— Эй... Жоан!

Он огляделся. Голос доносился из-за приоткрытой двери.

— Ты мальчик Дольгута, верно?

Жоан кивнул.

— Если пропуск, что дал отец, при тебе, избавься от него. По нынешним временам проку от него никакого, а хлопот не оберешься. Да, и не говори по-каталонски, иначе нарвешься на неприятности. Иди, сынок. Больше мне сказать нечего.

— А мой отец? Где он?

— Пропал без вести, как и многие другие. Хотел бы я помочь тебе, но у самого в кармане одна дыра. Давай уноси ноги отсюда.

Дверь захлопнулась. Жоан снова остался один на один с тишиной и лихорадочными размышлениями.

Пропал без вести. Что это означает? «Пропавший без вести» — это то же самое, что «мертвый», или нет? Испарившийся человек? Или несуществующий? Позже он узнал, что «пропавший без вести» — самое ходовое понятие послевоенного лексикона.

Он шел долго, устал до смерти, и вдруг его осенило: надо пойти по гостиницам, может, кому понадобится прислужник для черной работы. Учитывая, что французским он владеет превосходно, кастильским и того лучше, глядишь и возьмут официантом. Если повезет.

Тут в витрине шляпного магазина мелькнуло его отражение, и Жоан испугался собственного вида. Никто не захочет иметь дело с таким оборванцем. Он направился в школу, где учился ребенком, и спросил того священника, который некогда поощрял его увлечение фортепиано. Оказалось, священник тоже пропал без вести. Ему дали кое-какой одежды и велели убираться поскорее.



Две недели спустя Жоан Дольгут прислуживал в заурядном ресторанчике неподалеку от порта, получая в качестве оплаты еду и постель. Немного придя в себя, он с началом осенних дождей решил испытать удачу... и удача ему улыбнулась. На проспекте Хосе Антонио Примо де Ривера он нашел свое место. Приятная внешность и навыки, приобретенные в «Карлтоне», помогли ему получить работу в лучшем отеле Барселоны — в «Рице». Он снова стал официантом в роскошной гостинице, но не совсем таким, как раньше. Жоан сторонился общения с кем бы то ни было, жизнерадостность и оптимизм наивного мальчишки испарились, на смену им пришла грусть, больше свойственная людям пожилым, которая и осталась с ним до конца жизни. Разбитые грезы отучили его с надеждой смотреть в будущее.

Республиканский пропуск лежал в потайном уголке вместе с реликвией краткой юности — серой тетрадкой, хранящей историю любви. Жоану Дольгуту судьба преждевременно выдала аттестат зрелости.



И Соледад Урданета в Боготе изменилась до неузнаваемости. Отрочество пролетело, едва задев ее крылом. Ее сердце состарилось вмиг, на всю жизнь искалеченное несбывшейся любовью. Она так и не узнала, как близко был ее пианист и на какие уловки пошел отец, чтобы выдворить его из страны. Дни бежали один за другим, как страницы книги, которую листают, не вчитываясь. Родители воспринимали ее замкнутость как долгожданное взросление: наконец-то в семье Урданета Мальярино воцарился мир. На самом же деле Соледад просто решила максимально ограничить свое взаимодействие с окружающими. Все, включая Жоана, наказали ее самой страшной пыткой: оставили в живых. Она не сумела его возненавидеть, даже уверившись, что никогда не получит ответа на свои письма.

Когда изображение на снимке окончательно стерлось от поцелуев, она отнесла в проявку один из негативов, принесенных воздушным змеем Жоана на покидающий Канны корабль. Эту фотографию Соледад никогда не целовала, чтобы не портить, только смотрела на нее подолгу. Дорогую реликвию она хранила вместе с ржавым проволочным колечком, платьем, которое было на ней в день первого поцелуя в Каннах, куском коры с вырезанными инициалами в сердечке и собственной косой, отрезанной как дань памяти погибшему счастью. (Родители усмотрели в ее желании постричься всего лишь следование законам моды.) Сокровища ее лежали спрятанные в шкафу, и все постепенно забыли о каннском «инциденте». Все, кроме Соледад.

Девушка целиком посвятила себя пению, и «Аве Марию» в ее исполнении стали называть чудом певческого искусства. Она неизменно распугивала ухажеров, которых подбирал ей Бенхамин. Отец даже заподозрил ее в намерении уйти в монастырь, что никак не вязалось с его планами удачно пристроить дочь замуж и спокойно дожидаться момента, когда можно будет передать внуку по наследству свое дело и немалое состояние.

О летних путешествиях даже разговоров больше не заводили. Было принято негласное решение с ними покончить. Во-первых, следовало избегать повторения каннской истории, во-вторых, мировая война отнюдь не способствовала увеселительным поездкам. Теперь семья проводила каникулы в поместьях, рассыпанных по всему департаменту Кундинамарка.



В восемнадцать лет Соледад Урданета благодаря своей загадочной красоте — фарфоровому совершенству черт, оттененному неизменной печалью, — была избрана королевой красоты среди студентов. Бенхамин Урданета позаботился о том, чтобы все светское общество Боготы явилось чествовать его дочь. Пышная церемония коронации проводилась в Театре Колумба, специально арендованном для торжества. Звуки оркестра, длинные платья и драгоценности, приветствия и аплодисменты — местная аристократия почитала себя хранительницей лондонских традиций. Соледад держалась поистине Снежной королевой, не присоединяясь к взрывам смеха, демонстрируя фотографам свою самую прекрасную ледяную улыбку и раздавая автографы млеющим от восхищения поклонникам. Бенхамин любого из них готов был принять в качестве будущего зятя — все эти юноши принадлежали к старейшим знатным родам столицы.

Но Соледад никто не нравился. Зато ее благочестие росло на глазах. Покончив с королевскими обязанностями, она целиком сосредоточилась на церковном пении. Одного Господа желала она славить своим несравненным голосом и вскоре превратилась в самое знаменитое сопрано кафедрального собора.

Месса стала чем-то вроде изысканного воскресного концерта, и церковь переполняли прихожане — в основном молодые люди, околдованные певицей. У иных от одного ее вида случались приступы слез и обмороки. Зависть и ревность старых дев и замужних дам не знали границ: в лице Соледад они обзавелись непобедимой соперницей. Из-за ее постоянных отказов некоторые мужчины начинали крепко пить. Свет единодушно решил, что за всю свою историю Богота не порождала более капризной красавицы.

Урданете не хотелось отпускать дочь за границу, но когда она достигла совершеннолетия — двадцати одного года — он все же сдался. Соледад недолго оставалось до статуса старой девы, и ее отцу отнюдь не улыбалась перспектива сделаться предметом насмешек всего города. Кроме того, война кончилась, Париж вернул себе звание столицы мира, и в рафинированных семьях Боготы снова вошло в моду отправлять своих отпрысков путешествовать по Европе. Родители обсуждали их маршруты и приключения за чаепитиями, игрой в бридж, гольф или поло.

1946 год, проведенный во Франции, стал для Соледад годом тоски и воспоминаний. В каждом встречном ей чудился Жоан. Хотя она и жила у монахинь, избегая таким образом навязчивых поклонников, навсегда похоронить себя заживо в монастыре ей недоставало мужества.

В пении она достигла вершины мастерства, усердно посещая занятия в Сорбонне. Девушка ни с кем не общалась, хотя желающих завязать знакомство находилось множество. Приступы лунатизма иногда повторялись и здесь, но каким-то чудом не привели к неприятностям. Иной раз она просыпалась среди ночи на набережной Сены в безмолвной компании таких же бродяг не от мира сего, которые искали во тьме угасший в их жизни свет. Сердце было ей единственным верным спутником; оно, хотя и продолжало изнывать от любви, уже не болело.

Отец с матерью писали и звонили каждую неделю, Соледад отвечала вежливо и холодно, пряча истинные чувства за избитыми формальностями. Ее письма были регулярны, но монотонны; они отличались друг от друга лишь датой да замечаниями о погоде, меняющимися вместе с временами года.

Когда родители попросили ее вернуться, Соледад не удивилась. С невозмутимым спокойствием она согласилась: видно, такова ее судьба. Она вернется туда, откуда приехала, — в свою золотую клетку.

Но у Бенхамина Урданеты были на нее совершенно иные планы... впрочем, и она не говорила родителям всей правды. Прежде чем уехать в Боготу, она намеревалась посетить Барселону.



Тем временем в отеле «Риц» Жоан Дольгут сделался любимчиком ценителей фортепианной музыки. Пять долгих лет он проработал официантом, но однажды, когда он играл на рояле, уверенный, что вокруг ни души, его случайно подслушал директор. С тех пор ему поручили заменять пианиста, если тот брал выходной, а потом старого и вовсе уволили, назначив Жоана на его место. Барселона при Франко кишела военными и фалангистами, которые, едва заслышав музыку Жоана, приходили в восторг и оставались в отеле надолго. Юноша взял себе за правило быть только пианистом и не более, исполнителем не от мира сего, без личной жизни и политических суждений. Его рояль создавал атмосферу, не замутненную враждой и политикой — ведь музыка не имеет ни национальности, ни идеологии, это всего лишь звуки, прекрасные, эфемерные звуки. Поток флюидов из души в душу, от исполнителя к слушателю — в то время как вся страна погружается в пучину регламентированного страха. В салоне отеля «Риц», чтобы провернуть кое-какие сделки, встречались спекулянты, принося с собой отголоски своей торгашеской среды: строжайшую секретность и двойную мораль. Послевоенный период сформировал новую Барселону, к которой Жоан никак не мог привыкнуть. Конечно, мягкий уклон Виа Лайетана все так же манил прогуляться в приглушенном свете фонарей, многострадальные улицы еще хранили отзвук иных шагов, без солдатских сапог, церковные колокола, как и прежде, отмечали течение времени, но эпоха сменилась.

Одинокий молодой сирота не мог не привлекать внимания. Он не ставил перед собой подобной цели, и тем не менее его сонаты околдовали не только постояльцев отеля, но и симпатичную, простую девушку, натиравшую полы. Трини приехала из Уэльвы на поезде «Севильяно» вместе с другими андалузскими эмигрантами. Увидев из окна Французский вокзал, она поняла, что хочет умереть в этом городе, — ведь здесь так красиво, и даже нищета какая-то другая, не как у них в деревне. Она надеялась тут выйти замуж, родить детей и даже, может быть, научиться писать.

Натирая до блеска мраморный пол салона и слушая пианиста, Трини влюбилась в хрупкого печального юношу, но, будучи девушкой застенчивой, долго не решалась с ним познакомиться.

Жоан, чье сердце с известных пор было глухо к романтическим порывам, по наивности не понял намеков Трини и постепенно начал относиться к ней дружески, не подозревая, что она уже спит и видит, как назвать его своим женихом. Как и он, она испытала на себе губительное дыхание войны. Ее отца казнили за приверженность республиканским идеям, а мать спустя год скончалась от воспаления легких.

Молодые люди ходили гулять по воскресеньям и редкие свободные от работы часы тоже проводили вместе. Впрочем, случалось это нечасто, поскольку работа в роскошном отеле выжимала из них все время и силы в обмен на горстку песет, которых едва хватало на пропитание.

Так или иначе, Жоан воспринимал Трини исключительно как приятеля, по случайности принадлежащего к противоположному полу. Никаких более чувств он не испытывал — сердцем его безраздельно владела маленькая воздушная фея. Прошло уже семь лет с той поездки в Колумбию, но рана нисколько не затянулась, кровоточила день за днем. Однако Трини с провинциальной непосредственностью упорно шла к своей цели.



Соледад Урданета сошла с поезда в Барселоне. Ей было страшно, и она не представляла толком, куда теперь идти.

Французский вокзал встретил ее потрепанными конными экипажами и соленой влажностью воздуха, свидетельствующей о близости моря. Она понимала, что искать Жоана в огромном городе — чистой воды безумие: ведь ей даже неизвестно, здесь ли он вообще, ее путешествие было продиктовано внезапным импульсом. Но если по воле случая они встретились однажды, почему бы судьбе не сотворить чудо и во второй раз?

В Каннах они познакомились потому, что отец хотел уберечь Жоана от ужасов гражданской войны в Испании. Все войны закончились. Логично предположить, что Жоан вернулся в родной город, спеша воссоединиться с отцом.

Стоя на этой земле, вспоминать своего пианиста было еще больнее. Соледад охватила тревога. Она осмотрелась, но взгляд натыкался лишь на изношенные пальто и шляпы. Под одной из них вполне могло скрываться дорогое лицо...

В этот самый момент буквально в двух шагах от вокзала Жоан и Трини совершали привычную воскресную прогулку по парку Цитадели. Девушка считала дни в ожидании, когда же Жоан наконец с ней объяснится, а потому потратила все утро, чтобы в меру своих скромных возможностей принарядиться получше. Сегодня она вызовет его на серьезный разговор.

— Ты никогда не рассказываешь о своем прошлом, — начала она. — Неужели с тобой судьба обошлась еще хуже, чем со мной? Отчего ты такой нелюдимый?

— Я тебе уже говорил, что не хочу затрагивать эту тему, — ответил Жоан, пряча глаза.

— Если боль держать в себе, она никогда не пройдет.

— А я, может, не хочу, чтобы она прошла.

— Нельзя же всю жизнь вот так молчать целыми днями.

— Молчание, знаешь ли, тоже ценно. Для меня по крайней мере...

— Для тебя важно лелеять свои страдания, — перебила Трини.

Жоан помрачнел. Ему не хотелось это обсуждать.

— Позволь помочь тебе!

— Это никому не под силу. Того, что мне нужно, у тебя нет.

— Откуда такая уверенность? Да, пусть я неграмотная, пусть я невежда, пусть! Но одно я тебе скажу точно: любовь тебе нужна, вот и все. Любовь — единственное, что может тебя спасти, а я... — Девушка осеклась, застыдившись. — Знаю, не должна тебе говорить того, что сейчас скажу, но если не я, то кто это сделает, а? Я люблю тебя, Жоан. Неважно, что это не взаимно, со временем и ты меня полюбишь. Я научу тебя.

Жоан впервые посмотрел на нее внимательно и только сейчас заметил ее своеобразную андалузскую красоту: крепкое женское тело, самой природой созданное для работы в поле. Пышные бедра обещали здоровых детей и жаркую постель. Именно на таких ему следовало бы заглядываться с самого начала. На тех, кто ему ровня. На женщин из лука, хлеба и оливок, пахнущих плодами земли, а не французскими духами и ароматическими маслами для ванной. Это его удел.

— Ничего не обещаю. — Жоан робко взял ее за руку.

— Это означает «да»?

— Да.

Они не целовались — франкистский режим запрещал нежности в публичных местах, и от молодежи на улицах веяло загнанной в клетку страстью, — но рук не разнимали до конца прогулки. Жоан чувствовал себя странно, сжимая женские пальцы, не принадлежащие Соледад. В глубине души зародилось подозрение, что он не настолько омертвел, как ему казалось. Его так давно никто не любил!

Они бродили по проспекту Маркес д\'Архентера, ничем не выделяясь среди прочих пар, и прошли совсем рядом с Соледад, которая, не найдя приличного такси, как раз садилась в повозку. Извозчик обомлел от восторга. Он в жизни не видел ангела прекрасней: женщину окружал ореол заграничной элегантности и богатства.

— В отель «Риц», пожалуйста, — попросила она.

Через несколько секунд после того как экипаж тронулся, благоухание роз, источаемое ее волосами, достигло ноздрей Жоана, напомнив о давнем вечере в Каннах, который он только что решил похоронить в своей памяти навеки. Ради самого себя и... своей невесты. Отныне, если он хочет взять от жизни хоть что-то, ему придется жестоко подавлять воспоминания.

Вечером, вдоволь нагулявшись, они отметили помолвку в кино, продержавшись за руки весь сеанс.



Тем временем в Боготе Бенхамин Урданета, воспользовавшись отсутствием Соледад, вел переговоры о ее замужестве. Он не мог позволить, чтобы единственная дочь оставила его без наследника — и хорошо бы у нее родился мальчик! В узких кругах начинали поговаривать, что Соледад Урданета страдает неким психическим расстройством, из-за чего родители и предпочли отослать ее за границу. Ходили даже слухи, что ее содержат в парижской клинике.

Но стоит ей обручиться с серьезным, уважаемым человеком, злые языки немедленно умолкнут.

Избранник не какой-нибудь расфранченный пустомеля, говорил Бенхамин жене, но человек достойный во всех отношениях. Конечно, не первой молодости, ровно на двадцать четыре года старше их дочери, но это не повод отказываться от столь удачной партии. Самый завидный холостяк в клубе.

По происхождению он каталонец. Его семья бежала от войны, вложив все свои деньги в текстильную промышленность. В Боготе он владеет сетью магазинов, где зажиточные горожане покупают сукно, атлас и шелка, привезенные из Англии. У них с Бенхамином завязались приятельские отношения в клубе, где оба играли в гольф. Нрава он сдержанного, даже педантичного, зато, как истинный сын Каталонии, отличается бережливостью и трудолюбием.

Претендентов на руку Соледад было множество, но она так долго их отпугивала, что весь цвет аристократической молодежи уже успел пережениться.



Жауме Вильямари был человеком рассудительным. Как и многие другие, он уже несколько лет был влюблен в Соледад Урданету, но никогда к ней даже не приближался, полагая, что не заслуживает столь юного цветка. Однако теперь, когда потенциальный тесть в буквальном смысле преподносил ее на блюдечке, он не собирался упускать свой шанс.

Бенхамин уже предупредил его, что добиться расположения дочери будет непросто, но хладнокровного, терпеливого Вильямари трудности не пугали. Он привык преодолевать их поэтапно, шаг за шагом.

Вдвоем они спокойно все спланировали. Знакомство состоится в клубе, якобы совершенно случайно, а уж дальше, как рассчитывал Урданета, каталонские достоинства будущего зятя сделают свое дело.

Жауме умел ждать. Это качество, в числе прочих, существенно облегчило ему путь в высший свет. Он ведь не принадлежал к влиятельным семьям Боготы, и тем не менее добился почетного места в кругу богатых и знаменитых.

На полях для гольфа в клубе «Кантри», как и на ипподроме, он проводил свободное время бок о бок со сливками столичного общества, и уже скоро ни одно торжественное мероприятие не мыслилось без его участия. Не было праздника, на который не пригласили бы Жауме Вильямари: от свадеб и крещений до вручений дипломов и светских дебютов. Не одна семья мечтала с ним породниться.

Бенхамин сообщил ему, что дочь на несколько дней задерживается в Европе вследствие каких-то сложностей, возникших в последний момент, — подробностей он и сам не знает. За это время они как раз успеют организовать праздник в честь ее возвращения: ужин и танцы в помещении клуба в сопровождении лучшего городского оркестра.



Сложности не заставили себя ждать. Свой первый воскресный вечер в Барселоне Соледад провела в невеселых размышлениях. Единственное, чем она могла заняться до возвращения в Америку, — ходить по улицам в поисках своего пианиста. Разложив перед собой карту и вспоминая рассказы Жоана, она отметила как первоочередную цель порт и его окрестности. Он много говорил о волнорезе в Барселонете — название легко запоминалось благодаря сходству с именем города. Обойти несколько кварталов не так уж трудно, особенно если всесильный случай будет к ней благосклонен. Она начнет завтра с утра пораньше и, если потребуется, разместит объявление в газете.

На следующий день Соледад поднялась ни свет ни заря, вызвала такси и отправилась к почтовому отделению в порту. Для начала следовало прогуляться и ознакомиться с районом. Несмотря на разрушения военного времени, Барселона завораживала ее. Здесь было море, по которому она так тосковала в вечных туманах Боготы. Будь у нее право выбора, она поселилась бы здесь навсегда. Но увы. Она обязана вернуться домой.

Время от времени уточняя направление у прохожих, она добралась до места, откуда Жоан чуть не бросился в море шесть лет назад. Он говорил, что приходил сюда каждый день, никогда не пропускал свидание с морем. Но ведь тогда он был совсем ребенок... Сохранилась ли эта привычка до сих пор? Не проверишь — не узнаешь.

Она расположилась на самом краю волнореза и весь день просидела, наблюдая за портовыми буднями. Корабли приходили и уходили, в небе надрывались чайки, рыбацкие лодки разгружали свой улов. Парочки любовались морской далью, дети бросали в воду, покрытую масляными пятнами, бумажные кораблики, которые терпели крушение, едва начав плавание. От запаха дегтя, гнилых канатов и тухлой рыбы перехватывало дыхание. Только ей могла прийти в голову безумная затея искать здесь Жоана.

Когда над головой сгустились сумерки, Соледад оставила свою вахту. Завтра она попытается снова. От волнения она забыла о еде, и у нее подвело желудок от голода.

Был понедельник. Три дня до отъезда.

Вернувшись в отель, она заказала в номер легкий ужин, потом заснула как убитая. А тем временем в большом зале «Рица» пары кружились под модные романтические мелодии, которые Жоан исполнял в своей неподражаемой манере.

С принятым накануне решением в нем что-то изменилось. Ему предстояло привыкнуть к мысли, что у него теперь есть невеста — не та, о которой он мечтал, но та, которую послала в утешение судьба. Он постепенно приходил к выводу, что надо все силы употребить на служение этой новой судьбе.

Да, вопреки себе самому он жаждал привязанности. Можно ли любить, не будучи влюбленным? Не впадая в любовное безумие? Что же она такое — настоящая любовь?

Быть может, в один прекрасный день они с Трини будут танцевать, глядя друг другу в глаза, как танцуют эти пары, и рояль зарыдает под пальцами другого пианиста... быть может.



Еще два дня Соледад упорно проторчала в порту. Вне всякого сомнения, она не перепутала волнорез. Если Жоан все так же верен своей привычке, то непременно должен здесь появиться.

Она приходила с рассветом и сидела под тусклым солнцем ранней осени на самом конце пирса, как простая туристка. В сумке лежала незатейливая закуска: кусочек ветчины и два яблока — вполне достаточно, чтобы утолить голод в течение дня. Небо махало ей на прощание белыми облачками, стрелки часов минута за минутой говорили «нет», но беззаветная любовь не позволяла отступиться. А если она его встретит? Если обернется — а он идет к ней навстречу в белом костюме, объятый нетерпением и страстью? А если... нет. Предпоследний день ее пребывания в Барселоне клонился к закату, а Жоан так и не пришел.

Иллюзии неумолимо растворялись. Она начала подумывать о возвращении — сначала в Париж, затем, еще через два дня, назад к своему безжизненному существованию. Девушка могла бы пойти развлечься, познакомиться с городом, но траур по утраченной любви заставил ее все четыре вечера и ночи просидеть в своем номере в «Рице».

Остался всего один день.

Соледад позвонила в «Ла Вангардию»— портье сказал ей, что эту газету читают все, — и дала объявление, в котором настойчиво просила Жоана Дольгута связаться с ней по телефону отеля. Объявление вышло среди многих других — люди, потерявшие друг друга во время войны, до сих пор продолжали поиски. Сегодня она не пошла на волнорез, чтобы не пропустить телефонный звонок, которого, впрочем, не последовало. Тогда она отложила отъезд еще на сутки и, влекомая ностальгией и потребностью проститься с мечтой, отправилась гулять по унылой, притихшей Барселонете, а затем — снова на волнорез.

Ее последний вечер здесь. На краю, там, где она сидела все эти дни, расположилась парочка. Глядя на них, Соледад представляла себе невозможное: она и Жоан, обнявшись, лицом к лицу с бесконечным простором. Если бы она его встретила, то никогда бы не вернулась домой. Все бы бросила ради него, навсегда покинула чопорное общество, которым так дорожат мать с отцом. Никто бы не узнал, что с ней случилось, она бы сменила имя, лишь бы ее не нашли.



В этот вечер Жоан обещал показать Трини свое самое любимое место в городе, где он провел все детство и часть отрочества. Под лучами ее нежности он потихоньку начал оттаивать, позволял любить себя, и она в ответ прилагала еще больше усилий. Он пока ни разу не целовал ее, опасаясь, что не сможет, что тень Соледад затмит пробившийся сквозь тоску луч надежды.

Жоан, хоть и не любил говорить о прошлом, не мог не вспоминать отца. Соледад же останется его тайной, которую он не раскроет никогда, из уважения как к Трини, так и к самой Соледад.

— Тебе все еще больно из-за отца, да? — ласково спросила девушка.

— Жить вообще больно, Трини.

— Если б тебе передалась хоть капля моей любви, ее ведь целое море!

Прежде чем сделать то, что собиралась, она оглянулась, дабы удостовериться, что поблизости не ошивается какой-нибудь блюститель нравственности. Но вокруг никого не было, только с берега приближалась какая-то заблудшая туристка — неторопливым шагом, видимо, просто убивая время. Никаких поводов для беспокойства.

— Чтобы полюбить, нужно время, — сказал Жоан, осторожно проведя рукой по ее волосам.

— Вот-вот, о чем я и толкую! И это время — сейчас.

Наглядно демонстрируя андалузский темперамент, она подалась к нему всем телом и поцеловала. Ее губы приоткрылись, настойчиво требуя ответной реакции.

И он ответил.

Жоан закрыл глаза и видел перед собой не Трини. Он снова целовал Соледад, вкладывая в поцелуй всю свою многолетнюю тоску. Готов был сбросить с нее одежду и заняться любовью прямо тут, над морем. Как мужчина он давно созрел, но до сих пор не познал женщины, и теперь изголодавшееся мужское начало, пробужденное от летаргического сна, неукротимым зверем сорвалось с цепи.

Шаги женщины, бегущей прочь, вернули его к действительности — и к чертам Трини. Нет, не ее он целовал. Его порыв предназначался иллюзии, призраку.



Соледад Урданета его узнала. Светловолосый мужчина, с таким упоением целовавший свою подругу, был не кто иной, как ее Жоан. Она медленно подошла, не желая верить своим глазам, но, хотя сердце молило об ошибке, глаза ее не обманули. Это не может, не должен быть он... но это был он.

А как же их обет? Почему ей и в голову не приходило, что он может быть с другой? С чего ему ждать ее, если он даже ни на одно письмо не ответил? О чем она только думала, когда отправилась его искать? Что она делает здесь, созерцая вот эту сцену?

Она приехала слишком поздно.

Нет. Ей вообще не следовало приезжать. Никогда.

Как унизительно! Она чувствовала себя раздетой, обесчещенной, ее душа, ее мечты безжалостно растоптаны... Слезы, сдерживаемые столько лет, текли по ее лицу ручьями, пока она бежала, сама не зная куда. Когда она пересекала улицу, ее чуть не задавил трамвай. Какая разница! Уж лучше бы задавил!

В отель она явилась с разбитыми при падении коленками, в разорванном платье. Ей тут же предложили медицинскую помощь, но она категорически отказалась. Побросала вещи в чемодан как попало, сама не своя от боли, села в такси и помчалась на вокзал.

Ноги ее больше не будет в этом городе.

Она вообще забудет о том, что ездила сюда. Освободится наконец от черной тени, не дававшей ей жить. Разве стоило это стольких страданий? Столько лет потрачено впустую...



Несколько дней спустя сосед зачитал Жоану объявление в газете.

— Срочно! Сеньорита Соледад Урданета разыскивает сеньора Жоана Дольгута...» Это случайно не ты? — И он продолжил: — «Пожалуйста, позвоните по номеру 23894...»

Жоан выхватил газету у него из рук. Сосед не отставал:

— Что это за женщина, которой ты так срочно понадобился?

Номер «Ла Вангардии» выпал из рук Жоана. Он побледнел, к горлу подступила тошнота, точно как тогда, в Жуан-ле-Пене, когда первая любовь довела его до желудочной болезни.

Она была в Барселоне и искала его. Почему он не видел объявления? Почему он никогда не читает газет?!

Он позвонил по указанному номеру. Ответил портье из «Рица». Она уже уехала. Не может быть, что она находилась так близко!

Жоан побежал в отель, чтобы поговорить с портье лично, и тот описал ему Соледад, вздыхая и рассыпаясь в похвалах. Барышня отбыла пять дней назад и, нет, где ее можно найти, не сообщила. За все время здесь попросила только телефон редакции газеты и карту города, где он, по ее настоянию, отметил Барселонету и волнорез. Красивая женщина, но очень замкнутая — видно, что-то ее мучило не на шутку. Рассказ завершился словами: «Бедняги! Такие богатые и такие несчастные. В мире полно их... Не в деньгах счастье, Дольгут».

Но Жоан уже не слушал. Он побежал в уборную извергать из себя горе вместе с содержимым желудка. Ему хотелось одного — умереть.



В аэропорту Боготы родители встречали Соледад с распростертыми объятиями и букетом ее любимых роз, выращенных в саду «Мельницы грез», усадьбы в Чапинеро. Они отметили ее бледность и круги под глазами. Немногословная и в лучшие дни, сегодня она едва отвечала на вопросы. Зато не переставала кашлять. Мать заподозрила серьезный недуг: очень ей не понравился этот кашель, похоже на пневмонию. Соледад потребовала оставить ее в покое, заверяя, что это всего лишь простуда, подхваченная на парижском сквозняке, да еще перенапряжение голосовых связок.

Однако дома она надолго слегла с высокой температурой, одышкой и тахикардией, по истечении месяца от нее остались кожа да кости. Медики не смогли установить причину болезни и приписали осложнения высоте над уровнем моря, от которой сердце девушки успело за год отвыкнуть.

Неустанная забота Висенты и Пубенсы — кузина регулярно приходила читать ей вслух — постепенно поставила ее на ноги. Преданные женщины не упоминали о том, что в горячечном бреду с ее губ срывалось одно лишь имя — Жоан.

Оправившись от загадочной болезни, тайну которой она не откроет до конца жизни, Соледад вновь похорошела. Вскоре родные начали узнавать в ней все ту же прекрасную и недоступную молодую женщину, разбившую столько сердец.

Отец, как только заметил, что дочь поправилась, устроил праздничный вечер в честь ее возвращения. В воскресенье ей будет сюрприз. Придут самые близкие друзья и, разумеется, Жауме Вильямари.



На террасе клуба играла музыка. Женщины вырядились еще пышнее обычного в надежде, что красота новоприбывшей не затмит их чар: в глубине их душ жили зависть и ревность. Не случалось праздника, на котором мужчины не заводили бы разговора о прелести Соледад, а их жены и невесты не отпускали бы язвительных замечаний в ее адрес, пряча за любезными улыбками страстное желание выдрать ей волосы.

Мать уговаривала Соледад надеть бледно-сиреневое платье с широкой юбкой и затейливую шляпку к нему в тон, и та не стала возражать. В первую очередь ей предстояло наладить отношения с родителями, чтобы как-то наверстать годы, упущенные по вине Жоана. Возродить дружбу с Пубенсой будет куда труднее, ведь она так долго унижала кузину холодным обращением.

Пубенса, кстати, отказалась принять участие в чествовании младшей кузины, хотя душу бы продала, чтобы вернуть ее привязанность. Ей порядком надоело служить предметом тайных насмешек. Она раз и навсегда прослыла старой девой и не выносила откровенного сострадания, написанного на лицах окружающих.

Праздник начался с прибытием Соледад в «Кантри». Ее приветствовали восторженными криками и рукоплесканиями. Буйная зелень казалась сегодня изумрудной, облака расступились, пропуская ослепительные лучи солнца. Потанцевав по очереди со всеми друзьями отца, которые жаждали хоть несколько минут, пока длится мелодия, подержать ее в объятиях, виновница торжества решила отдохнуть. Тем самым она дала роздых всем присутствующим женщинам, заполучившим своих мужей обратно под крылышко.

Жауме Вильямари явился намного позже, на закате, и подошел к столику, за которым сидела дочь Урданеты. С галантностью, свойственной лишь зрелым мужчинам, ничем не выдавая своих истинных намерений, он завел беседу о любимой ею опере. Он не делал ей комплиментов, не приглашал танцевать.

Это был первый мужчина, который не восхвалял ее красоту, не спрашивал, что она думает о любви, не интересовался наличием жениха... вообще как будто не видел в ней женщину. С ним Соледад чувствовала себя нормальным человеком, что оказалось весьма приятно.

Никаких причин для тревоги. Жауме был намного старше, годился ей в отцы; разница в возрасте создавала иллюзию безопасности. Он был блестяще образован, рассказывал много интересного, прекрасно знал Париж и владел французским языком. Вскоре они уже непринужденно болтали по-французски, вместе совершая воображаемые прогулки по кварталу Сен-Жермен, садам Тюильри, Елисейским Полям, набережным Сены, Монмартру, холму Сакре-Кер, Монпарнасу... Жауме не скупился на забавные анекдоты. Бенхамин с супругой, чрезвычайно довольные, смотрели, как Соледад улыбается своему будущему мужу.

Еще до конца праздника Жауме откланялся и поцеловал руку Соледад, не коснувшись кожи губами. Она жалела, что он так быстро ушел. Славный получился вечер — в кои-то веки.

Какой мужчина! Идеальная пара для ее кузины Пубенсы.



Тайные встречи в Борне превратились в священный ритуал любви и музыки. Волшебная атмосфера квартиры дарила Авроре и Андреу такую полноту чувств, что отказаться от нее не представлялось возможным. Здесь все как будто поощряло их никогда не расставаться. Они занимались любовью, отдыхали и снова бросались друг другу в объятия, теряя всякое представление о времени, забывая даже собственные имена. Вместе их тела составляли единое целое. Эти свидания обоих наполняли ликованием, будили жажду жизни. Аврору еще преследовало страшное подозрение, но любовь всякий раз заглушала голос рассудка.

Тайком от Андреу она продолжала навещать Клеменсию Риваденейру, будучи уверена, что старушка, несмотря на склероз, единственный человек, способный ответить на ее вопрос.

В этот понедельник обитатели дома престарелых вдыхали аромат кориандра, сладкого картофеля и бананов, исходящий от кипящего куриного санкочо, который готовила Аврора. Всем хотелось попробовать хоть ложечку этого своеобразного колумбийского супа.

Клеменсию несказанно радовали визиты Авроры, вырывающие ее из беспросветной рутины и возвращающие обрывки воспоминаний. Жизнь, пусть и не надолго, снова обретала цвет и вкус. Санкочо, кстати, получился точь-в-точь как у ее бабушки.

— Ммм... этот санкочо напоминает мне бабушкину гасиенду в Буге. Знаешь, зачем каждый тамошний житель сажает у себя во дворике папайю? — Аврора уже привыкла к ее специфическому юмору, вспышка коего означала, что санкочо возымел действие. — Чтобы дурачка привязывать, ха-ха-ха! У них в каждой семье дурачок имеется.

Аврора посмеялась за компанию.

— А здесь вот никто не смеется, все мрачные, как покойники. Поэтому я так люблю, когда ты приходишь. Тепло мне с тобой, Аврорита. Ты сама-то как поживаешь?

Аврора опустила глаза.

— Ай-яй-яй! Нехороший знак. Глазки прямо не глядят, значит, что-то прячут.

— Я не хотела тебе навязываться с расспросами, Клеменсия, но никто, кроме тебя, не может развеять мои сомнения.

— Голубушка моя, да я и про себя-то толком не знаю, жива я или нет. Только благодаря тебе и держусь. Что с меня взять?

— Но мама тебе одной доверяла свои секреты, и, если тебя не станет, скажи... как мне их узнать?

— Если б она хотела, чтобы ты их знала, то предупредила бы меня.

— А может, она забыла.

— Не думаю. Твоя мать всегда знала, что делает. — Клеменсия протянула тарелку. — Положишь мне еще немножко?

Аврора наполнила тарелку и с печальным вздохом вернула старушке. Та смягчилась.

— Полно, не грусти. Порадуйся лучше, что у твоей мамы была такая близкая подруга. Кое-что я тебе расскажу. — Она снова принялась за еду. — Однажды вечером Соледад и Жоан встретились в Барселоне. Она только приехала из Боготы. Столкнулись они в универмаге «Эль Сигло», был такой магазин на улице Пелай. Оба пришли не одни. Твоя мать была с твоим отцом, а Жоан с женой.

— Значит, они увиделись. И что произошло дальше?

— Ну что могло произойти, если они все еще любили друг друга?

— Начали встречаться?

— Не так все просто, девочка моя. Другие были времена, другие нравы... ах! Где ты берешь такой кориандр? — Она принялась разглядывать плавающий в супе листик. — В настоящий санкочо обязательно кладут дикий кориандр. У меня дома клали только дикий!

Аврора заметила, что взгляд старушки теряет осмысленность.

— Ой, не сейчас, Клеменсия, пожалуйста! Не уходи!

Но та уже затянула песенку:

— Беги, невольник, в дикие леса-а-а...

— Они потом еще встречались? Скажи, Клеменсия, встречались, да?

— Подпевай мне, девочка... Как, ты сказала, тебя звать?

Аврора просидела еще долго, надеясь, что приступ склероза пройдет, но напрасно. Наконец она попрощалась.

По дороге домой она приняла решение: нужно ехать в Колумбию. Она согласится на предложение Андреу.



Дома Тита прилагала все усилия, чтобы ее семейная жизнь выглядела благополучной и мирной. Не дай бог отец что-нибудь заподозрит! Она не сомневалась, что кто-то из слуг шпионит за ней и докладывает о каждом ее движении, только вот не знала, кто именно. Массимо ди Люка вернулся из Штатов в полной эйфории. Он не стал добиваться встречи с Гери, так как в самолете познакомился с архитектором из Барселоны, живущим в Лос-Анджелесе, чьи сладкие речи и грандиозные проекты произвели на него огромное впечатление. У архитектора оказался с собой проспект, только что из типографии, где были представлены все его работы, включая его собственную роскошную виллу, куда он и пригласил нового приятеля. Массимо решил доказать возлюбленной, что он тоже не лишен предприимчивости и изысканного вкуса, и отдал заказ в бюро архитектора. Тот пришел в восторг от их проекта и обещал подготовить чертежи здания фитнес-центра через месяц. К тому времени Тита как раз сможет выкроить несколько дней, чтобы незаметно ускользнуть с любовником.

Когда муж сообщил ей, что отправляется по делам в Южную Америку, она с трудом скрыла радость. Вот на этот срок она и запланирует свое путешествие, которое, между прочим, тоже связано с бизнесом. Не придется даже лгать и придумывать себе алиби. На несколько дней она исчезнет в частном — оченьчастном — «санатории». Полетит с Массимо в Лос-Анджелес, но сначала они позагорают на крошечном элитном островке Сент-Барт в Карибском море, где она неоднократно бывала и раньше.



Приходя к Борхе, Аврора всякий раз ощущала неловкость. Она обещала Андреу, что не прервет занятий с его сыном, — исключительно из любви к мальчику. Но, терзаемая чувством вины, она не могла смотреть ученику в глаза. Разве можно вот так запросто являться в дом, где семейный мир разрушен твоими собственными руками? От чувствительного подростка не укрылось ее странное состояние, и он, боясь, как бы учительница не надумала его бросить, стал еще внимательнее слушать, еще прилежнее выполнять задания — лишь бы она осталась. Другого преподавателя он не хотел, ее уроки были для него единственным источником подлинного счастья.

Однажды вечером взгляды Авроры и хозяйки дома пересеклись. Тита, сама любезность, предложила пианистке стаканчик дайкири, а заодно и сыну — дескать, смотрите, какая она современная и понимающая мать! Оба вежливо отказались и вернулись к своим нотам.

В постели Тита сказала мужу:

— Я сегодня видела эту невзрачную музыкантшу, и, знаешь, мне ее даже жалко стало! Так ужасно одета, бедняжка. И я подумала — может, подарить ей какие-нибудь платья, которые я уже не ношу?

— Не вздумай! У этой женщины есть гордость.

— Но гордость в гости не наденешь, дорогой. И не надоедай мне прописными истинами, тебе это не идет.

— Ладно тебе, Тита. Неохота мне сегодня ссориться.

— И мне тоже! А что, если мы поиграем немножечко в любовь, а, обожаемыймой супруг?

— А что, если мы кончим ломать комедию и ляжем спать, ненагляднаямоя Тита?



У Андреу постепенно развивалось что-то вроде аллергии на тело жены и вообще на все, что с ней связано. Резкий запах ее кремов для лица, витающее вокруг нее облако «Шанели», ее глубокое дыхание, ее откровенные заигрывания, ее искусственные прелести, ее журналы мод, разбросанные по всей квартире, — все это становилось ему невыносимо. Да, похоже, он начинал ее ненавидеть. Если так и дальше пойдет, он скоро не сможет ложиться в собственную постель.

Может, предложить ей спать в разных комнатах? Или лучше — в разных домах? Или, еще лучше, развестись наконец?

Он пока затруднялся представить себе существование без привычной роскоши, однако фантазии о жизни с Авророй в отцовской квартире в Борне то и дело тревожили его сознание. Надо ли отрекаться от славы, денег, престижа и профессии ради воздушного замка? Нет, это была бы ужасная глупость. Сначала он вытянет из тестя как можно больше денег, а там посмотрим.

Он употребит всю свою деловую хватку, которая в свое время и прельстила семейство Сарда, чтобы выработать идеальную стратегию и стребовать с них состояние, адекватное его заслугам. Разве не благодаря ему они разбогатели на миллионы? Настала пора делиться. Он снова пойдет к адвокату, со свойственным ему цинизмом наметит тактические ходы, определит конкретные цели и сроки, решит, чем готов поступиться, а чем нет, — словом, поведет себя так, будто является полновластным хозяином фирмы. Для чего ему все это? Чтобы, в свою очередь, поделиться. Холостяцкая жизнь его ничуть не привлекала, ее он хлебнул предостаточно, а в памяти застряло лишь несколько рассветов, встреченных в обществе подруг на одну ночь. Сплошное уныние. Нет уж, он начнет новую, третью жизнь, на сей раз настоящую. И если он намерен жить с Авророй, то обязан предоставить ей все удобства, обеспечить достойное будущее. Он не позволит ей растрачивать свой талант на уроки фортепиано. Она должна давать концерты в лучших залах мира, войти в число признанных виртуозов современности. Хотя они этого не обсуждали, он не сомневался, что она думает о том же — то есть о совместной жизни. Без подобных амбиций, разумеется, в этом они сильно друг от друга отличаются, зато с твердой уверенностью в их взаимных чувствах. Проводить вместе дни и в особенности ночи стало насущной необходимостью для обоих.

По молчаливому соглашению они никогда не говорили о своих семьях во время недолгих встреч. Стоит ли терять драгоценные и неповторимые минуты на обсуждение постыдных ошибок и неудач двух браков, похожих всем, за исключением материального благосостояния, и в первую очередь — вопиющим отсутствием любви? Теперь настало их время быть счастливыми, однако нет нужды строить рай в шалаше. Комфортные условия совсем не помешают.



Аврора поступила так же, как некогда ее мать: временно переселилась в комнату дочери под тем предлогом, что вечный храп Мариано якобы не дает ей спать. Таким образом, редкое и неохотное выполнение супружеского долга окончательно сошло на нет к удовлетворению обеих сторон. (Аврора прекрасно знала, как мало значения ее муж придает таким вещам.) Единственное, что беспокоило Мариано: как бы дочь не заподозрила между ними отчуждение либо ссору, как бы не подумала, что дело идет к разводу. Он и мысли не допускал о подобном повороте событий просто потому, что семья — это семья. Пусть они с женой и разговаривают крайне редко, а точнее, не разговаривают вовсе, ничего страшного. Пока ужин втроем имеет место, семья крепка и нерушима.

Map только на пользу пошло расселение родителей по разным комнатам. Она заполучила мать в свое полное распоряжение и могла делиться с ней секретами, обсуждать происходящие в ней изменения, свойственные подростковому периоду. Будучи единственным ребенком, она не имела возможности посплетничать с сестрой, но ведь с мамой — это же еще лучше! С некоторых пор Аврора стала общаться с ней несколько иначе, доверительнее, как со взрослой. Говорила с ней о любви, о сексе, о жизни, о мужчинах и поиске счастья, готовя девочку к неизбежному опыту.

— Доченька, прежде чем влюбляться, поживи.

— Что ты имеешь в виду, мама? Разве любить не значит — жить?

— Даже не знаю, что тебе сказать, солнышко. Иногда нам кажется, что любовь дает жизнь, а она, наоборот, отнимает ее.

— Это ты о бабушке?

— Наверное.

— Ты так и не узнала, почему она?..

— Пока нет, но обязательно узнаю.

— Скучаешь по ней?

— Очень. Не ценим мы того, что имеем.

— Мам... а почему я никогда не видела тебя счастливой?

— Я счастлива, дорогая... на свой лад.

— Ты любишь папу? Вы никогда не целуетесь, не разговариваете, не смеетесь. И я должна поверить, что это и есть любовь? Ваше невыразительное молчание?

— Нельзя же наколдовать то, чего нет.

— Вы с папой... не любите друг друга?

Аврора не ответила.

— Зачем вы тогда живете вместе?

— Map, ты еще слишком молода, чтобы понять.

— Мам, иногда лучший способ что-то понять — наблюдение. Я не хочу такого брака, как у тебя. Не хочу такого мужа, как папа. Не хочу лгать детям, что я счастлива, когда сама хожу мрачнее тучи. Не хочу лупить с утра пораньше по клавишам пианино вместо того, чтобы обнимать любимого.

Аврора с грустью смотрела на дочь. Они-то думали, что все делают правильно, а девочка, оказывается, давно видит их взаимное равнодушие.

— Ты все еще думаешь, что я слишком молода, чтобы понять, а?

Аврора обняла ее. Нужно поскорее разобраться со своей жизнью — не только для себя, но и ради Map.



За завтраком Аврора после некоторых колебаний сообщила мужу и дочери, что через пару недель отправится в Боготу уладить кое-какие дела, оставшиеся незавершенными после смерти матери. Не поднимая глаз от тарелки, Мариано предложил сопровождать ее — из чистой вежливости, в надежде на отказ, который незамедлительно последовал. Map умоляла взять ее с собой — ей так хочется познакомиться с родиной бабушки! — но мать объяснила, что по целому ряду причин сейчас это невозможно.

Да, именно так она и сказала. Авроре неприятно было обманывать их, но в сложившихся обстоятельствах у нее не оставалось выбора. Она уже твердо решила развестись по возвращении, даже если после придется жить вдвоем с дочерью и зарабатывать на хлеб уроками музыки.

Внезапно водопадом хлынули сомнения. А если Мариано воспротивится? Нет, не может же он удержать ее насильно. А если частных уроков не хватит, чтобы сводить концы с концами? Ничего, как-нибудь выкрутится. Наверняка найдется школа или вуз, где согласятся принять ее на постоянную работу. Какова будет ее новая жизнь, жизнь одинокой женщины? Да как сейчас, только готовить для Мариано не надо. Изменится ли как-то повседневная тишина? Да, это будет тишина на свободе. А как быть с Андреу? Да как угодно, лишь бы он не оказался ее братом. Брат он ей или нет? Нет, не может быть... Или может? Кто внесет наконец ясность? Похоже, ответ есть только у Клеменсии. Если же они не родня... Продвинутся куда-то их отношения, или они так и будут встречаться тайком, что для нее уже становится оскорбительно? А если Андреу предложит жить вместе? Примет ли он ее с дочерью? Наивная дурочка с острыми рецидивами утопизма! Нет, конечно! Даже в моменты наивысшей близости он не предлагал ничего подобного.

И все-таки каково было бы провести остаток дней рядом с ним?



Когда раздался звонок Андреу, детектив Гомес выходил из здания Женералитат[21], где собирал информацию о первой общей могиле, раскопанной в Каталонии. Речь шла о шести солдатах-республиканцах и одном гражданском. Гомесу сообщили, что правительство располагает сведениями о местонахождении более полутора сотен таких могил, как на территориях кладбищ, так и вне их, а следовательно, ожидается извлечение от двухсот до восьмисот неопознанных тел, большинство из которых — бойцы, погибшие на каталонском фронте в последние месяцы гражданской войны. С каждым днем в нем крепла уверенность, что отец Жоана Дольгута должен быть где-то в этих захоронениях. Только вот — в каком из них?

Он планировал встретиться с помощником, которому поручил за время своего отсутствия обойти дом за домом все закоулки Барселонеты, расспрашивая о судьбе Хосе Дольгута. Один старичок из местного дома престарелых уверял, что ему что-то известно и он с ними поделится, но строго по секрету — ему до сих пор казалось, что о подобных вещах нельзя говорить вслух. На откровенность он решился только потому, что предчувствовал скорую кончину и не хотел уносить в могилу чужие тайны.

По телефону Гомес ввел Андреу в курс дела, как всегда преувеличив трудности, с которыми столкнулся на пути к успеху, однако заверив, что все будет хорошо. Ему понадобится больше денег — в остальном же сеньор Андреу может целиком и полностью на него положиться.

Они договорились созвониться еще раз, после того как Гомес поговорит со стариком, и попрощались. Гомес тут же направился в дом престарелых.



В убогом заведении ему пришлось набраться терпения, дожидаясь, пока нянечка проводит его к сухонькому старичку, сидящему на скамейке. Мелкая дрожь выдавала прогрессирующую болезнь Паркинсона.

— Спасибо, что уделили мне время, сеньор Антонио. Видите ли, я пришел к вам от имени внука Хосе Дольгута, желающего прояснить судьбу деда... то есть судьбу его останков, учитывая, сколько лет прошло...

Хриплый голос старика как будто царапал обшарпанные стены.

— Я поклялся, что никому не скажу.

— Другие времена настали, дружище. Нынче тайное становится явным.

— Вы же не из полиции, правда?

— Разве я похож на полицейского? — Улыбаясь, Гомес протянул удостоверение, на которое его собеседник даже не взглянул. — Я детектив... но хороший.

— В мое время таких только в кино показывали.

— Расскажите мне...

— Трудно об этом говорить. — Старик с минуту помолчал, затем продолжил: — Хосе Дольгут был республиканцем, как и мой отец. Они познакомились на собраниях профсоюза и, хотя не работали вместе, очень подружились. Они верили в республику и боролись за нее до конца. Однажды до рассвета, когда все еще спали, пришли за моим отцом и Дольгутом, который недавно переехал жить к нам. Пинками их затолкали в грузовик... — Рассказчик невольно сжал кулаки. — Их увезли всех, связанных, как скот на бойню... в Аррабасаду. — И он тихо, как маленький ребенок, заплакал.

— Мне очень жаль...

— Меня с тех пор постоянно преследовал кошмар: зловещий полумрак, мать кричит, я цепляюсь за ее юбку, отец смотрит на меня... Тогда я видел его в последний раз.

— Как вы узнали, куда их повезли?

— Один из них спасся. Правда, потом его нашли мертвым в темном переулке, с пулей в затылке. Но он успел нам все рассказать, трясясь от ужаса.

— Продолжайте, прошу вас.

— В ту страшную ночь на последнем повороте дороги, ведущей в Сан-Кугат, грузовик свернул направо и углубился в лес. Машина, в которой ехали изверги, последовала за ним. — Выцветшие старческие глаза впились в лицо Гомеса. — Знаете, сколько раз я проделывал этот путь? Всю жизнь, каждое воскресенье. Они там заранее выкопали здоровенную яму под большим кедром. Дерево все еще живо. Под ним всегда цветы, родственники приносят, те, кто, как я, знают, но молчат. Этому нас научили как следует: молчать. — Он понизил голос. — Их вышвырнули из грузовика и заставили встать на колени на краю ямы. Какое унижение! В тот момент некоторые попытались бежать, но удалось это только одному, он-то нам и сообщил. Убийцы разозлились и устроили кровавое побоище. Не просто расстреляли, а на куски разорвали их пулями. — Старика душили рыдания.

— Успокойтесь...

— Знаете, сколько лет было моему отцу? Тридцать два. Мальчишка! У меня его отняли, когда я больше всего в нем нуждался.

— Послушайте. — Детектив взял его за обе руки. — Мы собираемся достать эти тела. Единственное, что мы можем сделать, — обеспечить им достойные похороны. Я буду заниматься этим лично. Если вас не затруднит, мне хотелось бы набросать план местности с вашей помощью.

Гомес достал блокнот и нарисовал дорогу из Барселоны в Сан-Кугат, которую и сам хорошо знал, так как не раз ездил с друзьями на праздники, устраиваемые в тех краях андалузской общиной Серданьолы. Следуя указаниям старика, надо будет свернуть на бульвар Кан-Бель и дальше прямо, до первого поворота направо. Вниз, еще поворот, и глазам откроется ровная площадка возле древнего кедра. Вот и все!

Он убрал блокнот, обнял деда и пообещал еще навестить его.

— Вы проявили редкое мужество, сеньор Антонио. Нам бы побольше таких откровенных рассказов! Столько мертвых, заслуживающих памяти нашей и почитания, смогли бы наконец упокоиться в мире. От этого многолетнего «демократического» молчания уже тошнит, вы не находите?

— Вы не могли бы позаботиться и о моем отце?

— Обещаю.

— Передайте Жоану, что я был тогда совсем маленький, но все равно его помню. Особенно как он играл на пианино.

— Жоан умер. Остался только его сын.

— Все мы приходим в этот мир, чтобы умереть, понимаете, Гомес? Только поздно об этом догадываемся... Скажите ему, что его дед был настоящим человеком.



Выйдя из дома престарелых, Гомес сразу же позвонил Андреу, чтобы сообщить хорошую новость: он уже выяснил, где искать тело его деда, и теперь нужно увидеться для составления дальнейших планов и расчетов. Придется организовать крупномасштабные раскопки в пригороде Барселоны. Обсуждать подробности по телефону не имеет смысла — сведения достаточно важны, чтобы ради них назначить встречу.

Отчет он, следуя излюбленной привычке, подготовил с великим тщанием. Все лежало по отдельным папочкам: списки необходимых разрешений, мер и политических контактов, квалифицированного персонала, оборудования, а также самое главное: приблизительная стоимость (включая его собственный гонорар, который он с неподражаемым нахальством повысил вчетверо) проекта эксгумации Хосе Дольгута и восемнадцати трупов, погребенных вместе с ним. После Осоны это будет вторая общая могила гражданской войны, раскопанная в Каталонии.

Известия так обрадовали Андреу, что он согласился встретиться с детективом немедленно. Перед отъездом в Колумбию он приведет в действие нужные механизмы, чтобы дело пошло.



На улице Легалитат в одном окне еще горел свет. Это была квартира инспектора Ульяды. В последнее время он заменил свои ночные видеосеансы сеансами чтения. Он тосковал по встречам с Авророй, вспоминал белоснежную кожу ее шеи, когда она склонялась над роялем, обволакивая их обоих волшебной пеленой звука, ее мягкие локоны, подрагивающие в такт мелодии, и легкие как перышки пальцы, летающие по клавиатуре. В последний раз, когда они разговаривали, она попросила дать ей время, чтобы уладить некие важные личные дела, и Ульяда тешил себя надеждой, что, вероятно, она имела в виду развод. Лишенный возможности ее видеть, он начал читать пачку писем, которые «одолжил» из секретера Соледад Урданеты. Они находились у него уже больше года, и инспектор все еще намеревался когда-нибудь их вернуть... но не сейчас. Авроре предстоит их заслужить. Его очень обидело, что она так надолго бросила его в неведении и растерянности. Могла бы хоть что-то объяснить, прежде чем исчезнуть.

Он читал письма одно за другим, в хронологическом порядке, перечитывая отдельные фразы, вдумываясь в каждое слово, чувствуя юношескую страсть Жоана к Соледад; его невзгоды, его клятвы, его тревоги и уныние... Это оказалось еще лучше, чем кино, потому что здесь все — чистейшая правда. Самая печальная и романтическая история в его бесцветной жизни.

Письма были написаны в Каннах в конце 1939 года и получены в Боготе в начале 1940-го. В этих письмах рождалась его собственная истории любви. Любви, в которой он так нуждался, к которой так стремился и которая с таким упорством избегала его... И теперь он сам превращался в Жоана Дольгута, а Аврора Вильямари — в Соледад. Эти пожелтевшие листы, эти выведенные на старинный манер буквы дарили ему смутную мечту о будущем и, кроме того, новое занятие. Одно дело — расследовать скверные преступления, и совсем другое, куда более захватывающее, — служить археологом-шпионом на руинах потерянной любви. Он с упоением перевоплощался во влюбленного юношу, всем сердцем переживая его горести и радости. В своих ночных фантазиях он все больше уверялся в том, что рано или поздно пианистка ответит ему взаимностью. Он чувствовал то же самое, что Жоан, годами не видевший Соледад. Инспектор страдал.

Фотография, которую он реставрировал в ателье и не стал отдавать Авроре, лежала под стеклом на тумбочке возле его кровати; он пристроил ее туда, чтобы поглядывать на «Аврору» во время чтения. Потому что Аврора как две капли воды походила на юную Соледад. Потому что Аврора стала его недостижимой невестой.

Рядом с пачкой писем на тумбочке лежал конверт с результатами аутопсии обоих стариков, который инспектор тоже не отдал Авроре в день похорон. Отчет он хранил бережно, но с тех пор не перечитывал; подобные документы не слишком интересовали Ульяду, так как успели надоесть ему до смерти. Признаки смерти, вскрытие, цвет кожи, размеры органов; имело ли место убийство, орудие такового, место входа и выхода пули в случае огнестрельного оружия, глубина раны и характер повреждений в случае оружия колющего или режущего... — бесконечный список холодных, бездушных слов. Анализ телесных жидкостей, степень разложения тканей, тошнотворные подробности — словом, безупречный профессионализм и никакой романтики.

Однако в отчете содержалось нечто, что могло бы заинтересовать Аврору и что инспектор рассчитывал использовать как последнее средство, если она не пожелает больше его видеть.

Он столько прочел о любви и при этом так мало сталкивался с ней в действительности, что начинал уже терять терпение. Но чутье ему подсказывало: надо подождать. И он назначил себе крайний срок — декабрь. Возвращение Авроры будет ему подарком к Рождеству. Он даст ей еще два месяца, довольствуясь лишь редкими звонками, чтобы напомнить о себе: мол, он здесь, ждет ее почтительно и ненавязчиво.

Перед рассветом инспектор Ульяда заснул с письмом Жоана в руке, и ему снилось, что Аврора бежит ему навстречу. Горячие объятия привели к тому, что они занялись любовью прямо на Рамбле цветов, перед двумя статуями, изображающими ангела и демона — две стороны любви.

Проснулся он счастливым.



В десять часов того же утра, в доме 15 в Борне, Аврора и Андреу уже наслаждались фортепиано и взаимными ласками. Впервые их свидание состоялось так рано. Позавтракав сонатой и любовью, они, обнаженные, сидели на кухне с чашками дымящегося кофе в руках и обсуждали предстоящее путешествие. Осталось всего четыре дня, а они еще не решили, поедут ли после Боготы в Картахену или предпочтут департамент Киндио с его бурными реками и запахом жареного кофе. Авроре было все равно, где отдыхать, лишь бы вместе. Важно посетить Боготу, отыскать следы маминого прошлого, а там, что бы Андреу ни выбрал, она доверится его вкусу.

В день отъезда она уговорила Мариано не провожать ее в аэропорт. (Как вести себя с ним, зная, что Андреу совсем близко?) Она нервно попрощалась с мужем и обняла дочь, не переставая сыпать сбивчивыми напутствиями по поводу еды, походов на рынок, домашних заданий и прочих бытовых дел.

— Иди уже, мам. А то ты прямо как будто навсегда собралась уезжать.