка подверглась тщательному обследованию. Диагноз гласил: мозг функционирует нормально, сознание вернулось полностью, но атрофия мышц зашла очень далеко. Выздоровление будет медленным. Потребуется длительный курс физиотерапии, безграничное терпение и вся любовь близких — тогда, вероятно, через месяц она встанет на ноги. В любом случае, пути назад нет. Аврора поправится.
После усердных поисков Борха наконец держал в руках осиротевшую клавишу «Бёзендорфера». Дедушка спрятал ее под роялем, под одной из дощечек паркетного пола, и ему пришлось немало потрудиться, чтобы выяснить, под какой именно. Клавиша была завернута в красную ткань, как фамильная драгоценность, и надпись на обратной стороне глубоко тронула мальчика.
Я здесь.
Я никуда не уехала.
До тебя меня не было.
После же... есть только мы.
Жоан и Соледад.
Июль, 1939 г.
Перечитывая послание, он думал о девочке в джинсах и красном свитере; ее образ до сих пор его преследовал. Он про себя повторил первую фразу: «Я здесь. Я никуда не уехала...» Вот уж точно. Она была с ним. Воспоминание о прелестной незнакомке не только не желало уходить, но с каждым днем становилось настойчивее. Неужели правда, что существует любовь с первого взгляда? Это чистое, свежее личико путало его мысли; он не мог ни учиться, ни спать, ни есть. Если друзья узнают, что он околдован мимолетной встречей с неизвестной девчонкой, со свету сживут насмешками. Фортепиано и девочка были его самыми сокровенными секретами.
Дедушка в своем письме говорил ему:
Только любовь может спасти этот рояль.
Если ты чувствуешь, как душа мечется по телу в поисках выхода, если сердце колотится у тебя в горле и ты задыхаешься от восторга, если тебя переполняет уверенность в том, что ты жив и избран для счастья, значит, ты встретил любовь. И тогда — не медли. Возвращайся в этот дом и отыщи под роялем, под паркетной дощечкой, недостающую клавишу «фа», ноту любви. Поставь ее на место и сыграй для меня Tristesse Шопена. Я всегда буду с тобой.
Мое наследство — любовь.
А если попытаться ее вставить? Можно ли назвать любовью то, что он чувствует? Несомненно. Все симптомы налицо. Ну почему он с ней не заговорил? Вдруг, если клавиша вернется в рояль, то и девочка вернется к нему? Что за вздор лезет в голову... Но если дедушка прав, рояль и любовь — одно?
Борха отодвинул инструменты, поднялся с пола и, откинув крышку над корпусом, принялся за работу. Он внимательно изучил механизм, провозился с ним несколько минут, и клавиша встала на место как положено. Попробовал ее: фа-фа-фа — вибрировал чистый звук. Мальчик сел за клавиатуру и сыграл полную гамму: до-ре-ми-фа-соль-ля-си-до... Водопадом окатила его какая-то новая, доселе неведомая радость.
Он, почти не знавший родительской любви, вечно заваленный только грудами вещей, давно привыкший к пустоте внутри, сейчас, ничего не имея, чувствовал себя цельным и полным смысла. Игра на этом рояле совершенно бесплатно дарила ощущение чьих-то теплых объятий, чьей-то любви и заботы. Его руки летали над клавишами, одержимые властью гармонии. Не они извлекали мелодию — гостиную заполняла мягкая сила древнего чувства, полученного в наследство. Дедушка был рядом, в нем самом, вокруг него.
Борха не стал сопротивляться. Из рояля лились звуки, источающие аромат роз, — TristesseШопена. Он никогда не исполнял этого произведения, но оказалось, пальцы знают его наизусть, будто с рождения ничего другого не делали. Необъяснимо... ну и пусть! Чего ради в самом деле нужно всему искать объяснение?
Соната под его пальцами достигла апогея. От ее красоты захватывало дух. Играет ли он в память о дедушке? Или сам Жоан Дольгут играет для него?
Борха понял, что готов. Теперь он должен сыграть для отца, даже если это будет последнее, что он сделает. После остановки сердца врачи давали отрицательные прогнозы. Состояние Андреу постепенно ухудшалось. Кроме прочего, инфекция, занесенная во время трахеотомии, еще больше ослабила его легкие, а на истощенном теле намечались пролежни от слишком долгого пребывания в постели.
Борха позвонил Перу Сарда:
— Дедушка, я готов сказать, чего тогда хотел попросить, помнишь? Можно к тебе зайти?
— Тебе не обязательно звонить и спрашивать позволения. Я всегда в твоем распоряжении и всегда помогу, чем смогу. Где ты пропадаешь? Приходи к нам ужинать. Мы с бабушкой по тебе соскучились.
После ужина Борха, уединившись с дедом, изложил ему свой план. Перу затея внука показалась сущим вздором, однако он не хотел его разочаровывать. Он безмерно сочувствовал мальчишке и с радостью исполнил бы любую его прихоть.
— Конечно, я все устрою. И кстати, скоро нам пора будет поговорить о твоем будущем. Ты нужен мне в компании, мой мальчик. Уверен, ты справишься не хуже отца. Обсудим, куда тебя отправить учиться. Сколько лет тебе осталось до окончания колледжа?
— Дедушка... только не сердись. Я хочу быть пианистом. Даже папа в конце концов меня понял.
— Ты еще слишком молод, чтобы разбираться в таких вещах. Это может стать отличным хобби, но никак не профессией, Борха. — Пер обнял внука. — Не волнуйся. Когда повзрослеешь, сам придешь к тому же выводу, вот увидишь.
Аврора изводилась от беспокойства, рвалась ехать к Андреу, но врачи пока не разрешали. Сеансы физиотерапии и упражнения способствовали прогрессу, но передвигаться самостоятельно она еще не могла. Разрез от трахеостомы зарубцевался, и в целом она чувствовала себя неплохо. Ее уже перевезли на бульвар Колом, где дочь хлопотала вокруг нее круглые сутки. Нежная забота Map была лучшим лекарством. За месяцы больничной вахты ее малышка повзрослела и превратилась в прекрасную девушку, разумную, необыкновенно чуткую. Она часто пела для матери: ее ангельский голос обладал двойной силой — разбивать стекло и склеивать душу.
Иногда Аврору ошеломлял поток воспоминаний — не то правдивых, не то ложных. Маленькие вспышки: например, голос, читающий ей письмо, много писем, одно другого красивее... Кто такая «воздушная фея»? С ней был Жоан Дольгут? Или Андреу? Или Борха? Не навещал ли ее Борха в больнице? Кажется, он сидел у ее кровати. А инспектор Ульяда? Он-то тут при чем, почему она его вспомнила? А фотография на тумбочке? И письма? Откуда они взялись?
Врач объяснял, что она будет еще некоторое время вспоминать какие-то обрывки, отдельные детали, из которых потом сложится полная картина. Но, пока этого не произошло, ее крайне беспокоил вопрос, где на самом деле находилось ее сознание в течение шести месяцев комы.
— Map, я больше не могу ждать. Завтра 24 июля.
— Но ты же еще не ходишь... К тому же врач говорит, что у тебя сильно понижен иммунитет.
— Мне надо ехать.
— Очень его любишь, да? Можешь не отвечать, мамочка, я сама знаю. Никогда не видела тебя такой счастливой, как в тот день, когда ты с ним... на свидание ходила.
— Прости. Я должна была рассказать тебе.
— А ты и рассказала. Глазами. Ты же прихорашивалась перед зеркалом! Ты, никогда не придававшая значения нарядам, смотрела на меня, ища одобрения...
Аврора протянула руки.
— Иди сюда. — И она поцеловала дочь.
— Ты заслуживаешь счастья, мама. Всю жизнь ходила такая грустная — сколько можно, хватит уже!
Перу Сарда пришлось лично переговорить с директором медицинского центра и употребить все свое влияние, чтобы выполнить просьбу внука.
Рано утром к дому номер 15 подъехал грузовик, и под настороженными взглядами доброй половины Борна грузчики спустили вниз рояль из квартиры Жоана Дольгута.
— Куда его везут? — поинтересовалась у шофера Кончита Маредедеу.
— В клинику.
— Они там что, с ума посходили?! Это же рояль, а не человек!
— Ох, сеньора... по-моему, это у вас с головой не в порядке.
Борха замыкал шествие. Когда он вышел во двор, Кончита Маредедеу уцепила его за рукав.
— Пресвятая Дева Монтсеррат! Это же Андреу!
— Нет, сеньора. Я его сын, живу в дедушкиной квартире.
— Так я и знала, что привидений не бывает!
— Прошу прощения, сеньора, мне пора. — Борха надел шлем.
— Кончита, зови меня Кончитой! — крикнула она ему вслед, но мотоцикл уже мчался прочь.
В медцентре для концерта специально выделили зал. Рояль подвергся дезинфекции, Борхе велели надеть халат, шапочку и бахилы. Все предметы в зале тоже заранее прошли соответствующую обработку. Пер Сарда, как и внук, облачился в больничный халат поверх костюма. Целый отряд врачей и медсестер не спускал глаз с каталки, на которой везли больного.
Первыми прибыли врачи из реанимации со всем необходимым оборудованием наготове — на всякий случай. Тогда начал подготовку и Борха. Он достал одну из партитур, найденных в дедушкиной серой тетрадке, и с помощью пары простеньких упражнений убедился, что рояль не расстроился.
Через несколько минут дверь открылась. Санитары ввезли каталку и вместе с ней внесли все аппараты и капельницы, окружавшие Андреу.
Сын с трудом узнавал это изможденное тело. Андреу потерял двадцать килограммов, мертвенно-бледная кожа туго обтягивала выступающие кости. Опутанный проводами и трубками, он выглядел несчастной сломанной марионеткой.
Когда врачи все проверили и перепроверили, главный невропатолог кивнул Борхе:
— Пожалуйста.
Впервые юношу охватил страх поражения. А вдруг не поможет? Вдруг все, во что он так искренне верил, обратится в прах? Вдруг отец никогда не очнется?
В наступившей тишине шум монитора, контролировавшего признаки жизни, казался оглушительным.
— Давай, малыш, начинай, — торопил его дед. Но Борха не мог. Ему нужен был второй дедушка.
— Чего ты ждешь, Борха? — нервничал Пер Сарда. Он собирался дать отцу не просто концерт, но лекарство, изобретенное наивной фантазией подростка, чтобы спасти его от смерти. Пальцы онемели от ужаса.
Тишина.
Тишина.
Тишина.
Много ушло тишины, пока его руки не обрели силу. И вот прозвучала первая нота.
Произведение дышало величием, и исполнял его незаурядный артист. Аккорды ширились и поднимались к потолку. Мелодия несла в себе удивительную мощь и в то же время изысканную утонченность. Чтобы подчеркнуть все ее грани, требовалось мастерство виртуоза, и за роялем сидел именно он. Музыка заполнила помещение, хлынула в коридоры, растеклась по всей больнице, проникая в операционные, в родовые палаты, в вестибюль, в кафетерий, в отделение реанимации. И персонал, и больные воспряли духом, радуясь неожиданному подарку.
В зале напряженные взгляды были прикованы к Андреу. Врачи, санитары, медсестры, Пер Сарда — все безмолвным хором молились о невозможном: чтобы сын воскресил отца своей музыкой.
Борха смотрел на отца... Ничего.
Соната подходила к концу, он затягивал ее сколько мог.
Он продолжал играть. Ничего.
Пальцы пианиста не отступались. Отец пианиста спал... спал.
Рояль резко умолк, и Борха расплакался.
За бесконечное мгновение снова спустилась тишина, и суровая действительность тяжким гнетом легла на присутствующих. Не получилось.
Скрипнула дверь, и все обернулись. Появились две женщины, одна везла другую в инвалидной коляске. На обеих были стерильные халаты, полученные только что при входе в зал.
Пер Сарда поднялся со стула: — Сеньорита, боюсь, вы ошиблись комнатой.
— Нет, дедушка. — Борха бросился к женщине в кресле: — Аврора!
— Шшш... — Учительница прижала палец к губам и обняла его.
Борха не сразу заметил девочку, везущую кресло. Но стоило ему поднять взгляд, и сердце забилось точно как в тот день, кинулось искать выхода на волю, посылая удары в голову, бесчинствуя в висках. Девочка в красном свитере? Ее роскошные волосы были спрятаны под шапочку, но внутри у него каждая клеточка кричала: да, это она, конечно же она.
— Map, подвези меня к роялю, — тихо попросила Аврора.
Но девочка не двинулась с места. Ее била дрожь. Уж не тот ли это парень, которого она видела тогда, выходя из больницы? И если это он... то кто он? И откуда знает ее маму?
Заметив, что на Map напал столбняк, одна из сестер сама взялась за ручки коляски и подкатила ее к инструменту.
— Борха, иди сюда. Сыграем вместе.
— Ничего не вышло, Аврора. Я пытался разбудить его роялем, но ничего не вышло.
— Шшш. — Она снова жестом велела ему молчать. — Надо просто прикасаться к клавишам всем сердцем, чтобы оно играло, а не ты. Помни... любовь и рояль — одно.
Аврора закрыла глаза.
Борха закрыл глаза.
Никто ничего не понял, но все ждали, что вот-вот произойдет нечто.
— Я не смогу, — шепнул Борха.
— Сможешь.
— Мы никогда не играли вместе.
— Твой отец ждет... начинаем?
Первая нота скользнула в воздух так легко, что все затаили дыхание. Затем родились аккорды: один, два, три, целый каскад... одна рука, две, четыре...
И каплями дождя полилась Tristesse, нежными, такими нежными, что чудилось, будто рояль соткан из ветерка, и дуновение его будит тлеющий уголек, и светятся ноты-искры, и языки пламени начинают медленный танец, сначала по отдельности, потом вместе, сплетаются в большой костер, разгораются пожаром тепла и жизни...
«АВРОРА...»
Андреу видит ее обнаженной, сидящей на рояле.
«АВРОРА...»
Его руки ласкают любимую.
«АВРОРА...»
Нота и стон — одно.
«АВРОРА... АВРОРА...»
Рояль продолжает петь.
«АВРОРА... АВРОРА... АВРОРА...»
Он и она... два тела — одно... бесконечный поцелуй...
«АВРОРА...»
Композиция завершилась и тут же началась заново. Но теперь Борха играл один. Map подвезла мать к каталке Андреу и помогла встать на ноги.
Аврора склонилась над ним и поцеловала в лоб. Несколько долгих мгновений с любовью вглядывалась в его лицо, потом заговорила:
— Если б я могла погрузиться в твое молчание... не умолять тебя... не просить... не оплакивать... смириться и отпустить...
Если б я нашла в себе силы допустить, что не смогу больше обнимать тебя... смеяться, целуя тебя... тонуть в твоих глазах...
Если б только нашла в себе силы сказать тебе прощай, если б позволила тебе уйти... Не могу. Ты уносишь с собой и мою жизнь. Андреу, любовь моя...
Иди сюда, положи голову мне на колени... Подожди еще... Не уходи вот так, не попрощавшись...
Ты умираешь, потому что не хочешь жить? Или темный лабиринт тащит тебя к забвению? Пусти меня в свое небытие, разреши напомнить, кто ты, напомнить, что ты еще есть, что я есть... что мы есть...
Или ты заблудился в себе? Кто же, как не ты сам, способен указать тебе путь?
Я все еще жду тебя, не позволяй мне сдаваться... И сам не сдавайся... Ты забыл, что я тебя жду? Наша любовь только успела расцвести...
Аврора сквозь слезы бросила взгляд в окно. Ее слова падали на Андреу, скатываясь в бездну его молчания:
— Знаешь, любимый, на улице такое чудесное солнышко. Если б ты мог его видеть!..
«Мы потеряли целую весну... Давай не будем терять целую жизнь».
Мелодия Шопена становилась все печальнее, таяла в воздухе... и оборвалась.
Аврора рыдала над телом Андреу. Борха подошел к отцу:
— Папа, ради всего, что тебе дорого... проснись...
Врачи обступили Андреу и, качая головами, вынесли вердикт: ничего не поделаешь... Сознание не вернулось. Концерт окончен.
Следуя указаниям, санитары вывезли каталку в коридор.
В зале повисло мрачное безмолвие. Пер Сарда не решался его нарушить. Аврора опустила голову, вмиг утратив волю к жизни. Борха плакал как ребенок. Map не знала, кого ей утешать.
Каталка с монотонным шумом удалялась по коридору. Внезапно звук прекратился.
— Что такое, доктор? — всполошился Пер Сарда. Вокруг Андреу образовалось настоящее столпотворение. Санитары схватились за все инструменты сразу. Между ними протиснулся невропатолог.
Веки Андреу как будто шевельнулись... да, вот еще раз! Он медленно открыл глаза и уставился в потолок бессмысленным взглядом. Он явно ничего не соображал, но глаза были нормальные, живые. Врачи бросились проверять, реагируют ли зрачки на свет. Они реагировали.
Заметив, что Аврора пытается встать, чтобы бежать в коридор, Борха схватился за кресло и помог учительнице подняться.
Невидящий взгляд Андреу зацепился за красивую женщину, склонившуюся над ним. Какой-то вопрос ждал его ответа. Он не мог отвечать.
Борха прервал молчание: — Папа... папочка, дорогой...
По щеке Андреу скатилась слезинка.
Подошел и взволнованный Пер Сарда. Андреу смотрел на него как на чужого. Он не узнавал тестя.
Рано утром накануне свадьбы Жоан Дольгут отправился на Рамблу, где его ждал друг-цветочник с изящным букетом невесты из свежих белоснежных роз и тремя сотнями кроваво-красных, специально заказанных из Колумбии.
Опьяненный благоуханием, шатаясь под тяжестью цветов и стараясь по возможности избегать изумленных взглядов, он приехал в Борн и доставил нежный груз в квартиру. Восьмидесятидвухлетний старик с необъятной охапкой роз надолго обеспечил бы местных сплетниц пищей для пересудов.
Часы в гостиной сообщили ему, что до прихода воздушной феи осталось два часа.
Белый пиджак уже прибыл от портного и висел на вешалке на ручке платяного шкафа в спальне. На полу ждали своего часа сверкающие лакированные ботинки.
Наполнив розами все вазы и кувшины и расставив их по всему дому, он принялся обрывать лепестки с нескольких дюжин, которые никуда не поместились, как и было задумано.
На недавно купленной двуспальной кровати Жоан расстелил новенькие льняные простыни и дрожащими руками рассыпал по ним сотни красных лепестков. Затем проверил, все ли готово: на ночном столике стоит зеленая свеча — цвет надежды, на подоконнике — красная, цвет страсти, а белая, символ чистоты, — на комоде, перед образом Девы Чудотворицы, чтобы вымолить у нее маленькое чудо, на которое способна она одна. К этому старческому ритуалу Жоан прибегал впервые в жизни.
Постель превратилась в ложе из роз. Выходя, Жоан обернулся и еще раз оглядел спальню с трепетным предвкушением юного девственника. Он представления не имел, получится ли у него хоть что-то, проснется ли по такому случаю его давно уснувшая вечным сном мужская сила. Он решил поскорее отвлечься, чтобы собственные страхи заранее не обрекли его на провал.
Теперь не хватало только свадебного торта, который скоро должны были доставить. Бутылка «Кордонью» уже стыла в холодильнике.
Жоан в очередной раз проверил исправность проигрывателя. Игла упала на «Свадебный марш» Мендельсона, и волнение стеснило ему грудь. Слезы радости то и дело катились по его щекам, с тех пор как он вновь обрел Соледад. Плакать от любви в его возрасте — мог ли он просить лучшего дара у небес?
Тем временем Соледад Урданета в мансарде на бульваре Колом складывала бесконечные метры тончайшей фаты, которую вышивала в течение многих лет. Ввиду ее длины задача оказалась не из легких: Соледад все складывала и складывала, а другой край как будто не приближался. На кровати раскинулся подарок ее подруг-вышивальщиц — элегантное подвенечное платье. Накануне вечером она в последний раз примерила его, дрожа от волнения, как целомудренная невеста. К платью прилагался венок из флердоранжа, к которому завтра она прикрепит фату.
Маленький чемоданчик уже стоял собранный. На последние сбережения Соледад купила атласную ночную рубашку с пеньюаром — такую она в юности мечтала надеть в первую ночь с Жоаном Дольгутом. Она смотрелась в зеркало и не понимала, почему ее пианист все еще видит в ней красавицу. Хватит ли ей духу раздеться при нем? От одной мысли об этом щеки ее запылали. Румянец — единственное, что сохранилось от былой красоты, все остальное унесли годы. Соледад отвернулась от зеркала, чтобы не расстраиваться зря, — в конце концов, важно только то, что видят его глаза, а не ее.
Минуты, как назло, ползли со скоростью улитки. Чем чаще Соледад поглядывала на часы, тем сильнее нервничала. Через час приедет такси, чтобы отвезти ее в Борн, а пока напряжение разрывало ее на части, пронизывая грудь, голову, легкие. Если она не успокоится, то, наверное, вообще не доберется живой до дома Жоана.
Закончив приготовления к отъезду, Соледад наполнила ванну и достала купленные в парфюмерном магазине расслабляющие соли, скрабы и пузырек розовой воды — чтобы все тело пропиталось любимым ароматом. В воде ей полегчало, и она замечталась...
Что, если бы ее тело стало текучим? Она, как вода, утолила бы жажду Жоана, они бы выпили друг друга до дна и вместе растворились в огромном озере счастливых слез. И потом качались бы на волнах небытия... Может, эта неведомая вечность и есть — вода? Море без имени, без времени, без воспоминаний?.. Она купалась, думая об этом, и чувствовала умиротворение.
Жоан и она, соединившиеся навсегда в море вечности...
Действительность напомнила о себе.
Что будет, если Жоан захочет ее? Если прикоснется к ее телу? В свои восемьдесят лет сможет ли она откликнуться на его ласки? Оживет ли ее кожа?
Как только Соледад Урданета вошла в подъезд дома номер 15 в Борне, навстречу ей полетели восхитительные звуки рояля. Таксист, как и было предусмотрено, помог ей донести чемоданчик наверх. На пороге Жоан встретил ее красной розой и поцелуем. В другой руке он держал партитуры. Это был его свадебный подарок. Весь день напролет он играл ей свои сонаты, сочиненные для нее в Каннах. У него не на шутку разболелись пальцы, но он и не думал прерываться, пока не наступил вечер. Растроганная Соледад слушала с неослабевающим вниманием.
— Выпьем немножко? — весело подмигнул он, когда в гостиной стало темно. Она ответила лукавой усмешкой. — По рюмочке анисовой?
Жоан принес бутылку «Анис дель Моно», которая больше пятидесяти лет хранилась у него в шкафу.
— Надеюсь, она не испортилась.
— Говорят, она чем старше, тем вкуснее, — улыбнулась Соледад. — Не хочешь свет зажечь?
— Сегодня вечером я предпочитаю свечи...
По ее телу прокатилась трепетная волна. Жоан смотрел на нее несколько иначе, чем обычно. Этот внутренний свет, озаривший его лицо, — и есть желание? А как назвать то, что испытывает она?
— Поужинаем? — предложил Жоан.
— Мне не хочется есть.
— Что ж, тогда... еще рюмочку?