Ветер растрепал волосы Авроры, превратив ее в чернокрылого ангела. Андреу восхищенно любовался ею. После развода ее спокойная красота стала еще выразительнее.
— О чем думаешь? — спросила она.
— О том, как мне повезло.
— Как нам повезло, — поправила Аврора. Вдруг тень омрачила ее лицо. — Андреу, я боюсь, что Мариано заберет у меня Map.
— Не заберет, милая. Твоя дочь сейчас в таком возрасте, когда мама ей гораздо нужнее. Он должен это понимать.
Чтобы развеселить ее, Андреу заговорил о приближающихся праздниках; они обсуждали, где и как встретят Рождество, говорили и говорили... пока не приехали.
Как и предполагал Андреу, весь Сиджес лежал у их ног. В ресторанах и кафе не было ни души, редкие белые паруса вдали лебедями скользили над неподвижной синью моря.
— Смотреть — одно из самых трудных на свете дел, — пробормотала Аврора, вглядываясь в горизонт.
— Что ты имеешь в виду?
— Смотреть, не вынося суждений. Видишь вон те яхты? Если мы начнем навешивать на них все, что мы о них думаем: кто ими управляет, какой они марки, к какому порту приписаны, — то не сможем просто радоваться тому, как они красивы в море. Но, если смотреть непредвзято, мир вокруг всегда будет новым. И люди тоже.
— Ты хочешь сказать, что мы заранее вешаем ярлыки на вещи и людей?
— Именно. Мнения, предубеждения и принципы порой загоняют в ловушку. Я столькому от тебя научилась...
— Да что ты! Это я у тебя учился. — Андреу нежно поправил ей волосы.
— Я с тобой даже не познакомилась, а уже осудила.
— Я этого заслуживал!
— Неправда. Никто не заслуживает осуждения априори. Кроме того, все мы имеем право заблуждаться и исправлять свои ошибки.
— Что мы и сделали, расторгнув наши браки.
— Да, но неизвестно, насколько мы травмировали двух людей своим уходом.
— Аврора, мы же не можем всем подряд устраивать жизнь. Придется им самим о себе позаботиться. По крайней мере раньше мы были несчастны все четверо.
— Тут ты прав. Но я все равно чувствую себя виноватой.
— Никто не виноват. И потом, разве желание быть счастливыми предосудительно? Вспомни, что произошло с нашими родителями. Они и сами не знали счастья, и дать его тем, кто рядом, не смогли.
— Но я так и не поняла, почему они лишили себя жизни.
— Мы это выясним, любовь моя. Правда всегда где-то рядом... просто иногда она хорошо прячется.
Они провели чудесный день; час убегал за часом, не причиняя ни боли, ни вреда. Церковные колокола звонили в унисон с их восторгами. Теперь они знали друг друга по-настоящему и впереди лежал путь в прекрасное будущее. Они осушили две бутылки «Моэт Шандона» — пили за здоровье друг друга, своих детей, за светлую память родителей, за обретенное и предстоящее счастье.
Они вскрывали моллюсков, смеясь и болтая о возвышенном и пустяках, питая тело и душу. Радуясь неожиданному теплу, бегали босиком по песку, как беспечные дети, и наблюдали, как лениво окутывают небо сумерки. Когда солнце склонилось к горизонту, они отправились в обратный путь.
— Садись. — Андреу открыл дверцу машины. — Хочу, чтобы ты взглянула на море с неба.
— Это как?
— Увидишь. Тут есть одно место, где как будто поднимаешься по лестнице в небо. Оттуда море еще красивее.
«Феррари» нес их по побережью Гаррафа. Андреу выбрал самую длинную, зато самую живописную дорогу. Когда до их цели — ни с чем не сравнимого вида на море — оставалось всего несколько километров, Андреу указал на горизонт:
— Видишь белые хлопья? — Аврора кивнула. — Это птицы.
— Да не может быть!
— Птицы, морские птицы. Пена срывается с волн, и получаются птицы.
— Какая прелесть...
— Если б я тебя сюда не потащил, ты бы их пропустила. Дарю их тебе — всех до единой.
Аврора поцеловала его.
— Сеньорита, водителя отвлекать запрещено... или разрешено, но я не буду отвечать, сразу предупреждаю.
Аврора положила руку ему на грудь. В ней поднималось желание.
Сонаты Жоана в исполнении Борхи заполняли влюбленное молчание, растворяясь в воздухе засыпающего Средиземноморья. Только чайки вдали как будто махали им на прощание белыми крыльями. Аврора склонила голову на плечо Андреу. Они все друг другу сказали. Машина набирала скорость, легко скользя по асфальту. Кое-где раньше времени засверкали звезды, рассеянная луна взбиралась на еще не потемневший небосвод.
Внезапно из-за крутого поворота по встречной полосе выскочил грузовик. Столкновение было мгновенным, они не успели даже испугаться. «Феррари» полетел в пропасть.
Пианино Борхи не умолкало. Автомобиль медленно падал со скалы на скалу, и сбитые камни летели за ним вслед. Ударившись о железнодорожные пути, он ярко-красной птицей сорвался дальше, вниз, в море.
Они ничего не почувствовали. Андреу и Аврора с первым же ударом потеряли сознание и продолжали полет обнявшись, в сладком полузабытье. По мере падения оба погружались в восхитительное ощущение покоя и легкости.
Малышка Аврора прячется в уютных объятиях мамы... Разворачивает великолепный дедушкин подарок... Под бурю рукоплесканий исполняет на бис Tristesseв школьном театре... Уже взрослая, держит на руках новорожденную дочку и плачет и смеется от счастья... Прижимает к себе теплое крошечное тельце, плоть от плоти ее... Вокруг вода... она купается в ванне со своей маленькой Map, горячий пар, лепет: ма-ма, ма-ма... Map поет для нее, в четыре руки они играют колумбийские рождественские гимны... Ее прекрасная мать в самой длинной на свете подвенечной фате... Фата на ней, звуки свадебного марша... В конце пути жених... Андреу раскрывает ей объятия, ждет ее... зовет... Рояль с откинутой крышкой... его руки исполняют неслыханной красоты сонату... на ее теле... Любимый... любимый...
Андреу поет хором с мамой сарсуэлу... сколько ему, пять лет?.. Играет в одиночестве... Печальный отец, под его пальцами плачет пианино... Рамбла, холодно... Столько блестящих автомобилей, пальто, сигары, дыхание матери... Ее поцелуи, ее смех... Ее смерть, слезы... За руку с отцом на фуникулере... Рука отца — Тибидабо... Рука отца — горячий шоколад... Рука отца — чужое богатство... Он злится... Он уже сам купается в роскоши... Сын в его объятиях, спящий, всегда спящий... Отец в его объятиях, спящий... Боль, одиночество... И наконец — свет... Руки Авроры на его плечах... на клавишах рояля... перебирают волосы... ласкают... Легким жестом она поправляет непослушный локон... Обнаженное тело Авроры в его объятиях... Любимая... любимая...
Поезд прошел совсем близко. Так близко, что машинист смог сообщить в полицию об автокатастрофе.
«Феррари» вместе со своей музыкой тонул в море. Андреу и Аврора, не разжимая объятий, лежали на путях, выброшенные силой удара.
Это было непросто. Спасательные работы проводили пожарные, оперативный отряд «скорой помощи» оценивал состояние пострадавших. Они едва подавали признаки жизни. Судя по всему, оба заработали многочисленные переломы и сотрясение мозга. Прежде чем приступать к тщательному обследованию, нужна была компьютерная томография черепа и шейных позвонков.
Их жизнь висела на волоске, но лица сохраняли выражение безмятежного покоя. Казалось, они просто заснули глубоким сном.
На вертолете их доставили в больницу Валь-д\'Эброн, где их тут же забрали в реанимацию.
Map узнала о несчастье в полночь и вместе с отцом помчалась в больницу. Когда они приехали, Аврора еще лежала в операционной, где врачи отчаянно боролись за ее жизнь, пытаясь остановить внутреннее кровотечение. У нее была в клочья разорвана селезенка, раздроблено бедро, сломаны четыре ребра. Томография показала сильное сотрясение мозга. Прогнозы не слишком обнадеживали. Аврора была в глубокой коме.
На другом столе в другом зале Андреу тоже балансировал на грани жизни и смерти. У него уже трижды останавливалось сердце и пульс почти не прощупывался. Помимо множества переломов на руках и ногах, он перенес кровоизлияние в плевральную полость и сильный ушиб почки. Как и у Авроры, томография черепа выявила сильное внутреннее кровотечение, вызванное, по всей вероятности, ударом о лобовое стекло. Борха сидел с дедом в вестибюле, дожидаясь вердикта врачей.
Выслушав диагноз, Пер Сарда незамедлительно пустил в ход все свои связи: платная медицина должна совершить какие угодно чудеса, но вывести Андреу из комы! Через несколько часов персонал больницы с величайшей осторожностью готовил пациента к перемещению в лучшую частную клинику, медицинский центр Текнон.
В течение следующих десяти дней Борха и Map с железным упорством дежурили каждый в своей больнице. Рождественские праздники они провели, прильнув к дверям реанимации и молясь, чтобы родители пришли в сознание. Время посещений было строго ограничено, но за те несколько минут, что им выделяли, они успевали выразить всю свою любовь. Борха только теперь понял, как ему дорог отец. И, чтобы узнать об этом, отец обязан был выжить.
Не поддавшись на горячие просьбы Мариано, уговаривавшего ее переехать обратно к нему, Map предпочла в знак верности матери остаться на бульваре Колом. Она ждала, что Аврора очнется ото сна; возвращение к отцу означало бы, что она смирилась с тем, что мамы у нее больше нет. Map не собиралась сдаваться.
Сегодня утром ее рано пустили к матери. Лицо Авроры светилось неземным спокойствием, несмотря на оплетающие ее трубки, зонды и иглы. Посиневшие руки лежали безжизненно, неподвижно.
— Бедная моя. Как они тебя... — Map поцеловала сомкнутые веки и расправила черные волосы на подушке. — Тебе больно, мамочка? — Урчание дыхательного аппарата было ей ответом. — Там, где ты сейчас, тебе что-нибудь снится? — Map нечаянно облокотилась на какую-то прозрачную трубку, и тихое шипение заставило ее вздрогнуть. — Мам, возвращайся скорее. Я не хочу к папе, а если ты не поторопишься, он меня заберет. — На экране под монотонное попискивание едва змеилась линия кардиограммы. — Если ты умрешь, кто научит меня быть взрослой? Мне же надо расти, разве не видишь? Ты не можешь уйти без меня, мамочка. Я люблю тебя, я так тебя люблю! Ты обещала, что всегда будешь со мной. Ты мне обещала... обещала... — Девочка разрыдалась. Медсестра обняла ее за плечи и вывела в коридор.
В полицейский участок на Виа Лайетана передали дело об аварии красного «феррари». Выдвигалась гипотеза попытки двойного самоубийства, так как скалистые обрывы на побережье Гаррафа пользовались славой излюбленного местечка романтически настроенных самоубийц. Водитель грузовика сбежал, не оставив за собой никаких улик.
Узнав, что имена пострадавших — Андреу Дольгут и Аврора Вильямари, Ульяда первым делом навел справки о состоянии любимой женщины. Злость уступила место единственному желанию — чтобы она выжила. Он никак не мог поверить, что врачи говорят ему правду, что она действительно в коме.
Когда Аврору перевели из реанимации в обычную палату, Ульяда пришел навестить ее. Небольшое улучшение позволило снять искусственную вентиляцию легких, в остальном же прогресса не наблюдалось. Поверхностные раны зарубцовывались, но торс и бедро оставались в гипсе. Бледная как полотно, Аврора казалась божественной мраморной статуей под простынями. Ульяда долго наблюдал за ней, задыхаясь от наплыва чувств. Эту женщину просто невозможно не любить! Как смел он даже помышлять о том, чтобы обидеть ее? Он хотел говорить с ней и не мог — слова застревали в горле. Он ласкал взглядом безучастное лицо. Никогда еще он не видел ее такой близкой, такой уязвимой.
Дверь распахнулась, и Ульяда поспешно смахнул рукавом слезы. Вошел Мариано:
— Инспектор?.. Вы?..
Ульяда не растерялся и соврал:
— Я в ходе одного расследования просматривал списки пациентов и наткнулся на... Сочувствую. Вам, наверное, чертовски тяжело все это.
Надтреснутый голос ответил:
— Она ехала... с любовником. Видите, мои подозрения все-таки были не беспочвенны.
Инспектор сменил тему:
— Что говорят врачи?
— Ни за что не ручаются. Она может в любой момент выйти из комы... но может и остаться так навсегда.
— А ваша дочь? Как она?
— Можете себе представить... Не желает уезжать из бабушкиной квартиры. Говорит, что ждет пробуждения матери... и мне не хочется отнимать у нее надежду. Так жалко ее, ужас.
— Она поправится, вот увидите.
Терзаемый нечистой совестью, Ульяда попрощался. А если Аврора не очнется? Если умрет? Нет, она не должна уходить, не зная того, что знает он. У него есть кое-что, что по праву принадлежит ей.
Отмахнувшись от увещаний деда, Борха остался жить в Борне. Уже больше месяца его отец лежал в глубокой коме, и его состояние все не улучшалось, только переломы зарастали. Самые авторитетные специалисты в один голос твердили, что сделать ничего нельзя, надо просто ждать.
Отец Титы приходил в отчаяние: если зять не вернется к работе, фирме предстоят тяжелые времена. Старик в полной мере осознал, насколько прочность его деловой империи зависела от умелого руководства Андреу. Он не признавал поражения, пока не исчерпал целиком свои ресурсы. Он обращался за консультацией в самые престижные неврологические институты США, но и там, изучив историю болезни, ему не смогли дать никаких гарантий.
Несмотря на зонды, трубки и капельницы, Андреу выглядел мирно спящим. Его поместили в лучшей палате клиники; целая армия медсестер и физиотерапевтов обеспечивала ему круглосуточное наблюдение и уход на высшем уровне. Все счета оплачивал его тесть.
Тита, все еще с ним не разведенная, и не думала его навещать. Из-за этой аварии все ее планы вылетали в трубу. Ее отец впал в натуральную одержимость, пытаясь вернуть Андреу, и плевать хотел на всякие фитнес-центры.
Однажды вечером, вернувшись из школы, Борха почувствовал, что готов сесть за дедушкин «Бёзендорфер». До сих пор он не прикасался к роялю из уважения к памяти деда. Борха узнал от отца его историю и гордился им. По ночам он читал серую тетрадку и всем сердцем сопереживал его юношеским печалям. Музыкальные композиции на иных страницах были так хороши, что начинали звучать у него в голове, стоило ему лишь взглянуть на ноты. Он будет играть их и через музыку познакомится с дедушкой ближе. Откинув крышку над клавиатурой, он узнал благоухание роз, столь живо описанное в дневнике. Это и есть аромат «воздушной феи»? Почему не хватает одной клавиши? Борха наклонился и заглянул в отверстие. Что там такое белеет в глубине? Сложенный листок бумаги?
Он поднял верхнюю крышку и заглянул внутрь инструмента. Действительно, спрятанное в механизме клавиатуры, его ждало письмо.
С величайшей осторожностью Борха извлек его и развернул. Послание было адресовано ему. Дедушка завещал ему свой «Бёзендорфер» и просил исполнить его последнее желание: нота «фа» должна вернуться на свое место, когда он, единственный внук Жоана Дольгута, встретит любовь.
Борха попытался играть без клавиши и не смог. Какое-то мгновение он колебался, не вставить ли ее прямо сейчас, но потом взял себя в руки. Он исполнит просьбу деда, даже если придется потратить на это всю жизнь. Меньше всего он представлял себе, как можно в кого-то влюбиться. Любовь — если это так называется, — которую он наблюдал между собственными родителями, нисколько его не привлекала.
Инспектор Ульяда, как четки на нить, нанизывал бессонные ночи. Страх смерти сковывал его льдом. Образ Авроры, отрезанной от мира бодрствующих, причинял нестерпимую боль. Больше всего на свете он хотел, чтобы она поправилась, хотя несчастный случай наглядно свидетельствовал о ее отношениях с Андреу. И так плохо, и так нехорошо: если она умрет, он никогда не простит себе того, что беззастенчиво воспользовался ее имуществом, если она выживет, опять же не простит себе того, что уступил ее другому. Был еще и третий вариант, которого инспектор не рассматривал, пока тот сам не выполз из предрассветного тумана: возможно, Андреу умрет, а Аврора останется жить.
Если так сложится, путь ему снова будет открыт.
Он обругал себя.
О чем это он? Разве это любовь? Нет. Он не хочет быть как все. Его любовь — не как у прочих смертных, она не приемлет эгоизма. Он сохранит свою недостижимую мечту, но никогда не станет добиваться ее насильно. Он слишком дорожит Авророй и не может причинить ей вреда. Он будет достоин своей любви, он будет лелеять ее без надежды на взаимность.
Едва он пришел к последней мысли, как благодатный сон снизошел до него.
Дважды в неделю Ульяда начал ходить в Валь-д\'Эброн, а месяц спустя его визиты участились. Он быстро привык к жужжанию аппаратов, к пахнущему хлоркой полу и к мертвенному свету больничных ламп. Теперь уже каждый день, бросив важные и неважные дела, он спешил на свой пост: приносил Авроре красную розу, пододвигал стул к кровати, здоровался с ней так, будто она его видит, и читал вслух, со всей силой неразделенного чувства, письма, написанные Жоаном Дольгутом. По одному письму в день. Тридцать в месяц... они все не кончались. Чем дольше он читал, тем яснее видел себя автором этих проникновенных слов.
Аврора спала беспробудным сном. Шли месяцы, и вероятность ее выздоровления постепенно таяла. Тем не менее Map продолжала твердо верить, что в один прекрасный день мама откроет глаза, и навещала ее каждый день после школы. Она помогала медсестре мыть и причесывать больную, делала ей массажи, чтобы стимулировать кровообращение и поддерживать гибкость суставов. Всякий раз она рассказывала, как прошли занятия, не сомневаясь, что мама все слышит. «Знаю, ты, конечно, скажешь, что...», «Не ворчи, мамочка, завтра я обязательно перепишу контрольную по математике...», «Я опять ходила в бабушкину мансарду...», «Соседка с третьего этажа передавала тебе привет...», «Папа на меня рассердился, потому что...», «А вот ты бы мне разрешила...», «В конце учебного года мы поставим в школе спектакль, мюзикл «Красавица и Чудовище»...», «Угадай! Да, я играю Красавицу...»
Борха как-то услышал по телевизору трогательный рассказ женщины, которая якобы провела четыре года в коме и все это время слышала, что происходило вокруг, и под впечатлением начал искать в Интернете информацию о коме и сознании. На одном сайте он прочел, что музыка способствует развитию нервной системы у младенцев, служит эффективным средством против бессонницы и стресса, применяется в обучении детей, у которых проблемы с концентрацией, расслабляет мышцы... Выходит, музыка — превосходное лекарство для души. А если первым из пяти чувств в материнском чреве зарождается именно слух, то он же, наверное, должен и утрачиваться последним. Борху осенила светлая мысль.
Рояль. Что, если сыграть отцу дедушкины сонаты? Но как это сделать, если играть он собрался именно на «Бёзендорфере»? Как переправить инструмент в больницу? Не говоря уже о том, что потребуется разрешение администрации.
Дедушка! У него есть еще один дедушка, и с ним надо срочно поговорить.
Пер Сарда с радостью принял внука. Его очень беспокоил мальчик, лишенный как отцовской, так и материнской опеки, хотя он признавал, что для своих шестнадцати лет Борха на удивление самостоятелен и благоразумен.
— Дедушка! Почему ты скрывал от меня, что папа попал в аварию не один?
— Рановато тебе думать о таких вещах. Откуда ты узнал?
— Ничего-то вы, взрослые, не понимаете... В клинике узнал, где же еще.
— Тебе сказали, кто она?
— Нет.
— Вот и хорошо.
— Они, похоже, сообразили, что сболтнули лишнего, и прикусили языки. Скажи мне ты.
— Ничего я тебе не скажу.
— Я имею право знать.
— Какая-то несчастная... очередная интрижка, надо полагать. Не имеет значения.
— Почему ты так легко сбрасываешь людей со счетов?!
— Извольте сменить тон, молодой человек.
Борха встал:
— Я пришел сказать тебе кое-что важное... придумал, как можно попытаться привести папу в сознание, но...
— Не уходи.
— Скажи мне, кто она.
— Ее звали Аврора.
— Аврора? — Борха подумал о своей преподавательнице музыки, которая куда-то исчезла не попрощавшись. — Аврора... а дальше, дедушка?!
— Вилья... что-то. Пойми же, меня это не касается. Меня волнует только твой отец.
— Что с ней?
— Тяжелые повреждения... ты куда?
— В Валь-д\'Эброн.
— А как же твои новости?
— Я тебе позвоню.
— Кто она? Ты ее знаешь?
Уже на пороге Борха обернулся и со слезами в голосе ответил:
— Знаю. Это лучшая женщина на свете.
Он припарковал мотоцикл перед зданием больницы и пошел к дверям. И тут увидел ее.
На ней были потертые джинсы и красный свитерок, подчеркивающий нежный румянец на щеках. Судорога сжала его горло и побежала вниз, к желудку. С организмом творилось что-то невообразимое. Он застыл на месте. Как это понимать? Девочка шла прямо на него. «Только бы подняла глаза...» «Ты идешь... или летишь?»
«Не торопись... Не хочу, чтобы ты уходила... Дай посмотреть на тебя...»
«А если я поздороваюсь? Как с тобой познакомиться, если я не решаюсь заговорить?»
Он закашлялся. «Не получается... Голос пропал». Она поравнялась с ним, но прежде, чем она прошла мимо, темные глаза озарили его лучезарным светом. Оказалось, счастье наносит раны.
Одна секунда... вечность.
Она уходила.
«Обернись, пожалуйста. Взгляни на меня еще раз...»
Девочка обернулась и инстинктивным, вероятно, наследственным жестом отбросила длинную прядь с лица, чтобы снова пронзить его взглядом.
Еще секунда... еще вечность.
Она не терялась в толпе. Черную шевелюру трепал невесть откуда взявшийся ветерок. Пасть метро поглотила ее.
Борха со шлемом под мышкой стоял как громом пораженный у входа в больницу и не знал, что делать, и сам себе не мог объяснить, что за невидимое землетрясение постигло его мир только что. Когда бешеный стук сердца немного успокоился, он направился к регистрационной стойке. Образ девочки запечатлелся на сетчатке — точно так же однажды, когда ему не было и пяти лет, его ослепило беспощадное летнее солнце.
Служащая сообщила ему номер палаты, он поднялся на лифте и нашел нужную дверь, но только после того, как трижды ошибся этажом. Медсестра предупредила его, что пациентка уже без малого полгода в коме.
По экрану тоскливо тянулась ломаная линия кардиограммы. В воздухе витало одиночество. Мысленно Борха сравнил свою учительницу со Спящей красавицей в ожидании чудотворного поцелуя. Руки устало замерли вдоль тела, истерзанные капельницами и уколами.
Мальчика затопила безграничная нежность, и слезы потекли сами собой.
Хорошо, что никто его не видит.
Едва дыша, чтобы не потревожить ее сон, он долго сидел у кровати. Когда он уже собрался уходить, заглянула медсестра:
— Не бойся. Если хочешь ей что-то сказать, говори. Мы не знаем, слышит ли она, но мало ли...
Борха застеснялся. Вдруг кто-нибудь войдет, а он тут речи произносит?
Но медсестра оставила его одного, и в коридоре было тихо.
Для начала он рассказал ей об отце, уверенный, что никто не позаботился держать ее в курсе. Не упустил ни малейшей подробности: описал и перевод в Текнон, и процедуры первых дней, и его нынешнее состояние.
— Папа так же одинок, как ты... тоже спит. Врачи ничем не могут помочь. А я все сильнее боюсь за его сердце, видно, что оно устает... Если оно откажет, я его потеряю... мы его потеряем. Не знаю, зачем дедушка его забрал отсюда. Вы бы предпочли быть рядом, правда?
Медсестра зашла сказать, что время посещений через несколько минут окончится. Борха взял неподвижную руку учительницы в свои.
— Возвращайся, Аврора. Мне тебя не хватает.
Ночная тьма окутала больницу. В палате Авроры все было тихо, кроме ее мыслей.
«Надо проснуться. Почему веки такие тяжелые? Не могу открыть, снимите, кто-нибудь, с них камень».
«Андреу... не уходи. Не умирай! Подожди меня...»
«Я должна встать. Должна уйти с ним... ПОМОГИТЕ МНЕ КТО-НИБУДЬ!!!»
«Map, ты здесь? Говори со мной, доченька... говори со мной. Если бы ты знала, как я жажду обнять тебя, солнышко мое. Подойди поближе... хочу вдохнуть твой запах, почувствовать тебя, поцелуй меня, доченька... Прикоснись ко мне... Map... МАААР!!! МЕНЯ ЧТО, НИКТО НЕ СЛЫШИТ?!!»
Палата погрузилась в сон. Сознание Авроры угасло.
Лето возвращалось в Барселону, рассыпая золотые лучи и свежую зеленую листву. С самого утра на улицах стоял запах фейерверков, а в цветочных лавках изнывали от жажды букеты. Все настраивало на праздничный лад. В витринах кондитерских магазинов красовались аппетитные пирожки; люди возбужденно суетились. Сегодня вечером, в канун Рождества Иоанна Предтечи
[24], народ будет гулять до упаду. У наспех сколоченных лотков теснились очереди желающих запастись хлопушками, ракетами и петардами. Инспектор Ульяда знал, что ночью работы в участке будет невпроворот, и поэтому зашел в больницу раньше обычного, неся с собой красную розу и последнее письмо Жоана, свое самое любимое, — он специально приберег его напоследок. У дверей палаты он остановил медсестру и спросил, здесь ли дочь Авроры.
— Не волнуйтесь, инспектор, только что ушла.
Сестры симпатизировали ему и, хотя не понимали причины его визитов, считали, что какая-то польза от них есть наверняка.
— Новостей нет?
— Никаких.
Инспектор вдохнул аромат розы и положил ее на тумбочку.
— Жаль, что ты не можешь ее понюхать... Аврора, продавщица мне сказала, что эту привезли с родины твоей матери. И я ей верю. У нас розы нынче не пахнут. Им не дают, срезают, когда еще не успел родиться аромат.
Он придвинул стул к кровати:
— Сегодня я прочту тебе последнее письмо. На мой взгляд, самое красивое.
Моя маленькая воздушная фея,
Молчание — это больно.
С каждым часом все больнее, и сердце не выдерживает. Почему ты мне не отвечаешь? Хочется верить, это потому, что мои письма до тебя не доходят. Что их проглатывает проклятая война, что корабли, несущие тебе мои слова, терпят крушение посреди океана, что их испепеляет вражеский огонь... Хочется верить во что угодно, только не в то, что ты не желаешь отвечать.
Я потерял себя. И без тебя этой потери не вернуть. Почему любовь творит с нами все, что ей вздумается? Как можно обратиться в пепел, не прекращая гореть? Иногда я боюсь не выдержать. Одного твоего слова было бы довольно. Если бы ты только сказала мне: «Я не уехала, я с тобой».
Твое лицо преследует меня бессонными ночами, недосягаемое для моих ослепших глаз.
Чьею волей избран я быть рабом этой невозможной любви?
Все бы отдал, чтобы увидеть тебя снова.
Одиночество затягивает меня в болото. Я увяз в нем и тону. То ли не было у меня вовсе жизни до тебя, то ли она начала испаряться, едва я тебя встретил. По мне, так выходит, что жизнь и смерть — одно.
Я столько сонат сочинил, мечтая о дне, когда мы увидимся вновь. У меня внутри уже места для них не хватает. И все они до единой — твои.
Ты никогда не спрашивала, почему я зову тебя воздушной феей. Ты знаешь кого-нибудь, кому под силу жить без воздуха?
Ты еще носишь то колечко?
Ты еще веришь, что когда-нибудь мы снова будем вместе?
Скажи мне «да». Скажи, что все еще веришь: мы будем вместе до последнего вздоха. И после — тоже.
Жоан
— Скажи мне «да». Скажи, что все еще веришь: мы будем вместе до последнего вздоха. И после — тоже.
Шепотом, с закрытыми глазами, Ульяда повторил окончание письма и надолго замолчал. Потом снова заговорил:
— Аврора… вот мы почти и помирились. Я прочел тебе все письма, которые не имел права забирать из секретера твоей матери. Прости меня, я не хотел их украсть... Я все собирался тебе их вернуть, но прочел первое и уже не мог с ними расстаться. Я безнадежный романтик, тайком присваивающий чужие истории любви. А знаешь почему? Потому что своей никогда не было. Ни одна женщина меня не любила. Как бы счастлив я был, если б ты сумела полюбить меня, Аврора... Не беспокойся, я уже понял, что хотел слишком многого.
Инспектор вытащил фотографию, которую до сих пор хранил под стеклом на ночном столике.
— И вот еще принес, это тоже твое. Фотография твоей мамы и Жоана. Отпечатал с негатива, который тоже взял из секретера. Видишь, ее отреставрировали. В ателье подумали, что это мои родители. Я для тебя ее в рамку вставил. Сюда кладу, вместе с письмами. Аврора, спасибо, что разбудила во мне человека. Спасибо, что играла для меня на рояле. Что подарила мне иллюзию, будто я кому-то нужен. Когда проснешься, позвони мне. У меня есть для тебя еще кое-что, ради чего очень даже стоит вернуться к жизни.
В палате номер 330 медцентра Текнон раздался сигнал тревоги. Андреу перестал дышать. Забегали медсестры. На мониторах зеленая линия показывала остановку сердца. Борха, дежурящий у постели отца, побледнел и задрожал, но не отошел.
— СПАСИТЕ ЕГО!!! — надрывно закричал он. — Папа, тебе нельзя уходить! Нельзя...
Появились врачи, на ходу раздавая указания; ассистенты уже спешили в палату с реанимационным оборудованием и шприцами. По телу Андреу побежали электрические разряды, страшные удары в грудь — раз, два, три... Ничего. Тело вздрагивало и тут же опадало без признаков жизни. Наконец властный голос вынес приговор:
— Бесполезно.
— Не сдавайся! Папа, я люблю тебя!
Медицинский персонал уже убирал аппаратуру.
Лицо Андреу окаменело.
— Мертв, — сказал кто-то.
— НЕЕЕТ!!! ПАПА, НЕ БРОСАЙ МЕНЯ, НЕ БРОСАЙ НАС! АВРОРА ЖДЕТ ТЕБЯ... СКАЖИ СЕРДЦУ, ЧТОБ НЕ СМЕЛО ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ! ПАПА-ААА!!!
Ледяное дыхание смерти обдало присутствующих.
— Мои соболезнования, — сказал один из врачей. — Мы сделали все, что могли.
Внезапно, когда медсестра протянула руку, чтобы отсоединить трубки, от монитора донесся слабый сигнал. По мертвой зеленой линии пробежала робкая волна.
Годы шли, а Соледад Урданета все сидела за рукоделием и мечтала. С тех пор как она вернулась из Боготы, похоронив родителей и прочтя письма Жоана, ее ум беспрестанно строил гипотезы: допустим, она когда-нибудь встретит своего укротителя волн; допустим, он окажется свободен; допустим, он ее вспомнит; допустим, он еще жив. Среди всех этих «допустим» расцветала маргаритками вновь извлеченная на свет фата. Возобновив работу над ней, Соледад больше не прерывалась ни на день. Она не очень представляла, к чему сия бредовая затея приведет, но ей было в общем-то все равно.
Она вышивала, выпуская свою любовь в осязаемый мир, и юношеский задор опалял румянцем ее щеки, и уже не старушка Соледад сидела в кресле, но влюбленная девочка, оставившая сердце в Каннах. Каждый шелковый стежок ложился на кружево потерянной секундой, каждый цветок — минутой, каждый букетик — годом, прошедшим без Жоана. В этой фате воплотились все ее слезы, все неотданные поцелуи, все неразделенные ночи, все непрожитые дни — неудивительно, что вышивка как будто светилась изнутри. Соледад трудилась сутки напролет, но почему-то с каждым взмахом иголки до конца оставалось все больше, а не наоборот. Фата волнами застилала всю гостиную и коридор.
Прекратила она расти в день, когда Соледад решилась наконец отправиться на поиски Жоана.
В тот вечер, озаренный встречей, Жоан Дольгут и Соледад Урданета вышли из булочной «Солнечный колос» с теплым хлебом в руках — хлебом радости и надежды. Едва пришло узнавание, они оробели, словно влюбленные дети. Они забыли, как говорить друг с другом, в горле у обоих стоял ком из смеха, слез и обезумевшего сердца.
Закончилось бесконечное ожидание. Не было больше мертвых листьев и пытки вездесущим одиночеством. Исчезли утренние туманы растерянности, тревожные призрачные ночи, небытие лишенной смысла повседневности, страх смерти, рукопашные бои с памятью, уводящая в никуда дорога забвения.
Мир возрождался в лучах божественной благодати — просто быть рядом.
Они больше не называли друг друга по имени, но в этом и не было нужды. В ритме усталых шагов звучала самая прекрасная музыка во вселенной. Совместные шаги по асфальту жизни, которых никто не может остановить. Рука Жоана нашла руку Соледад, застенчивое касание, как вздох, едва ощущалось кожей. В ответ ее пальцы раскрылись — медленно, лаская душу. Они осторожно взялись за руки, как будто боясь сломать друг друга. Обоих била дрожь.
Они дошли до скамейки, с которой Соледад много дней наблюдала за Жоаном, пока не набралась смелости подойти к нему.
Сквозь пелену слез спешили на встречу взгляды.
О чем говорить, когда слова излишни? В этом переплетении рук — все, стоит ли отягощать его ненужными звуками?
Неужели все происходит наяву? Жоан огляделся. Да. Его квартал был погружен в обычную вечернюю суету с единственным отличием: он, его обитатель, теперь не один.
Кончиком указательного пальца Жоан вытер слезинку, катящуюся по щеке Соледад.
Его воздушная фея была прекрасна. Он видел невесомый шелк ее праздничного платья, черные волосы обрамляли свежее юное личико. Ей снова было четырнадцать.
Соледад смотрела на него. Ее пианист, укротитель волн, одним взглядом вызывал в душе бурю. Морской бриз шаловливо трепал его золотистые кудри на пляже в Каннах. Ему снова было шестнадцать.
Боль в суставах вернула Жоана к его восьмидесяти двум. От вечернего холода у него адски ломило кости.
Куда же им идти? Они понимали, что заболеют, если останутся и дальше сидеть на улице, но Жоан не смел пригласить ее к себе в гости, да Соледад и не ждала этого.
— Может, выпьем горячего шоколада с пончиками? — предложил Жоан, пока они не замерзли окончательно. — Я знаю одно местечко, где делают восхитительные пончики.
— Мне давно уже нельзя шоколад... и тем более пончики.
— А если мы забудем, что тебе нельзя?
Соледад улыбнулась.
— Ты прав... почему бы и нет? — Ей и вправду хотелось сделать что-нибудь этакое, бесшабашное.
Жоан помог ей подняться, и они пешком дошли до улицы Комерс, а там уже сели в такси.
— Лучше держаться подальше от соседских языков, — заметил Жоан, открывая ей дверь машины.
В дороге сердце Соледад разбушевалось не на шутку. Сбросив вожжи, оно перешло с шага на галоп и понесло. От волнения она не знала, куда деваться.
— Убьет меня эта встреча, — шепнула она сама себе, но Жоан услышал.
— Если уж первая нас не убила...
— А ты уверен, что не убила? С этим сердцем никакого сладу, когда ты так близко. Совсем от рук отбилось.
— Тебе категорически запрещается умирать. Так ему и передай.
Оба рассмеялись. Оба покраснели. Таксист, умиляясь, подглядывал за ними в зеркало заднего вида.
— Чудесно выглядишь.
— К глазному давно ходил? — Соледад покосилась на него с застенчивым кокетством.
— У меня отличное зрение, лучше не бывает! Никогда не видел тебя такой красивой.
— Врунишка.
Такси проехало площадь Каталонии и высадило их у поворота на улицу Портаферисса. Вокруг царило оживление. На тротуаре уличный музыкант терзал скрипку, пытаясь извлечь из нее грустную мелодию.
— Узнаешь? — Жоан остановился послушать.
— Разве ее забудешь... Tristesse.
Снова взявшись за руки, они отыскали узкую дверь. Кафе было полно дыма и студентов, но в глубине их, как по заказу, ждал столик на двоих.
Они не взяли ни пончиков, ни шоколада. И не тронулись с места, пока их не выставили на улицу — чрезвычайно любезно, правда, выставили, из уважения к преклонному возрасту. Им не хватит оставшейся жизни на обмен последними новостями. Шестьдесят шесть лет не перескажешь за три часа.
На улице стояла морозная ночь. Им пора было расходиться по домам, но снова попрощаться не хватало сил. Невзирая на холод, они дошли до площади Сан-Фелип-Нери, к которой Жоан испытывал особые чувства. На площади никого не было. Журчание фонтана аккомпанировало их тихим шагам.
— Какое красивое место! — воскликнула Соледад. — Никогда не была здесь.
— Лучшая из площадей, на мой взгляд. Видишь выбоины на стене? — Он указал на фасад церкви. — Здесь казнили тех, кто верил в свободу, как мой отец. Это следы картечи.
— Представляю, как ты горевал о его гибели...
— Сразу после того, как потерял тебя... да уж. Но пойдем, я всегда мечтал сделать одну вещь.
Жоан подвел ее к каменному бассейну и, намочив пальцы в воде, оросил лоб Соледад.
— Соледад Урданета, властью, данной мне любовью, нарекаю тебя моей навеки, во имя Отца, Сына и Святого Духа...
— Аминь, — подхватила она.
— Выходи за меня замуж.