У них не было детей не потому, что они не хотели их иметь, а потому, что жизнь удерживала их вместе и без того. Просто из любви к их любви. Поэтому они никогда не испытывали одиночества. Сами того не сознавая, они стремились удовлетворить потребность друг друга в детской нежности. Фьямма не раз вела себя с Мартином так, словно он был ее сыном. Однажды она ощутила неодолимое желание прижать его к груди и баюкать, и она пела ему, пока он не уснул у нее на коленях.

Она не испытала материнства, и рубашка, которую ее мать перед смертью вышила для будущего внука, так и осталась ненадеванной. Иногда она жалела, что ее набухшую молоком и жизнью грудь никогда не царапали крохотные ноготки и не кусал беззубый ротик голодного младенца. Она была готова стать матерью — много прочла об этом, но шли годы, и книги старели, старело и ее несбывшееся желание. Фьямма не заговаривала с Мартином на эту тему, но иногда, когда он не мог ее видеть, плакала из-за своего беспричинного бесплодия.

Мартин, наоборот, был, казалось, доволен. Младенцы никогда не вызывали у него трепета. Он предпочитал иметь дело со взрослыми. К тому же муж ненавидел детский плач — он выводил его из себя. Мартин не знал, как много потерял, не став отцом. А Фьямма не знала, почему они так и не стали родителями: они сдали все анализы, и ни у нее, ни у Мартина не было выявлено бесплодия. В глубине души Фьямма, самой себе не признаваясь в этом, винила мужа: все из-за того, что он никогда всерьез не хотел стать отцом.

Пообедав, они улеглись в гамаке на балконе. Они любили поваляться в нем после обеда. Это был их десерт. Лежа в гамаке, они могли смотреть на море — это было единственное, что осталось у них от прошлого, несмотря на все прошедшие годы и все произошедшие перемены.

Они качались в гамаке. Пальцы Мартина погладили руку жены. Она поняла, чего он хочет, но ей этого не хотелось — слишком болел нос. Меньше всего в те минуты она могла думать о сексе. Хотелось только, чтобы Мартин ее обнял. Но он обиделся и резко отодвинулся. На самом деле ему тоже не слишком хотелось — это был просто привычный рефлекс. Но он все же решил принять обиженный вид. Она, казалось, ничего не заметила.

Мартин Амадор никогда не был любителем телячьих нежностей. Он был очень сдержан в проявлении чувств, особенно на людях. А Фьямма Фьори, наоборот, таяла от ласк и поцелуев. Только ее нужно расшевелить. И тогда она вспыхивала огнем, который способен был растопить ледяную гору.

Впервые их тела слились на пляже. Песок был как зеркало, сумерки были такими густыми, что казалось, небо упало на землю. Они в тот вечер собирали раковины и нашли одну совершенно необыкновенную. Это была длинная, изящная, словно укутанная в тончайший тюль и воздушные кружева Spirata inmaculata, невеста южных морей. Мартин давно мечтал отыскать ее. Часами бродил по пляжу, вглядываясь в песок и пену набегающих волн. Это была очень редкая раковина, и найти ее удавалось только тогда, когда южные ветра переворачивали песок на дне, где редкие Spirata inmaculata прятались, словно робкие девчушки.

Они были счастливы. Раковину нашла Фьямма. Зажав добычу в высоко поднятой руке, она бежала по кромке воды, а Мартин догонял ее. Детская игра. Он упал и схватил Фьямму за щиколотки, чтобы она потеряла равновесие. Они лежали рядом — молодые, почти обнаженные, под фиолетово-розово-оранжевым небом, которое окрашивало их тела в те же цвета. Фьямма ощутила незнакомую дрожь в теле — ей едва исполнилось двадцать лет, она выросла в очень религиозной семье, и у нее совсем не было сексуального опыта. Годы спустя, когда ее грудь впервые не напряглась под ласками Мартина, Фьямма вспомнила ту первую ночь. Вспомнила, как он проводил острым концом Spirata inmaculata по ее бедру. Боль была такой нежной, невыносимо нежной. Раковина скользила по телу Фьяммы, выписывая волнующие кровь фигуры, лаская-раня разгоряченную кожу. Мартин рисовал на ее груди маргаритки и читал строфы из незавершенного стихотворения, того же, которое читал в вечер их первой встречи. Так прошла ночь, потом день, потом снова ночь... Они любили друг друга тринадцать дней. Тринадцать дней и тринадцать ночей. Они ничего не ели и не пили. Фьямма почувствовала, как Мартин поднимает Spirata inmaculata на самый темный из ее холмов, потом на нее обрушился водопад наслаждений, и она едва не захлебнулась в нем. Тринадцать дней они качались на волнах любви, сознавая, что это может кончиться или свадьбой, или тюрьмой — отец Фьяммы уже заявил в полицию об исчезновении дочери. И когда она появилась на пороге дома в порванной мятой одежде, со спутанными грязными волосами, он решил, что его дочь охватило внезапное безумие. Но его дочь была охвачена не безумием, а любовью.

Свадьба состоялась через пятнадцать дней. Обратились к священнику церкви Святой Девы Скорбящей — Фьямма настаивала на том, чтобы свадьба была там, где Непорочная Дева стала свидетельницей того, как она утратила непорочность. Платье Фьяммы было кипенно-белым, хотя мать умоляла ее выбрать бежевые тона — до ее подруг по Красному Кресту уже дошли слухи о том, что дочь провела тринадцать дней со своим женихом, и хотя в глаза они ей ничего не говорили, за спиной — она была уверена в этом — злословили, сидя за вязаньем пинеток для сироток из стран третьего мира.

В день свадьбы пляж был покрыт белыми и красными кружевами — ночью волны выбросили на берег множество осколков кораллов. После церемонии, которую очень украсило пение доньи Каролины Сото де Хунка, Фьямма и Мартин пошли прогуляться по пляжу (для этого они пришли на свадьбу босиком). Они шли обнявшись, и море благословляло их: на фоне красно-оранжевого заката поднимались многометровые волны. В Гармендии-дель-Вьенто никогда не видели таких красивых волн: они поднимались и опускались сладострастно и лениво, они шептали о нем-то тихонько и нежно, словно подтверждали те обещания, которые только что дали друг другу Мартин и Фьямма, словно напевали мелодию того \"вальса с развевающимися локонами\" из стихотворения, которое Мартин читал Фьямме в тот вечер, когда они познакомились. А сейчас Мартин читал любимой новые стихи. Никто не мог слышать того, что он шептал ей на ухо, она одна чувствовала его дыхание и слышала его голос, ласкавший душу. Но она была слишком юной и не понимала, что переживает лучшие минуты в своей жизни. И эти минуты прошли. А она не знала, что никогда больше так не опьянеет от счастья.

Как далеки были те дни! Сейчас Фьямме не осталось ничего, кроме скучных размышлений. \"Почему, — думала она, глядя на спящего рядом Мартина, — когда нам удается наконец заполучить то счастье, о котором мы мечтали, мы не умеем полностью насладиться им? Почему мы настолько бесчувственны, что не можем распознать лучшие моменты своей жизни? Почему не выпиваем до последней капли радость этих лучших мгновений? Почему счастье длится только миг, а потом о нем можно лишь вспоминать? Кто нам сказал, что счастье, для того, чтобы быть нами узнанным, должно иметь при себе табличку, на которой крупными буквами было бы написано: \"Эй, я здесь! Я счастье! Насладись мной!\"

Неожиданно ее размышления прервал стон Мартина. Должно быть, что-то приснилось, подумала Фьямма, поглядев на исказившееся лицо и сжатые кулаки мужа. Она нежно обняла его, но он резко высвободился.

Неделя пролетела незаметно. Отек на лице Фьяммы спал. В ее ежедневнике и на магнитофонной пленке, куда она записывала истории пациенток, прибавилось записей. Статьи Мартина день ото дня становились все более острыми и злободневными. А ночи становились все более похожими одна на другую. Иногда, проснувшись утром, Фьямма не понимала, встает она или только ложится.

Болгарский хор прибыл в город в разгар такого сильного урагана, что самолет едва не врезался прямо в круглый циферблат часов на башне у старых городских ворот, и только мастерство пилота предотвратило трагедию. Газета, в которой работал Мартин, поместила на первой полосе снимок самолета, почти касающегося верхушки башни, под крупным заголовком: \"Спаслись чудом\".

Слушать \"Реквием\" Моцарта Мартин и Фьямма явились промокшие насквозь: ливень в тот вечер был такой, что море вышло из берегов. Вода не просто подошла к крыльцу церкви — она залила ступени и сквозь дверные щели (двери закрыли, чтобы улучшить акустические характеристики зала) просочилась в саму церковь, залив скамейки для молитвы и исповедальни. Потом вода поднялась на высоту пьедесталов для статуй, и скоро они уже плыли, сопровождаемые ангельским пением хора, который исполнял в эту минуту самую трогательную часть сочинения великого австрийца — \"Confitatus Maledictus\", \"Ниспровергнув злословящих\".

Несгибаемая публика дослушала, почти уже плавая, концерт до конца. Находившиеся в алтаре хористы исполняли \"Sanctus\" уже по шею в воде, последние звуки были больше похожи на бульканье при полоскании горла, а шум ливня и грохот волн заглушили аплодисменты.

В Гармендии-дель-Вьенто давно не происходило таких событий, но, видимо, природа решила как следует встряхнуть кастрюльку, в которой мирно булькала жизнь обитателей города.

Однажды вечером, когда Фьямма уже заканчивала прием, ей позвонили. Звонившая представилась Эстрельей. Имя это Фьямме ничего не говорило.

—        Эстрелья Бланко, — настаивала звонившая. Но Фьямма все равно не могла ее вспомнить. Они виделись лишь раз, с той встречи прошло уже несколько месяцев.

Эстрелье пришлось напомнить:

—        На тебя упал мой ангел. Забыла?

\"Разве такое забудешь?\" — подумала Фьямма и торопливо начала задавать собеседнице обычные в таких случаях вопросы: \"Как дела? Что нового?\" — стараясь не слишком отвлекаться, потому что напротив сидела Мария дель Кастиго Меньике — пациентка, страдающая манией преследования. Она нервно кусала ногти и не сводила глаз с телефонной трубки, уверенная, что звонит ее муж, чтобы выяснить, где она и с кем. Теле-фонный разговор привел Марию в состояние такого нервного возбуждения, что она искусала пальцы в кровь.

Эстрелья, почувствовав, что позвонила не вовремя, в двух словах, хотя и немного путано, изложила дело: она хотела бы записаться на прием. Договорились встретиться через две недели — у Фьяммы отменялась одна из назначенных встреч.

Повесив трубку, Фьямма задумалась: о чем могла рассказать ей женщина, у которой было все? Сколько же в мире людей, жизнь которых кажется со стороны такой наполненной, а на поверку оказывается такой пустой!

Звонок был началом еще одного привычного витка жизни: еще одна пациентка, еще одна проблема, еще одно разочарование... Снова слезы... Чужих проблем в жизни Фьяммы было больше, чем своих. Еще в детстве ее научили: нужно отдавать, отдавать и отдавать. Этим она и занималась всю жизнь: отдавала все другим и не думала о себе. Подчинила свои чувства одной цели: дарить надежду, нисколько не беспокоясь о том, что саму себя лишала этим надежды прожить полной жизнью зрелые годы. Фьямма была сапожником без сапог.

Ей все труднее становилось говорить с Мартином. Он был таким педантом — исправлял ошибки в ее речи, расставлял все точки и запятые так, словно речь шла об одной из тех блестящих статей, которые он печатал в своей газете. Он не вникал в смысл того, о чем она говорила, а подходил к каждому ее рассказу, как к законченному тексту: заголовок — жирным шрифтом, красная строка в начале, шрифт \"Курьер нью\". Мартин ограничивался формой и совершенно не интересовался содержанием. Он был очень образован, он достиг всего талантом и трудолюбием. Обладал богатым воображением и, когда хотел (почти всегда в разговорах не с женой, а с другими), мог быть очень милым, просто очаровательным.

Фьямма никак не могла раскрыть его загадку. Впрочем, возможно, никакой загадки не было — она все придумала, потому что очень любила мужа, у которого если что и было за душой, так это безудержный романтизм и идеализм в духе Платона. Известно, что, когда любишь, наделяешь любимого человека множеством достоинств, которых он зачастую лишен, чтобы не замечать недостатков, которых у него тоже множество. Любовь слепа, как говорится.

Тумбочки в спальне могли рассказать о них очень многое. На той, что стояла со стороны Фьяммы, громоздились религиозные трактаты, \"Дао дэ цзин\" Лао-цзы, исследования по биоэнергетике, биография Матери Терезы, пособия по аутотренингу, книги, посвященные клиническим случаям в психиатрии, размышлениям о жизни и смерти, даже способам получения физического наслаждения и искусству любви.

На тумбочке, стоявшей со стороны Мартина, лежали \"Успех успеха\", \"Жизнь Уинстона Черчилля\", \"Лучшие статьи из \"Нью-Йорк тайме\", \"От журналистики к политике\", \"Двустороннее мышление\", \"Сказать много, не сказав ничего, или Как победить врага словом\".

Они были \"схожие противоположности\" — термин, который они придумали когда-то во время одного из давних веселых ужинов в их любимом ресторане \"Заброшенный сад\", где они всегда заказывали \"Маргариту\" — мексиканский коктейль, который оба обожали за солоноватый привкус моря. \"Маргарита\" на какое-то время делала их разговорчивыми, остроумными и нежными. Когда эффект алкоголя проходил, снова воцарялось молчание, но они уже успевали поиграть во влюбленных, наговорить друг другу милых глупостей, вспомнить давно забытые события и дни. Что ж, потерпим как-нибудь недельку (впервые они пришли в этот ресторан много лет назад в четверг на Святой неделе, и с тех пор каждый четверг их ждал тот же столик, та же музыка, тот же пианист, та же свеча, которую они никогда не зажигали, и тот же тщедушный официант в оранжевом пиджаке с золотыми пуговицами и большими накладными плечами).

Был четверг, и Фьямма, как обычно, ждала Мартина в \"Заброшенном саду\". Он появился только после одиннадцати. К тому времени Фьямма уже выпила три \"Маргариты\" и пылала, как костер из сухих веток. Мартин же был хмур и задумчив. Он уклонился от страстного поцелуя, которым собиралась встретить его жена. Фьямма уловила легкий запах благовоний, как в церкви на Святой неделе, но ничего не сказала.

В тот вечер Мартин отказался от \"Маргариты\". Он вообще ничего не стал пить. \"Плохой день\", — подумала Фьямма. \"Прекрасный день!\" — думал Мартин.

Они ужинали молча. Мартин лишь сделал Фьямме несколько замечаний: сначала за неправильный выбор закусок, потом за то, что она оставила второе почти нетронутым. Потом еще за то, что заказала целую бутылку вина, собираясь выпить лишь пару бокалов. А на десерт дал ей совет изменить прическу — сделать наконец короткую стрижку, чтобы выглядеть серьезнее. Дословно это прозвучало так: \"Чтобы волосы были всегда в порядке, а то иногда у тебя такой вид, словно ты сбежала из психушки\".

Ночью Фьямма, которую одолели \"Маргариты\", крепко спала, а Мартин, которого одолевали мысли, мучился бессонницей.

\"Худший четверг в нашей жизни\", — сказала себе Фьямма, перед тем как заснуть, и посмотрела на календарь в своих часах: было восьмое мая. Через два дня исполнялось восемнадцать лет с тех пор, как Мартин и Фьямма поженились.



Цветение



И буря срывает лепестки вишен.


Тейка



Фьямма лихорадочно рылась в ящиках комода, пытаясь отыскать блузку, которую одолжила ей Эстрелья в тот день, когда они познакомились. Через полчаса Эстрелья должна была прийти к ней на прием.

Блузка отыскалась в последнем ящике. Рядом с ней лежал пакет с испачканной кровью блузкой Фьяммы. Фьямма достала ее из пакета и развернула. Восемь роз, которые почудились ей в тот день, теперь были видны совершенно отчетливо. Кровь за эти месяцы не потемнела, наоборот, она блестела, словно свежая краска. Фьямма даже прикоснулась к ней пальцем — была почти уверена, что пальцы испачкаются. Ей пришла идея вставить блузку в рамку. Почему бы и нет? Искусству подвластно все, даже несчастные случаи.

Пот лил с нее градом, когда она вошла в приемную. Жара была в тот день, как в Дантовом аду. Бедные цикады, сегодня их погибнет больше, чем обычно! Уже несколько часов подряд они стрекотали как сумасшедшие, а в воздухе креп, становясь совершенно невыносимым, запах мочи.

Эстрелья уже ждала ее — она пришла чуть раньше назначенного часа. Ей просто необходимо было поговорить с Фьяммой. Она наконец-то поняла, что самой ей с одиночеством не справиться, что ей нужен совет психолога, и даже не столько совет, сколько участие. К психиатрам она обращаться не хотела, и в первую очередь потому, что они заставили бы ее принимать лекарства (некоторые из ее знакомых уже жить не могли без прозака и транзилиума: без прозака они уже не могли почувствовать радости, а без транзилиума — успокоиться), а во-вторых, она не считала, что ее проблема настолько уж серьезна, и полагала, что, скорее всего, дело просто в отсутствии доброго друга или подруги, которые были бы рядом с нею и платили ей теми же теплом и вниманием, которые она была готова щедро расточать им. И вот теперь ее подругой и наперсницей станет за деньги совсем ей незнакомая женщина-психолог.

Они поздоровались. Фьямма всегда очень тепло относилась к тем, кто приходил к ней за помощью. Уже при первой встрече обнимала пациентку, стараясь, чтобы та почувствовала себя словно в объятиях любимой тетушки или обретенной в позднем возрасте матери. Они чуть-чуть поговорили о том, как быстро все зажило на лице у Фьяммы, и перешли к главной теме встречи. Кабинет был залит золотистым светом. Это была просторная комната с сияющими белизной стенами и старинными решетками на окнах, убранная с японским аскетизмом. Большой диван, зеленый и упругий, словно весенний газон, располагал к размышлениям и вызывал на откровенность, заставляя постепенно рассказать все-все (ну или почти все), словно пациентка выпила эликсир правды. Фьямма обожала лампы с ароматическими маслами, и у нее в кабинете всегда горели одна или две. В тот вечер воздух в кабинете был насыщен ароматом корицы.

Успокоенная этим запахом, Эстрелья начала говорить. Поначалу ей было трудно, и Фьямма ей помогала. Постепенно она узнала о том, что Эстрелья не только была единственной дочерью, но еще и воспитывалась нянюшками, потому что родители были слишком заняты светской жизнью. Несмотря на это, они каким-то странным образом ухитрялись оберегать дочь от всего, даже когда она поменяла свой социальный статус, став женой далеко не анонимного алкоголика, — кроме нее, все вокруг знали о его пристрастии к спиртному, — милого, веселого молодого человека для других, очень скоро ставшего просто невыносимым для молодой жены. Эстрелья рассказала о своей первой брачной ночи, когда ее в прямом смысле слова изнасиловали и она рыдала среди обрывков кружев, а пьяный мачо был очень доволен собой — для него это была высшая форма наслаждения. И потом одиннадцать лет она страдала от боли и сухости во влагалище — возможно, из-за пережитого ею в ту ужасную ночь или из-за того, что в обращении мужа с нею не было нежности. Постепенно недомогание стало хроническим, но до этого момента она никому о нем не говорила. Чем дальше она вспоминала, тем обильнее текли слезы по ее щекам.

Фьямма глубоко сочувствовала собеседнице. Ей было больно даже слушать об изнасиловании, а что же должна испытывать пережившая такое? Поминутно прикладывая к носу платок и всхлипывая, Эстрелья вслух недоумевала, как могла она одиннадцать лет терпеть издевательства. Почему не сопротивлялась своему мужу-насильнику? Она вспомнила об охватившем ее однажды желании размозжить ему голову старинным стулом в стиле Людовика XV — только страх испачкать кровью обивку сдержал ее тогда. Она все скрывала от родителей и все выносила, лишь бы не признаваться, что она потерпела в жизни неудачу. И еще она надеялась, что ей удастся изменить мужа, которого в глубине души страстно любила. Жизнь Эстрельи была сплошным кошмаром. Сама того не сознавая, она впала в полную зависимость от мужа. Она сама провоцировала его агрессию, чтобы потом насладиться тем, как он просит прощения. Она подсчитала, что за одиннадцать лет супружества получила тридцать шесть тысяч восемьсот шестьдесят пять нежных открыток, в которых муж умолял простить его, клялся в любви и обещал исправиться.

Два часа подряд Эстрелья не переставала говорить и плакать. Она никому и никогда не открывала так душу. Она давно похоронила свое прошлое, заставив себя не вспоминать о нем, и полагала, что справилась с этим, потому что никому ни о чем не рассказывала. Но ее боль была свежа, будто недавно политый цветок. Она до сих пор не освободилась от бывшего мужа, хотя он давно исчез из ее жизни — влюбился в девчушку моложе его лет на двадцать. В сердце Эстрельи осталась незаживающая рана.

Мир был враждебен к ней. Исключение составляли лишь бедняки и изгои общества, всеми покинутые и брошенные. Этих людей она считала ниже себя и чувствовала себя рядом с ними сильной и уверенной. Чем-то вроде всемогущей спасительницы. Именно это и стало причиной (хотя сама она этого не сознавала) создания благотворительного фонда — работая в нем, Эстрелья защищалась от своих несчастий, окружая себя несчастьями чужими.

Фьямма посмотрела на часы — время давно вышло. Она постепенно составляла себе картину случившегося с пациенткой. На первом приеме всегда происходило одно и то же: Фьямма лишь слушала и делала выводы. Она даже могла точно сказать, в какой момент пациентка получила повлиявшую на всю ее дальнейшую жизнь душевную травму — достаточно было внимательно слушать, каким тоном она говорит. Чаще всего это были самые интимные истории и очень редко — врожденные или наследственные пороки. В случае с Эстрельей единственным человеком, который мог ей помочь, была она сама. От Фьяммы требовалось лишь разделить с ней ее прошлое, но ключ к исцелению был в руках самой Эстрельи.

Заканчивая прием, Фьямма спросила, что Эстрелья думает о любви, и ответ ее очень огорчил: Эстрелья считала любовь отвратительным делом. Тогда Фьямма спросила, что думает Эстрелья о жизни, и та, после долгого раздумья — она взвешивала все \"за\" и \"против\" — с неохотой процедила сквозь зубы, что жить на свете все-таки стоит. И тут же поняла: она повторяет то, что говорят все вокруг. Почему? Потому что именно это хотелось бы услышать ее собеседнице-психологу? Она хотела угодить ей, как привыкла угождать всем, и потому не сознавала, искренен ее ответ или нет.

А Фьямма была рада. Она видела, что случай не безнадежный: пациентка любит жизнь, значит, с ней можно работать. А все остальное можно исправить. Потихоньку размотать весь клубок, развязать все узелки. Пока пусть она освободится от самого большого груза, а все мелкие истории (хотя часто именно в них заключается причина страдания) можно оставить на потом. Нужно было еще спросить Эстрелью, как она относится к мужчинам. Фьямма спросила и услышала в ответ, что все мужчины одинаковы. \"Почти все\", — поправилась Эстрелья, секунду подумав.

Они договорились встречаться по пятницам. Фьямма вернула Эстрелье блузку, и та ушла. От пролитых слез глаза ее стали огромными, как мячики для пинг-понга, но на душе было легко, словно с души ее свалился столько лет пригибавший ее к земле камень.

Уже стемнело, когда Фьямма вышла на улицу. Стрекотали миллионы цикад. Умирая, они вспыхивали яркими желтыми фонариками. Эти крошечные фонарики освещали путь Фьямме до самого дома.

Зрелище было очень грустное и очень красивое. Мостовая была усыпана певицами, которые никогда уже больше не будут петь. Светящееся кладбище сломанных крыльев, утративших звучание голосов.

Фьямма не знала, куда поставить ногу, — боялась раздавить то, что осталось от насекомых, но деваться ей было некуда — летать она не умела. Цикады хрустели у нее под ногами. И вновь вернулась старая печаль. Она зашагала быстрее, и ноги сами привели ее в собор. Служба только что закончилась, и еще чувствовался характерный запах, напомнивший Фьямме о детстве, о сестрах... О матери... О ее шершавых руках, от которых всегда пахло луком и чесноком, о том, как эти руки ласково гладили ее волосы, когда мать поверяла ей свои горести. Фьямма ничего не хотела о них знать. Она хотела слышать лишь радостные вести, она не была готова к тому, чтобы понять чужое горе, но мать выбрала в наперсницы именно ее. Сестры называли Фьямму \"любимой слушательницей\" и даже не догадывались, чего стоила ей эта роль. Такое на первый взгляд безобидное занятие оставило в ней глубокий след. Ей столько приходилось выслушивать, что она научилась слушать. С тех пор она в любой момент была готова выслушать и понять. И еще научилась всегда давать и никогда ничего не просить. Беседы с матерью определили выбор профессии, научили думать прежде о других, а уж потом о себе. Подготовили Фьямму к постоянному служению, которое сама она воспринимала как величайшую добродетель. Заставили ее повзрослеть раньше срока. Сделали лучшим психологом в городе. Лучшим женским психологом в Гармендии-дель-Вьенто.

Ей все еще было трудно думать о матери. В те дни, когда работа была особенно тяжелой, Фьямма винила в этом ее.

Она вышла из собора, не найдя того, что искала. Она не понимала, отчего ей так тяжело и одиноко.

В тот вечер Мартин и Фьямма решили, что пришла пора изменить монотонное течение их семейной жизни, что нужно начать делать что-то вместе. За ужином они разговаривали лишь об этом. Следовало найти занятие, которое давало бы им возможность заводить новые знакомства и меньше замыкаться друг на друге. Друзья советовали заняться бальными танцами — болеро, танго, щека прижата к щеке... Но Мартин с Фьяммой не любили танцевать. Другие говорили, что неплохо было бы научиться играть в гольф: кроме всего прочего, это еще и новый вид туризма — поиск самых красивых полей среди самых живописных пейзажей. Шотландия летом, Бали в ноябре... Но эта идея их тоже не вдохновила: слишком много богатых бездельников, в жизни не поднявших ничего тяжелее клюшки для гольфа.

Построить дом на острове Бура среди манговых деревьев и кокосовых пальм? Записаться в общество нумизматов? Не то. Научиться играть в шахматы? Слишком мало движения. Теннис? Слишком много движения. Прыжки с парашютом и дельтаплан тоже не годились: Фьямма боялась высоты. Они остановили было свой выбор на подводном плавании, но, по зрелом размышлении, отказались и от него: пришли к заключению, что у Мартина страх глубины. Можно было записаться на курс орнитологии — к ним в гостиную залетало каждый день столько птиц, что недостатка в практике они не испытывали бы. Фьямма была в восторге, но Мартин счел это делом бесполезным. Он всегда и из всего пытался извлечь пользу.

Они потратили несколько часов, но так и не выбрали занятия, которое устроило бы обоих: все, что предлагала Фьямма, Мартин отвергал решительнейшим образом, а то, что нравилось Мартину, вызывало скуку у Фьяммы.

Потом была длинная-длинная ночь: они так и не смогли сомкнуть глаз до утра, мечтая о будущем счастье. И им даже в голову не пришло потратить эту ночь на другое — разделить ее на двоих, обнять друг друга и любить до изнеможения. И тогда уже уснуть глубоким сном счастливых любовников.

Поиском новых занятий и развлечений Мартин и Фьямма пытались заполнить ту пустоту, что образовалась на месте страсти, когда-то сжигавшей их, испепелявшей их души. Теперь эта страсть умерла. Желание уже не настигало их в любое время и в любом месте по многу раз на день. Любовь стала ритуалом, который они совершали сначала три, потом два раза в неделю, пока наконец не отвели ему навсегда ночь с субботы на воскресенье. Сегодня была не суббота, и любить не полагалось.

Утром, войдя в ванную, Фьямма увидела отражение Мартина в зеркале. И очень удивилась тому, что он делал: Мартин надувал щеки, словно собирался дунуть с такой силой, чтобы вместе с выдыхаемым воздухом выбросить из своей жизни последние лет двадцать. Он кокетничал перед зеркалом — примерял улыбки, менял позы, принимал вид обязательного интеллектуала. Когда вошла Фьямма, он спросил ее, можно ли назвать его привлекательным. Фьямма засмеялась, обнимая его. Ей он всегда казался привлекательным. Адонисом его не назовешь, но красавчики Фьямму никогда и не интересовали. Она предпочитала умный взгляд, нежные, умеющие ласкать руки, увлека-тельную беседу. У Мартина все это было. По крайней мере в то время, когда они с Фьяммой только познакомились. Он до сих пор сохранил хорошую фигуру — не прилагая к этому особых усилий, в свои сорок семь лет Мартин был в прекрасной форме. Фьямма всегда удивлялась, видя его обнаженным (хотя предпочитала его одетым в черное). В нем было обаяние юного семинариста. Очень белая кожа, очень темные глаза и волосы. Не слишком высокий — всего на несколько сантиметров выше Фьяммы. Несколько раз их даже принимали за брата с сестрой — они не походили друг на друга лицом, но его черные локоны были точно такими же, как у нее.

Поцеловав жену, Мартин вышел из ванной, и Фьямма осталась перед зеркалом одна. То, что она увидела в нем, ей не понравилось. Надо бы похудеть немного. И новое белье купить — что-нибудь яркое, пусть даже немного вызывающее, не эти вечные хлопковые белые трусы и лифчики в тон, которые она покупала дюжинами. Подобрав длинные волосы, Фьямма подумала, что Мартин, возможно, прав — ей действительно стоит сделать короткую стрижку. Последний раз она стриглась после того, как вышла из глубокой депрессии. Ей тогда было восемнадцать, волосы у нее были до пояса, а она остриглась под мальчика. Фьямма твердо знала, что стрижки связаны с состоянием души, хотя и не смогла бы объяснить, каким именно образом. Не раз она убеждалась в этом на примере своих пациенток. Одна из них всего за один месяц менялась несколько раз: сначала из рыжей превратилась в пепельную блондинку, потом стала черноволосой, сначала волосы вились мелкими кудряшками, потом стали совершенно прямыми. Эта пациентка могла превозносить своего мужа до небес, а через несколько дней утверждать, что он полное ничтожество. Много раз она собиралась сменить профессию (так же, как цвет волос): будучи по образованию архитектором, хотела стать то инженером-строителем, то ветеринаром, то адвокатом, то одонтологом, то физиотерапевтом. В один прекрасный день она решила, что наконец-то точно знает, чего хочет: стать теологом. В свои пятьдесят два года она поступила в университет, сдав сложнейшие экзамены. Она даже выучила наизусть Библию и Коран (коэффициент интеллекта у нее был чрезвычайно высокий). Но после вступительных экзаменов она ни разу не появилась на занятиях: теперь она желала стать исполнительницей танца живота. Такая это была женщина. И каждая перемена в ее настроении сопровождалась переменой цвета волос. Фьямма решила, что вопрос связи душевного состояния с цветом волос требует серьезного изучения.

Потом она снова принялась изучать свое отражение в зеркале. Нужно снова начать ходить в спортзал. Интересно только когда — у нее не было практически ни минуты свободной. Пока Фьямма размышляла так, приводя себя в порядок, ей пришло в голову, что неплохо бы им с Мартином отправиться в путешествие вдвоем. А что? Им всегда нравились приключения. Совсем неплохая идея.

За те восемнадцать лет, что Фьямма с Мартином прожили вместе, они объехали полмира. В последние годы они таким способом заполняли возникшую в отношениях пустоту. Дом их был полон сувениров со всего света: мексиканское дерево жизни, резные каменные жуки из Египта, индейские бусы, фигурки из лазурита, персидские ковры, лампы в стиле модерн, французский и австрийский антиквариат. Тысяча и одна диковина заполнили их квартиру, создав в ней эклектический беспорядок.

Их жилище могло бы многое поведать. Цвет стен говорил об их давних пристрастиях: когда-то они сами выкрасили стены своей квартиры и с тех пор их не перекрашивали. Стены со временем выцвели, но так стало даже лучше. Они были выкрашены в красный цвет, который согревал все уголки дома. А для потолков Мартин с Фьяммой выбрали небесно-голубую краску. Эта комбинация цветов родилась в одну из самых нежных их ночей. Фьямма тогда сказала Мартину, что он виделся ей голубым — цвета моря, и что уже в первую их встречу она заметила вокруг него голубоватый нимб. Мартин был цвета неба и цвета луны. А он, целуя Фьямму, шептал, что видит ее всегда в красно- оранжевых тонах. Она — закатное солнце, внезапно вспыхнувший огонь, пылающая страсть. Та ночь была лучшей в их жизни. Они любили друг друга, глядя друг другу в глаза, плача от счастья. Рот Фьяммы как голодная пчела кружил над телом Мартина, собирая сладкий сок из всех складочек, пальцы Мартина извлекали музыку из всего, к чему прикасались, словно Фьямма была арфой с туго натянутыми струнами. Она будто плыла в невесомости — руки Мартина поднимали ее, как пушинку. Он поднимал и опускал ее бедра так нежно, а внутри его клокотала такая бешеная страсть! Он вошел в ее тело, чтобы вырвать из этого тела душу. Они испили чашу наслаждения до последней капли. С той ночи Фьямма воспринимала Мартина как нежную силу. А он окончательно убедился в том, что цвет Фьяммы — красный. Тогда-то они и решили выкрасить свой дом в цвет любви, роз, огня. В цвет их губ и их сердец.

Сейчас, глядя на эти стены, проводя по ним рукой и снова и снова убеждаясь, что они уже не такие, как раньше, Фьямма думала о том, что эти стены как их с мужем любовь: они устояли под натиском времени, выдержали землетрясения, наводнения, воздействие соли и испарений, которые приносил с моря ветер, кое- где потрескались, кое-где испачкались, но если посмотреть на них со стороны — изъянов не заметишь. Вот так же и у них с Мартином: если не обращать внимания на детали, если не слишком присматриваться — то все просто прекрасно.

Шла неделя за неделей. Фьямма так и не постриглась, не купила новое белье, не начала снова ходить в спортзал, не записалась ни на какие курсы. Единственное, что она продолжала делать неукоснительно изо дня в день, это приходить в свой кабинет и принимать пациентов.

Однажды в среду, как раз когда Фьямма только что тихонько подкралась к свитому голубкой на голове статуи гнезду, чтобы посмотреть на вот-вот готовые лопнуть маленькие яички, раздался телефонный звонок. Звонила Эстрелья. Она была чрезвычайно возбуждена и просила принять ее немедленно. Уверяла, что дело не может ждать до пятницы. Умоляла выкроить для нее полчаса. Фьямме это было очень трудно, но она все же согласилась принять Эстрелью в четверг — хотя бы на день раньше назначенного срока, — почувствовав в ее голосе необычайное нетерпение, как у ребенка, который нечаянно узнал какой-то большой секрет и теперь ему не терпится этим секретом с кем-нибудь поделиться.

Повесив трубку, Фьямма снова подкралась к гнезду и увидела там множество пушистых головок с раскрытыми клювами. У нее в гостиной вылупились птенцы! Ей очень хотелось рассмотреть их поближе, но она боялась спугнуть голубку-мать — еще улетит, и о птенцах некому будет заботиться. Фьямма не знала, что голубка уже покинула своих детей — улетела с новым голубем, которого встретила, выписывая пируэты над площадью возле собора. Фьямме пришлось выкармливать птенцов из пипетки, которую она заполняла размятыми червяками — отвратительной кашицей, которую изобрела сама и которая птенцам казалась изысканным лакомством.

Так вместо детей Фьямма и Мартин оказались окружены белыми голубятами, которым они в конце концов придумали даже имена и фамилии.

Той ночью Фьямме приснилось, что она улитка. Волны то выбрасывали ее на берег, то уносили обратно в море. Она захлебывалась то соленой водой, то песком и совсем выбилась из сил, пытаясь бороться с прибоем. И почему только у улиток нет крыльев?

Фьямма вошла в свой кабинет ровно в девять, благоухая цветами апельсинового дерева (иногда ей был просто необходим этот запах). Эстрелья Бланко уже ждала ее. Как всегда безукоризненно выглядит и как всегда явилась раньше положенного часа, отметила про себя Фьямма. Странно: обычно пациентки опаздывают. Они дружески обнялись. Медовые глаза Эстрельи сияли. Фьямме было знакомо это сияние. Так сияли ее собственные глаза, когда юной девушкой она встретила и полюбила Мартина Амадора.

Прежде всего она попыталась успокоить Эстрелью — Фьямма еще не видела ее такой возбужденной. Эстрелья вела себя как девочка, которой подарили новую игрушку. Фьямма смотрела на нее тем вопросительно-ожидающим взглядом, каким всегда побуждала своих пациенток начать рассказ.

Путаясь и сбиваясь, Эстрелья начала говорить, что за последние дни в ее жизни произошли удивительные события. Она казалась опьяневшей от счастья. Просила у Фьяммы прощения за то, что не рассказала ей обо всем раньше — просто боялась сглазить свое счастье.

Фьямма молчала, и Эстрелья заговорила снова.

— Я познакомилась с удивительным существом, — возбужденно выдохнула она. — С ангелом.

И, не переводя дыхания, изложила во всех подробностях ту незабываемую встречу.

Начала с того, как однажды, когда она возвращалась из штаб-квартиры \"Любви без границ\", ей вдруг почему-то очень захотелось присесть на скамейку в парке Вздохов, что возле старой башни с часами. (Эстрелья спросила Фьямму, знает ли та этот парк, но спросила, похоже, лишь для того, чтобы удостовериться, что ее внимательно слушают.) Фьямма кивнула — ей ли не помнить эти старинные часы без стрелок! Сколько раз она, глядя на них, думала, что такими должны быть все часы — без стрелок. Тогда не будет ни ожидания, ни спешки и можно будет сделать все то, что нравится делать, и сказать все то хорошее, что хочется сказать. Тогда прекрасные мгновения будут длиться бесконечно, тогда можно будет вернуться назад и исправить все ошибки...

Эстрелья не заметила, что Фьямма на миг забыла о ней. И продолжала рассказывать...

В тот день много лет подряд не производившие на свет ни одного цветка розовые кусты в парке покрылись множеством готовых вот-вот раскрыться бутонов. Эстрелья никогда такого не видела. Она чувствовала, что должно произойти что-то очень важное. Вдруг словно легкий ветерок подул со стороны соседней скамейки — там какой-то мужчина бросал кусочки хлеба чайкам, которых к нему слетелось уже несколько десятков. Самая нахальная из чаек приземлилась со своей добычей в клюве прямо на туфли Эстрельи, оставив на них несколько крошек. Эстрелья подняла глаза на мужчину, их взгляды встретились, и они сразу почувствовали симпатию друг к другу. В конце концов между ними завязался разговор: сначала он заметил что-то про чаек и хлеб, потом она сказала что-то про розы, и вскоре — сами не заметив, как это получилось, — они уже оживленно беседовали об ангелах. Он пригласил ее посмотреть на самых красивых в Гармендии-дель-Вьенто ангелов, она, нежно улыбнувшись, согласилась. Внезапно они ощутили то состояние невесомости, когда время перестает существовать, а все события совершаются в замедленном темпе. Эстрелья видела в глазах мужчины отражение собственных глаз, в улыбке — отражение собственной улыбки. Она чувствовала, что нравится. Он чувствовал, что она ему нравится. И в этом состоянии невесомости продвигались они по узким мощеным улочкам к часовне Ангелов-Хранителей.

Их шаги нарушили торжественный покой часовни. Пахло воском и ладаном. Горящие свечи отбрасывали причудливые тени. По маленьким ступенькам они поднялись к алтарю, и там он попросил ее взглянуть наверх. Купол маленькой часовни был расписан удивительной красоты обнаженными ангелами. Это была сцена рождения Непорочной Девы: мадонна, окутанная золотым облаком волнистых волос, поднималась из середины алой розы, а вокруг кружились в воздухе сотни розовых лепестков. Творение эпохи Кватроченто настолько изумительное, что из глаз Эстрельи потекли слезы. Заметив это, ее спутник поднес к ее щеке букетик из сорванных им по дороге розовых бутонов и промокнул ими слезинки. Впитав влагу, бутоны чудесным образом вдруг раскрылись. Эстрелья думала, что все происходящее ей снится. Она словно сама летела по небу в окружении тех ангелов, что так тронули ее. Потом они долго стояли взявшись за руки, переполненные радостью новой любви. Им казалось, что они были знакомы всю жизнь. Он приобщил ее к культу крыльев, преподав ей первый урок. Рассказал ей, что великие мастера эпохи Возрождения, прежде чем приступить к работе, собирали перья всех известных им птиц и скрупулезно их изучали. Что крылья, написанные рукой Фра Анджелико, не похожи на крылья, написанные Лоренцо Креди, Дуччио или Джотто. Что Симоне Мартини для своего \"Благовещения\" собрал перья орлов, скворцов, зимородков, сов, дятлов, павлинов, диких уток, сизоворонок, а также кур и других домашних птиц, и потом из этого многообразия возникли сияющие византийским золотом и переливающиеся всеми оттенками самых изысканных цветов лучшие крылья эпохи Возрождения. Эстрелья, собиравшая ангелов лишь для собственного удовольствия, испытывала невыразимую радость — неужели есть кто-то, знающий так много о крыльях и полетах!

Потом они говорили о снах, потом — о родственных душах. В каждом подсвечнике зажгли по две свечи, поставив их рядом. Потом, когда жажда поцелуев стала непреодолимой, они целовались — жадно, кусая друг другу губы, тая от желания, — пока- служитель не начал гасить свечи в алтаре.

Последняя свеча погасла, и часовня погрузилась в полную темноту. Они неохотно поднялись и побрели к выходу. Их едва не заперли в часовне — служитель лишь в последний момент заметил их.

Они молча шагали рядом, думая о тех удивительных минутах, которые только что пережили. Проходя через парк, они увидели, что все розовые кусты покрыты цветами. Это были кусты разных сортов, но на всех расцвели розы одного цвета — красного. В свете луны казалось, что цветов на каждом кусте вдвое больше, чем на самом деле.

Они условились встретиться снова. В том же парке, в тот же день — четверг, в то же время — шесть часов вечера. Прощаясь, он спросил, как ее зовут, и она почти прошептала: \"Эстрелья\", — и он сказал, что ее имя сияет ярче всех имен на свете.

Но когда она захотела узнать, как зовут его, то услышала в ответ: \"А как ты думаешь?\" И тогда она нарекла его Анхелем.

Эстрелье, которая не знала других мужчин, кроме своего алкоголика-мужа, Анхель казался удивительным. Она нарушила клятву никогда больше не влюбляться. Она чувствовала, что не просто живет, а возродилась к новой жизни. Пришедшая к ней любовь, словно порыв шквального ветра, унесла все ее печали, все страхи, снова сделала ее наивной, заставила поверить (таковы уж мы, люди: в глубине души у каждого, что бы с ним ни случилось, живет надежда), что есть на свете настоящая любовь, способная делать человека счастливым каждую секунду каждого дня. И так год за годом. В тот вечер Эстрелья снова поверила в любовь. Она ревниво охраняла свою тайну, но желание поде-литься счастьем с кем-то все же взяло верх: в кабинете Фьяммы ее чувства выплеснулись наружу, и она рассказала все, абсолютно все.

В шесть она его увидит. Они встречались уже месяц. Все в том же парке Вздохов. Шли в часовню Ангелов-Хранителей и там обнимались и целовались, не замеченные никем. Был, впрочем, немой свидетель их ласк — служитель часовни, исподволь наблюдавший за ними (он прятался в исповедальне). Так они и играли в прятки втроем. Под конец священник всегда выпроваживал их, мягко и деликатно, словно приглашая приходить еще. И они снова бродили по улицам и разговаривали, разговаривали...

До постели дело у них пока не дошло, и Эстрелья, которая страшилась более близких отношений, была даже рада этому Неписаный запрет обострял желание — особенно по ночам, — и тогда, чтобы охладить пылающую плоть, Эстрелья мчалась в ванную: набросав в ванну льда, который огромными кусками приносил снизу консьерж, она подолгу сидела в ней. Однажды ей пришлось накричать на консьержа, чтобы прогнать его: Эстрелья догадалась, что он, выгрузив лед в ванной, не ушел, а спрятался за дверью: хотел подслушать ее, почувствовать ее жар — тот жар, которого еще никогда не чувствовал Анхель.

Она сравнивала себя со скороваркой, готовой вот- вот взорваться. Страсть сжигала ее. Она почти ничего не знала об Анхеле, но это ее не заботило: он казался ей таким необыкновенным! Даже то, что они встречались всего раз в неделю, не вызывало у нее удивления. Ей все казалось нормальным, хотя то, что они делали, назвать нормальным было нельзя. \"Но почему нужно быть как все?\" — спрашивала она себя. И когда Фьямма попыталась посоветовать ей, как вести себя с Анхелем, Эстрелья мягко, но решительно отвергла ее советы. Она воздвигла глухую стену, по одну сторону которой были они с Анхелем, а по другую — весь остальной мир.

Фьямму беспокоило то, что на приеме Эстрелья больше ничего не рассказывала о своем прошлом, а говорила лишь о своих встречах с Анхелем. Женщина, которая пришла за помощью, потому что не могла справиться с многолетним одиночеством, теперь думала только о своем новом друге, который раз в неделю ее одиночество заполнял. Проблема между тем никуда не делась — ее лишь перестали обсуждать. Как Фьямма ни старалась повернуть беседу в другое русло, ее попытки кончались неудачей — любая, даже самая абстрактная тема в конце концов заканчивалась разговором об Анхеле. Эстрелья была как чувствительная девочка-подросток, но Фьямме вовсе не хотелось брать на себя роль матери: во-первых, ее роль была совсем другая, а во-вторых, этим она своей пациентке не помогла бы. Она понимала, что Эстрелье нужно выговориться и что если она изливает душу своему психологу, то лишь потому, что у нее больше не было никого, кому она могла бы довериться. Фьямма опасалась, что мужчина, который так внезапно вошел в жизнь Эстрельи, может так же внезапно из ее жизни исчезнуть. Но понемногу этот мужчина становился ей симпатичен, он заинтересовал ее. Ей даже было обидно, что Эстрелья с ним до сих пор не переспала. \"Что-то я слишком увлеклась этим случаем\", — говорила Фьямма сама себе. Но она даже мысли не допускала, что может идентифицировать себя с собственной пациенткой. Нет, нет, нужно контролировать свои чувства.

Фьямме было некогда скучать. Такая уж работа у психолога — каждый день чья-то новая история. Благодаря своим пациенткам она всегда чувствовала себя нужной. Каждый случай чему-то учил ее саму, подталкивал к поиску нетрадиционных решений. Работа заставляла быть в курсе новых открытий и веяний. Давала повод сравнить свою жизнь с жизнью других. Требовала внимательного наблюдения за малейшими изменениями в пациентках после каждого сеанса. Люди, которые приходили к ней, наполняли ее жизнь. Помогали разобраться в хитросплетениях человеческих отношений. Они становились для нее как родные, не покидая ни днем ни ночью, согревая ее, когда ей было особенно холодно с Мартином.

В свои тридцать семь Фьямма чувствовала себя вполне зрелой женщиной. Была уверена, что уже все испытала, что большинство этапов жизни уже прой-дены. Так что можно было успокоиться. И она жила спокойно и размеренно, хотя где-то в глубине души ей было жаль, что нельзя больше делать глупости, как когда-то в молодости. Что нельзя так же смело и открыто выражать желания. Нельзя с простодушной дерзостью творить все, что взбредет в голову, под надежной защитой возраста — что возьмешь с юнцов? Где теперь та энергия? Давно угасли порывы юности.

За столько лет размеренной жизни Фьямма почти никогда не спрашивала себя, почему она так изменилась. Куда девались ее бесшабашность, готовность шагать под дождем, не заботясь о том, что можно промокнуть до костей? Где та девочка, что убегала на рассвете к морю, бросалась со скалы в волны, гонялась за чайками, глотала живых устриц и ела морских ежей, не боясь уколоться? Она сама выбрала диктат здравого смысла, чтобы стать своей в обществе, основанном на стабильности и строгом соблюдении правил.

Она полагала, что и большинство ее пациенток — из тех, кто, подобно ей, забыл в коробке с детскими игрушками ключ к детской наивности. Бесчисленные правила подразделили людей на бесчисленные категории, и люди сами виноваты в том, что теперь умирают со скуки. Они сами вынудили себя играть те роли, которые позволили бы им быть принятыми в обществе, занять желаемое место в одной из его частей. Чем с большим числом пациенток она имела дело, тем больше убеждалась, что неправильное воспитание наносит иногда непоправимый урон, делает несчастливыми поколение за поколением, словно речь идет о генах. Фьямма не раз убеждалась, что многие из приходивших к ней женщин уже рождались каждая со своим клеймом, и ничто, даже судьба, не могло спасти их от уже запрограммированного будущего. Очень часто все женщины в роду (прапрабабушки, прабабушки, бабушки, матери, дочери и даже внучки) выбирали в мужья мужчин одного и того же типа — чаще всего деспотического. Они считали это вполне естественным, ибо никогда не видели другого образца, им не с чем было сравнить, чтобы выбрать. Фьямма пыталась помочь своим пациенткам разорвать этот порочный круг, чтобы если не сами они, то их дочери и внучки получили свободу. Среди ее пациентов были врачи, которые не любили свою профессию и охотно поменяли бы ее на другую, но клятва Гиппократа (а главное, обещание, данное семье) удерживала их от этого. И сын этого врача тоже становился врачом, а за ним следовал его сын... Из поколения в поколение будут передаваться не только стетоскопы, тик или фамильные бородавки, но даже и желание стать теми, кем они вовсе не хотят быть. У Фьяммы были пациенты, вынужденные воплощать в жизнь несбывшиеся мечты своих родителей. Ей вспомнилась скрипачка, которая однажды ворвалась к ней в кабинет растрепанная, в расстегнутой блузке, с горящими безумием глазами. Эта девушка испытывала острую радость от одного только звучания скрипки, от одного прикосновения к ней. Но в тот день в приступе бешенства она вышвырнула своего Страдивари — ненавистный подарок матери на пятнадцатилетие — из окна десятого этажа в надежде, что таким образом заставит мать отказаться от мечты сделать из нее великую музыкантшу, выступающую в миланском \"Ла Скала\". К ее огромному огорчению, скрипка ничуть не пострадала. Девушка восстала против инструмента, но не против той, что сделала из нее несчастнейшего человека в мире. Кончилось тем, что к Фьямме обратилась за помощью мать девушки. Фьямма посоветовала ей самой научиться играть на скрипке и оставить дочь в покое.

Фьямме нравилось ходить пешком. Всегда, когда это было возможно, она предпочитала машине или метро прогулку. Дорога домой занимала не меньше часа, но за это время она успевала развеяться и набраться сил для следующего дня. В эти минуты она могла подумать, могла прислушаться к себе самой. Сегодня она была очень довольна. Сама того не сознавая, она каждый день выставляла себе оценку — по пятибалльной шкале, как в школьные годы. Сегодня она поставила себе 4,8. Фьямма вдруг подумала, что это у нее от Мартина — ставить самой себе оценку. Неужели все супруги становятся в конце концов похожи друг на друга? И сколько всего ей пришлось подавить в себе, только чтобы доставить удовольствие мужу?

Фьямма вспомнила, как неприятно было ей, когда муж каждую ночь, не обращая внимания на ее усталость, расспрашивал ее о работе, иронизировал над ее профессией, шутил, что это не ей, а она сама должна платить за возможность слушать все те \"хохмы\", что рассказывают ее пациенты, потому что такого раз-влечения ни за какие деньги не купишь. Свою же работу он считал серьезной и сложной. Они спорили иногда до хрипоты, но ни одному из них не удавалось ни в чем убедить другого, а потому Фьямма решила молчать. Мартин подумал, что она наконец-то согласилась с ним, а она просто закрывалась молчанием, как щитом, от его шуточек. Как только он начинал разговор на любимую тему, она словно раскрывала над собой невидимый зонт, чтобы укрыться от потока произносимых им глупостей.

Подобные мелочи все больше отдаляли Фьямму от Мартина. Они почти перестали разговаривать на серьезные темы — их точки зрения почти никогда не совпадали, и Фьямма уже устала спорить взахлеб о философии, политике и религии. Когда-то, еще до свадьбы, эти темы объединили их, сделали интересными друг для друга, но позднее они же стали причиной их отчуждения. Фьямма скучала по умному разговору, из которого она узнала бы что-то новое, который открыл бы ей новые горизонты. С тоской вспоминала она то время, когда они с мужем вместе смеялись до изнеможения, хохотали так, что потом наперегонки бежали в туалет, расстегивая на ходу брюки.

Фьямме деи Фьори не хватало многого, но она никогда никому не жаловалась.

Задумавшись, она не заметила, как дошла до дома. Она решила не вызывать лифт, а подняться пешком. Сняла лишь туфли, чтобы насладиться прохладой мрамора. На улице плавился асфальт — стояла невыносимая даже для Гармендии-дель-Вьенто жара. Сегодня не шелохнулся ни один лист. Когда Фьямма была маленькая, мать говорила ей, что это плохой знак. Она уже почти поднялась на свой этаж, когда услышала этот звук. Этот придушенный крик, что шел из самого нутра земли. Рев взбешенного животного, рвущегося из загона. Ступеньки у нее под ногами начали двигаться. Земля загудела. Фьямме был знаком этот звук: он заставлял ее трепетать в детстве. Она вцепилась в железные перила. Нужно было во что бы то ни стало добраться до двери и отпереть ее. Нужно было оказаться в родных стенах — это лучшая защита.

Соседка с пятого этажа, древняя старушка, давно потерявшая рассудок, начала читать какую-то бессвязную молитву, время от времени выкрикивая: \"Ты прав, святой Эмидио: мы это заслужили!\" Добравшись наконец до двери, Фьямма пыталась вставить ключ в замочную скважину — дверь дрожала, и ключ все время проскакивал. После многочисленных неудачных попыток ей все же удалось проникнуть в свою квартиру. Все в ней ходило ходуном: в гостиной раскачивались люстры (на них теснились испуганные голуби, и ковер был уже весь покрыт их испражнениями), картины срывались со стен, вазы дребезжали, готовые вот-вот упасть на пол и разлететься на мелкие осколки. На балконе забытый гамак раскачивал неизвестно кого. Из спальни в глубине квартиры вышел невозмутимый Мартин Амадор. Он неторопливо шел по коридору, поднимая с пола и возвращая на свои места все, что попадало со стен, словно происходящее вокруг было самым обычным делом. Шум стих. Толчки прекратились: это было лишь предупреждение без особых последствий. Фьямма вдруг увидела мужа другими глазами. Он показался ей загадочным, окутанным тайной. Таким она его не знала. У него было умиротворенное лицо, будто он пять минут назад вышел с сеанса массажа шиацу. Фьямма спросила его, был ли он сегодня у китайца, и он ответил, что не был. Вечером им предстоял ужин в \"Заброшенном саду\". Фьямма подошла к мужу, чтобы поцеловать, и почувствовала исходящий от его рубашки слабый запах мирры. Мартин снова ходит в церковь? Снова вернулся к привычкам юности, оставшимся еще с тех времен, когда он учился во францисканской семинарии и собирался стать священником?

Они молча оделись. Оба выбрали черное.



Ошибка



Ошиблась голубка, ошиблась:


Море спутала с небом,


 Ночь перепутала с утром...


Ошиблась.


Рафаэль Альберти



В редакции газеты \"Вердад\" царило оживление. В тот день стало известно о серьезных кадровых перестановках. Они коснулись в том числе и Мартина Амадора, который поднялся с должности заведующего отделом политики и культуры до заместителя главного редактора. Это означало: больше власти, больше коктейлей, больше ужинов, на которых обязательно его присутствие, больше встреч с важными политиками. Одним словом, вместо прежней рутины — новая.

Мартин, который всегда был космополитом в вопросах культуры и выступал за полную открытость, подобно одному из его кумиров — Джеймсу Джойсу, был известен как вечный оппозиционер и завзятый либерал. Его беспощадного пера многие боялись, как огня. В газете его уважали, им восхищались. Многие говорили, что он мог бы сделать блестящую политическую карьеру, но политика интересовала его только извне. Он надеялся, что новая должность даст ему большую свободу действий, сделает его мнение более значимым, поможет изменить курс газеты. Он сиял. Он чувствовал, что достоин места, которого дожидался двадцать три года. Мартин начинал с того, что редактировал частные объявления, но талант и упорство проторили ему путь в тот отдел, где готовились как самые изысканные, так и самые обычные блюда — где была настоящая газета.

С первого дня Мартина захватил и увлек бешеный ритм работы редакции. С юношеской наивностью он полагал, что, трудясь здесь, сможет изменить мир. Ему до сих пор нравилось здесь все. От запаха свежей типографской краски до ежедневного тщательного редактирования статей и сводок новостей, которые, составив однажды за утренним кофе компанию кому-то из жителей Гармендии, заканчивали свое существование либо на рынке, где в них заворачивали рыбу, либо в ловких руках хозяйки, решившей помыть окна, а то и просто в мусорной корзине.

Мартина не смущала эфемерность его труда. Жизнь написанных им колонок была коротка — каких-нибудь двадцать четыре часа, — но удовлетворение, которое он получал, компенсировало их раннюю гибель. Чтение газеты стало для него ежеутренним ритуалом. И это были почти волшебные моменты.

Мартин представлял себе, как его статьи читают тысячи читателей, и гордился тем, что он просвещает соотечественников, заставляет думать и спорить, что многие его любят за это, хотя у кого-то, возможно, он вызывает чувство ненависти. Его статьи никогда не проходили незамеченными. И это ему нравилось: он ненавидел равнодушие во всех его проявлениях. Его статьи нельзя было перепутать с чьими-либо еще.

В то утро, узнав о новом назначении, Мартин прежде всего подумал, что теперь у него будет хороший предлог, чтобы возвращаться домой поздно. Нужно позвонить Фьямме, сообщить ей новость, а потом... потом он позвонит Эстрелье. Однако он тут же одер-нул себя: как же так? Он, ярый противник лжи, собирается солгать? Что с ним случилось? Что произошло в тот день, восьмого мая, когда он познакомился в парке с Эстрельей? В какие игры он играет? С тех пор как он познакомился с Фьяммой, Мартин ни разу не изменил жене.

За долгие годы их брака встречались, конечно, женщины, которые ему нравились. Но он лишь молча любовался ими. Дальше этого дело не шло. Когда в разговоре с друзьями речь заходила об адюльтере, он давал понять, что и сам тоже не без греха, — но лишь для того, чтобы друзья не почувствовали себя неловко. Ну и, конечно, чтобы не выглядеть хуже других. Но тогда это была ложь. А сейчас все было правдой. И эта правда грозила перерасти в серьезную проблему. Мартин играл с огнем. Он никогда ни с кем не обманывал Фьямму. И сейчас нужно немедленно прекратить тайные встречи с Эстрельей. Именно сейчас, пока их отношения не зашли слишком далеко. Да, пора с этим покончить, думал Мартин. Но одно дело разум, и совсем другое — сердце. А сердце его с каждым днем все больше тянулось к Эстрелье. Мартин ловил себя на том, что считает дни, часы и даже секунды до встречи с ней. Он ждал этих встреч, как ждут майского дождя. Чувствовал себя юнцом. И снова тайком (не хотел показаться слабым и чересчур чувствительным) писал стихи, чего не делал с тех самых пор, как они с Фьяммой поженились.

Он стал внимательно следить за внешностью, в разговоре старался блеснуть эрудицией и остроумием, радовался, когда удавалось прочитать или услышать что-нибудь интересное — ведь потом можно будет в подробностях рассказать об этом восхищенно слушающей женщине, разделяющей все его воззрения на жизнь.

Он гордился тем, что их с Эстрельей отношения не свелись к кувырканью в постели. Они были более чистыми, более высокими. Ангельскими? Мартин сам себе не признавался в том, что его сдержанность отчасти объяснялась убежденностью, что до тех пор, пока не переспит с Эстрельей, он может считать, что не изменил жене: Мартин полагал, что изменить — это переспать с кем-то. Поэтому он и не испытывал сейчас (почти не испытывал) угрызений совести и наслаждался почти так же полно, как если бы они с Эстрельей переступили последнюю черту. У него снова появились боли в паху — те, что в его юности называли \"страданиями жениха\". Он чувствовал, как все члены его налились силой. Когда по четвергам они выходили из церкви, он шел очень медленно, и Эстрелья думала, что он не хочет потревожить царящего в часовне покоя, а на самом деле ему в эти минуты трудно было даже шагать. Но в воспоминаниях эта боль превращалась в острое, неописуемое наслаждение. Все, связанное с этими встречами было наполнено для Мартина особым смыслом. И удивительная вещь: Эстрелья пробудила в нем отцовский инстинкт. Мартину постоянно хотелось защитить ее — такой уязвимой и хрупкой она ему казалась. Даже в ее голосе ему слышалось что-то детское и в то же время очень женское, и от этого он еще больше чувствовал себя мужчиной. Всемогущим, всеведущим. Их отношения были отношениями покровителя и подопечной, учителя и ученицы. Мартин не смог бы точно объяснить, что с ним происходит, но чувствовал все большую привязанность к этой женщине, осложненную возникшим синдромом воздержания.

Он выбил свою вечную трубку, потом методично и сосредоточенно принялся снова набивать ее. Это занятие всегда его успокаивало. Трубок у Мартина было множество — их с Фьяммой подарки друг другу в последние годы не отличались разнообразием. Мундштуки всех трубок были им надкушены — это была своего рода метка. Мартин раскурил трубку и выпустил в потолок первые клубы голубого дыма. Набрал номер телефона жены.

Он никогда не звонил ей в ее приемные часы без крайней необходимости. Фьямма знала это, а потому, хотя и вела прием, ответила на его звонок. Мартин заговорил взволнованно и радостно и ждал, что она тоже ахнет, услышав новость. Но она сказала лишь, что так и думала. И что назначение Мартина ее нисколько не удивило — она всегда была уверена, что в один пре-красный день он станет главным редактором.

Мартин был разочарован. Он подумал, что Эстрелья, узнав такую новость, наверняка обрадовалась бы больше. Она гордилась бы им. Но он никогда не говорил ей, чем занимается, так что и о повышении говорить не будет. Сам того не сознавая, он начал сравнивать. Фьямма проигрывала почти по всем пунктам. Он решил дать ей еще один шанс. Снова набрал ее номер (хотя гораздо больше ему хотелось набрать номер новой возлюбленной). Фьямма попросила его не мешать ей вести прием и предложила поужинать вместе — не столько потому, что ей хотелось отпраздновать его повышение по службе, сколько для того, чтобы поскорее закончить разговор. И Мартин почувствовал острое желание как можно скорее снова увидеться с Эстрельей. Сейчас он оправдывал свое нетерпение равнодушием Фьяммы к его делам.

Мартину было очень обидно, что именно сейчас, когда дела шли у него так хорошо, он не мог в полной мере почувствовать себя счастливым. Впервые он показался себе неудачником.

Жесткий и решительный во всем, что касалось работы, в сердечных делах он был совсем другим — даже самые суровые мужчины, когда к ним приходит поздняя любовь, становятся порой беззащитными, как младенцы.

Встретив Эстрелью, Мартин вдруг осознал, насколько пустой была его жизнь в последние годы, понял, что по-настоящему счастливыми были лишь два первых года их с Фьяммой семейной жизни, а остальные были прожиты в тоске, порожденной привычкой и комфортом. И он цеплялся за эту мысль, чтобы заглушить голос совести, который все чаще его беспокоил.

Ставя каждый четверг свечи в часовне Ангелов- Хранителей, Мартин на самом деле просил одобрения у Бога. Сам того не сознавая, он вернулся к тому, от чего в ужасе бежал в далекой юности, когда понял, что не может любить одного Бога, что хочет любить еще и женщин, любить тело, плоть. Он много лет постигал доктрины — сначала в закрытой школе при монастыре Святого Антония, куда попал из-за старшего брата, который всегда сваливал на него вину за собственные проказы, а потом в семинарии Жертвоприношения Господня, куда на самом деле поступил, чтобы оказаться подальше от отца — человека с тяжелым характером, скупого на слова и быстрого на расправу.

Кто знает, не стало ли именно воспоминание об отце причиной его нежелания иметь детей? Мартин никогда над этим не задумывался, но вполне возможно, что он не хотел появления потомков, которых он, только потому, что он их отец, будет иметь право наказывать. Что касается семинарии, то еще вопрос, что было хуже — сама болезнь или лекарство от нее, потому что там Мартин попал в руки к падре, который, хотя и не являлся его родным отцом, тоже считал себя вправе подвергать его бесчисленным наказаниям, по строгости ничуть не уступавшим тем, от которых Мартин настрадался в отцовском доме. Падре, правда, называл это страданиями во имя Божье. Он заставлял Мартина класть камешки в ботинки, подпоясываться колючей проволокой, уверяя, что это угодно Богу и что таким образом можно заслужить его благоволение в будущей жизни. В семинарии у Мартина была тетрадка, куда он записывал все свои подвиги: молитвы, обеты, истязание плоти — словом, все жертвы, на которые способен человек из любви к Богу. Он так много писал, что приобрел вкус к этому занятию и стал записывать все подряд: свои наблюдения за будущими священниками и их наставниками, за нравами, царившими в монастыре. Однажды он зашел в туалет и увидел, что отец Дионисий справляет малую нужду сидя. Под сутаной \"семинариста\" скрывалось женское тело с роскошной, \"софилореновской\" грудью. \"Отец Дионисий\" оказался на самом деле уборщицей Дионисией — она была так чудно сложена и так хорошо справлялась со своими обязанностями, что глава ордена, переодев Дионисию в монашеское платье, держал ее в монастыре под видом послушника. Мартин не разгласил тайны и был за это щедро вознагражден Дионисией — пользовался ее благоволением уже в этой жизни и уже в этой жизни получал от нее все удовольствия. Они взбирались на колокольню — Мартин выполнял в монастыре обязанности звонаря, и он с ловкостью, которой позавидовал бы цирковой акробат, раскачивался на веревке колокола — то вверх, то вниз, где его ждало тело Дионисии.

Гул колоколов заглушал стоны удовольствия.

Кончилось тем, что они стали звонить в колокол ежедневно, отмечая не только каждый час, но даже каждую четверть часа и каждую минуту. Неизвестно чем это кончилось бы, если бы в один прекрасный день их не вытолкали оттуда взашей.

С тех пор колокольный звон, которым Мартин заслушивался еще с детства, стал нравиться ему только издалека, а женское тело, наоборот, — только вблизи.

Мартин провел в семинарии довольно долгое время, но все же, когда настало время решать, выбрал другой путь. Тем не менее до сих пор в трудные минуты жизни или в поворотные ее моменты (как, например, сейчас, когда в его жизни появилась Эстрелья) откуда-то из глубин души возвращались к Мартину давно забытые чувства и мысли. Мартин был согласен с тем, что \"не согрешишь — не покаешься\", а потому особых угрызений совести не испытывал. Он был человеком верующим, хотя не демонстрировал этого на публике и не ходил в церковь. Более того, он запер на ключ дверь в свое семинаристское прошлое. Лишь однажды, в минуту слабости, он приоткрыл эту дверь для Фьяммы — это было его щедрое подношение в благодарность за минуты счастья, которые она ему подарила. Мартин преподнес ей свое главное сокровище, а она превратила все в шутку: смеялась, просила благословить ее лоб, груди, пупок... Называла его \"ваше преподобие\", \"ваше святейшество\", \"ваше преосвященство\", \"отец Мартин\"... Однако, заметив, что мужу подобные шутки не нравятся, решила никогда больше к этой теме не возвращаться. И никогда больше к ней не возвращалась. Даже забыла, что Мартин собирался когда-то стать священником. Вспомнила об этом лишь в день землетрясения, почувствовав исходивший от его рубашки запах ладана и мирры.

Фьямма никогда не думала о том, что муж может ей изменить. Она была уверена, что такое невозможно: ведь они с Мартином не просто любят друг друга, а сроднились духовно. Каждый давно уже стал частью другого. Они были одним целым, поделенным на две части: мужскую — Мартин и женскую — Фьямма. Один был немыслим без другого. Они поклялись любить друг друга всю жизнь: \"пока смерть нас не разлучит\", — произнесли они перед алтарем. Им даже в голову не могла прийти мысль о возможности расстаться когда-нибудь. Хотя современная жизнь способна разрушить любой \"образцовый брак\", с ними этого случиться не может. Без этой уверенности Фьямма не смогла бы достичь в своей профессии того, чего она достигла. Когда пациенты спрашивали, замужем ли она, Фьямма давала понять, что тут и спрашивать нечего — она замужем и счастлива. И другого ответа быть не может.

Через ее кабинет прошло так много обманутых жен! Фьямме было очень жаль их: больно видеть, как распадаются семьи, как люди нарушают данные ими обеты любви (\"им это все равно что стакан воды выпить\", — сказала она однажды). Чем больше историй слышала она от своих пациенток, тем больше убеждалась в крепости их с Мартином отношений. Поэтому она никогда не подозревала мужа в измене.

Мартин решил позвонить Эстрелье и условиться о встрече. В часовне, как всегда. Потом он заперся в кабинете, чтобы написать для нее стихи. Мартину никак не удавалось представить себе лицо Эстрельи целиком. Он закрывал глаза и видел лишь какой-нибудь фрагмент — глаза с длинными ресницами, маленький нос... Он пытался воссоздать целое по части, но ресницы и нос исчезали, и на их месте возникали пухлые губы... Потом исчезали и они, уступая место нежным рукам. Он читал где-то, что чем сильнее любишь человека, тем труднее его себе представить. И решил для проверки представить себе главного редактора, к которому не испытывал ни симпатии, ни неприязни. Закрыл глаза и увидел его лицо совершенно отчетливо: лоб, глаза, нос, рот, борода, даже неизменная перхоть на пиджаке. Он не стал пытаться представить себе лицо Фьяммы из боязни, что это ему тоже удастся.

Мартин взял лист бумаги и принялся писать.

Он писал, как давно уже не писал ни для одной женщины. Его охватило вдохновение. Он чувствовал себя немножко Ромео — его любовь тоже была запретной: не из-за пролитой крови, но из-за того, что он был женат. За два часа он написал двадцать одно стихотворение и три песни о любви — одним махом, не исправив ни одной буквы, ни одной запятой. Казалось, его чувства сами изливались на бумагу. Слова слетались к нему, словно голуби на соборной площади, когда он кидал им кусочки хлеба, словно чайки на запах свежей рыбы. Лавина слов нарастала, не давая руке передышки. Он хотел поймать их все, чтобы подарить Эстрелье. Если какое-то слово пыталось ускользнуть, он успевал поймать его за последнюю гласную, тянул за нее и вставлял в строку, заставляя эту строку зазвучать по-новому. Старая ручка, которую он не брал в руки уже много лет, стала его оружием. Сетью, с помощью которой он мог уловить самые красивые слова, самые нежные смыслы. Он хотел, чтобы написанные им слова ласкали Эстрелью, утешали ее, когда он не мог быть рядом с ней. Он изливал на бумагу всю страсть и все чернила. Если он прекращал писать, то лишь потому, что писать больше было нечем, и тогда он снова наполнял ручку чернилами и снова все эти чернила тратил. Он писал с легкостью, с какой писал когда-то давным-давно и которую уже давным-давно утратил, как он думал, навсегда. Но она вернулась вместе с любовью.

Мартин писал, думая о звездах, об осенних листьях, водопадах, цветах, небе, море... О раковинах. Он вспомнил о своей коллекции. Где сейчас те сотни раковин, которые он собрал в юности? В большом деревянном ящике на чердаке. Сколько времени он уже не поднимался туда? Где-то на чердаке пылились и его детские игрушки — оловянные солдатики, которых он расплавлял в наказание, после того как наказывали его самого. Там же были и куклы Фьяммы, и работы, выполненные ею когда-то в школе на уроках труда, там были их крестильные рубашки и Spirata inmaculata, которою он впервые ласкал тело своей жены. Их воспоминания были свалены в общую кучу, покрыты пылью и затянуты паутиной. Мартину захотелось подняться на чердак — может быть, он найдет там что-то, что сможет подарить сегодня Эстрелье? Ему снова хотелось делать подарки, которые не покупают за деньги, которые дарят от сердца. Ему всегда казалось, что ценность подарка не в том, сколько за него заплатили, а в том, с каким чувством его дарили, но в тот день, когда он понял, что больше не может придумать для Фьяммы ни одного романтического подарка, он попытался компенсировать это, купив ей дорогое украшение. Ему даже показалось, что подарок ей понравился, хотя после он никогда его на Фьямме не видел. Он вообще редко видел на ней драгоценности, которые ей дарил. Если он спрашивал ее, почему она их не носит, Фьямма отвечала, что просто не было случая надеть такую дорогую вещь. И это было правдой — повседневная одежда Фьяммы была для этого слишком скромной.

Фьямма в тот день закончила прием раньше — одна из пациенток не смогла прийти — и решила, раз уж выдался свободный часок, пойти домой и принять ванну. Но сначала она заглянула на индийский рынок. Фьямме очень нравилось это место, приходя туда, она снова чувствовала себя пятнадцатилетней девочкой: как раз в то время движение хиппи вихрем пронеслось через Гармендию, оставив после себя лишь нескольких бритоголовых юнцов, распевающих на улицах свои \"харикришна\".

Индийский квартал был крохотным городком внутри города. Перед входом в него стояла огромная статуя бога Ганеша  — ребенка с головой слона, а стоило лишь войти — и голова начинала кружиться от невероятной мешанины запахов. Здесь пахло гнилыми овощами и спелыми фруктами, мускусом, душистыми маслами, благовониями и духами, духами, духами... Так что Фьямме начинало казаться, что она уже в Индии.

Она купила несколько конусов, которые, если их поджечь, издают запах сандалового дерева, одну свечу в форме звезды и другую в форме луны. В тот день она делала себе подарки, она баловала себя. Она хотела воспринимать мир всеми органами чувств. Впервые Фьямма ощутила одиночество — возможно, потому что у нее вдруг выдалась свободная минутка, когда не нужно было думать о пациентах и решать их проблемы?

Фьямма часто повторяла, что одиночество иногда просто необходимо, что оно дает человеку возможность побыть наедине с собой, возможность выслушать самого себя. Она говорила это своим пациенткам, когда видела, что они разрываются между работой и домом. Но одно дело побыть в одиночестве, а другое — почувствовать себя одинокой. Фьямма прекрасно понимала это, когда объясняла это другим, но сейчас, когда такое случилось с ней самой, ее теория не сработала. Она поставила запись Девятой симфонии Бетховена в исполнении русского филармонического оркестра и хора и установила регулятор звука на максимальную отметку. Ей не хотелось ни о чем думать, хотелось лишь ощущать, как вибрирует каждый инструмент, каждый голос. Она включила воду, открыла флакон с ароматической солью и высыпала все его содержимое в ванну. Зажгла индийские свечи, и запах сандала наполнил все комнаты, выплыл через окна на улицу, где на протяжении часа заставлял недоумевать прохожих. Фьямма хотела насквозь пропитаться восточными ароматами. Она не торопясь приготовила себе \"Маргариту\" и поставила полный шейкер рядом с ванной. Раздевшись, опустилась в теплую благоухающую воду, которая с нежностью приняла ее в свои объятия. Фьямма наполнила бокал, сделала глоток, другой... Она смаковала каждый глоток, словно это были лепестки, которые она один за другим отрывала от бокала, время от времени подливая себе из шейкера.

Фьямма чувствовала себя в воде словно в материнском чреве. Она расслабилась и забыла обо всем. Потом потянулась, села, посмотрела на свое отражение в воде и улыбнулась ему. Опустила руки в воду и начала вращать ими, создавая легкие волны, ласкавшие ее тело. Продолжая вращать руками, она раздвинула ноги и вскоре начала испытывать давно забытые ощущения. Между ее ног покачивалось на воде, трепетало, точно живое, пятнышко света — казалось, она сама рождает этот свет, но на самом деле это было отражение свечи.

Пятно света росло, когда Фьямма создавала новую волну, и уменьшалось, когда вода успокаивалась. Когда хор запел по-немецки оду \"К радости\", руки Фьяммы ласкали уже не воду, а собственное тело. Она была жива, и тело ее было инструментом, готовым играть в любой тональности, передавать любые оттенки. Нужно было только уметь играть на нем. Она впервые ласкала сама себя. Она стонала от наслаждения. Она одну за другой открывала у себя зоны, от одного прикосновения к которым ее точно пронизывало током. В тридцать семь лет она открывала для себя собственное тело. Никогда прежде Фьямма не делала этого, потому что монашки в школе говорили, что этого делать нельзя, что Бог видит все дела и поступки. Таким его и изображали на картинах: с треугольным глазом и подписью: \"Бог видит тебя\". Фьямма этих картинок очень боялась.

Однажды, когда она была еще маленькой, они с кузеном забрались под обеденный стол — взрослые только что перешли в гостиную пить кофе, а длинная скатерть скрывала их от всевидящего ока. И там они показали друг другу ВСЕ. И потом каждую ночь ей снился укоризненно глядящий на нее треугольный глаз, пока ей не отпустили ее грех на исповеди перед первым причастием. Вот почему она никогда не изучала свое тело. Вот почему никогда не испытала этого наслаждения.

Ей было приятно, что у нее такая гладкая кожа, было приятно чувствовать ласки воды, наблюдать, как откликается на них ее тело.

Фьямма переживала то, что должна была пережить еще в юности. Ей было радостно ощущать себя, благодаря всем своим чувствам, одновременно скрипкой, фортепьяно и голосом. Она заметила, что когда одному из ее чувств — слуху, зрению, обонянию, осязанию или вкусу доставлялось особое удовольствие, это удовольствие тут же усиливалось всеми другими органами чувств. \"Синхронизация чувств для достижения единой цели — удовольствия\" — неплохая тема для доклада на конференции\", — подумала Фьямма.

Она понежилась еще немного, потом вынула руки из воды и принялась показывать китайские тени на выцветшей голубой стене: птицы с огромными крыльями садились на край бокала и отпивали из него по глотку \"Маргариты\", крохотные чихуахуа целовались с боксерами, длинноухие кролики хрумкали морковку, жирафы тянулись за самыми верхними листиками. Она играла в этот зоопарк очень долго — так долго она не играла даже в детстве. Она забыла обо всем. Не заметила даже, что Мартин дома.

Он вернулся раньше, чем Фьямма, и сразу же поднялся на чердак, где хранились старые вещи. И пока Фьямма узнавала собственное тело, Мартин перебирал свое прошлое: пожелтевшие тетрадки, волчки, колокольчики, рогатки, из которых он стрелял в птиц, вылепленные из пластилина распятия, марионетки с порванными веревочками и коробка с электрической железной дорогой — Мартин выиграл ее в лотерею, которую устраивали в праздник на их улице, но так и не решился распаковать: боялся потерять какую-нибудь деталь. На чердаке было трудно дышать от пыли, но он продолжал искать сам не зная что, уверенный, что, когда ему попадется то, что надо, он сразу это поймет. Вдруг проникший в оконце луч света упал на деревянный ящичек, в котором хранилась его коллекция морских раковин. Мартин поднял крышку. Вот они, все здесь. Он прикасался к каждой, стирая с них пыль, называя каждую по имени: Amoria undulata, Puperita pupa, Rissoina bruguierei, Lyncina Aarhus, Mitra papalis, Conus gloriamaris... Он положил одну из них себе на ладонь, и ему вдруг пришла мысль написать стихотворение на внешней поверхности раковины. Это и будет его подарок Эстрелье. Мартин выбрал раковину с тон-кими полосками на белом фоне — Conus litteratus, словно специально разлинованную для тех строк, что он собирался на ней написать. Потом положил раковину в карман и закрыл крышку ящика.

Мартин уже собрался выходить, но на него вдруг нахлынули воспоминания. Все сорок семь лет словно навалились на него. Каким грузом может давить прошлое, подумал он. И еще он подумал о Фьямме. Он не имел права так с ней поступить. Если бы можно было раздвоиться! Тогда один Мартин остался бы с Фьяммой до конца ее пути, а другой обрел бы с Эстельей то счастье, которого ему с такой силой захотелось в зрелые годы. И никто не пострадал бы. И он не обидел бы ни одну из женщин. Как легко все могло бы решиться! Но это лишь мечты, а в жизни все совсем по-другому. Мартин старался не думать об этом, но ничего не получалось. Ему хотелось чувствовать, просто чувствовать, жить, как живется, не думая о последствиях. Он вспомнил восточную мудрость: \"Прошлое прошло, а будущее еще не наступило. Существует лишь настоящее\". Жить настоящим — вот счастье. Ни перед кем ни за что не отвечать. Еще одна утопия, подумал он и задал себе другой вопрос: в какой момент любовь начинает превращаться в рутину? И не сами ли мы сознательно угашаем пыл, устав от чрезмерного напряжения и слишком большого количества адреналина, которое получали вначале, когда любовь только начиналась? А смогли бы мы выдержать тот же накал в течение многих лет? Или наши сердца разрывались бы от подобной дозы страсти и наслаждения? Интересно, причиной скольких инфарктов стала любовь? Несчастная любовь или слишком сильная взаимная страсть?

Впервые у него кольнуло сердце. Раньше он никогда не задумывался о своих чувствах. Казалось, они отмерли еще в детстве: когда ему случалось заплакать, отец в ярости кричал на него: \"Прекрати реветь, хлюпик, баба! Не знаешь, что мужчины не плачут?\" Он снова почувствовал себя тем испуганным маленьким Мартином, сверхчеловеческим усилием пытающимся удержать в горле рвущиеся наружу всхлипы. Сколько слез ему пришлось проглотить, прежде чем он разучился чувствовать! Потому-то он никогда не выказывал нежности, потому-то женская часть его души была настолько сдержанна. Он жил так, как его научили: жесткость и твердость. Но чувства должны были найти какой-то выход. И для Мартина таким предохранительным клапаном стали его статьи и стихи. И еще одной отдушиной были для него птицы — сидя на скамейке в парке и бросая им крошки хлеба из спрятанного под локтем пакета, он разговаривал с птицами так нежно, как не разговаривал больше ни с кем. Поэтому, когда у них в гостиной вывелись птенцы, у Мартина не было сомнений, оставлять их или нет. Он трогательно заботился о них. Приучил их даже не гадить в доме. Он одомашнил их и приручил, как приручают собак. Его чувства были живы, но проявлялись по отношению не к тем, к кому их нужно было проявлять. С тех пор как Мартин встретил Эстрелью, он снова обрел способность плакать, снова мог почувствовать тот комок в горле. Но он привычно подавлял его, хотя и знал, что отца уже давно нет и никто не накажет его, если его чувства вырвутся наружу вместе с солеными каплями, что теперь он волен рыдать, сколько ему будет угодно, и сможет, если захочет, даже увлажнить те засохшие воспоминания, что доживают свой век на чердаке. Мартин поймал себя на том, что упрекает себя в слабости: он был сейчас одновременно и сыном и отцом, и истины, вбитые ему в голову давным-давно, так крепко сидели в нем, что казалось, отец имел над ним такую же власть, как в далеком детстве.

Запах сандала проник на чердак сквозь неплотно прикрытую дверь. Мартин с силой втянул в ноздри воздух, освобождаясь от своих мыслей. Послышавшаяся издалека музыка — сотни скрипок и виолончелей — напомнила ему жестокий фильм Кубрика \"Заводной апельсин\". Это была Девятая симфония. Как мог Бетховен написать такую чудесную вещь, будучи совершенно глухим? Наверное, слышал музыку душой, размышлял Мартин. Он решил, что музыка доносится с пятого этажа — там жила большая поклонница вели-кого немца. Мартину даже в голову не пришло, что симфония звучит в его собственной квартире. Что Фьямма уже дома.

Он спустился с чердака с трофеем в кармане и мыслями о том, как напишет на этой раковине стихи тоненькой кисточкой — у него была припрятана такая в кабинете. И о том, что ему понадобится лупа. Он открыл дверь в спальню. Неожиданно перед ним возникла Фьямма: свежая, сияющая, с заколотыми на затылке мокрыми волосами и обмотанным вокруг талии белым полотенцем. Белоснежная кожа, зеленые, полные особого света глаза, спокойное разрумянившееся лицо без капли макияжа — она казалась совсем юной и напомнила ему ту Фьямму, которую он встретил когда-то на пляже дождливой ночью. Мартин почувствовал острое желание, но оно тут же испарилось, как испарялись капли воды с локонов Фьяммы под горячей струей из фена.

Его вдруг охватил страх. Это тоже было новое и очень неприятное чувство. Мартин вспомнил, зачем он здесь: он ходил искать подарок для Эстрельи. Собирался написать стихи на раковине. Хорошо еще, что заглянул перед этим в спальню. Он заговорил с Фьяммой. Разговор шел о каких-то пустяках — что на рынке была толпа народу, когда Фьямма пришла туда, что нужно бы вызвать слесаря прочистить засор на кухне, что заседание совета собственников в этом месяце состоится у них в квартире, что пора забрать картину из багетной мастерской... Одним словом, о пустяках.

Вечером они ужинали вместе. А ночью в постели, обнимая друг друга, смотрели в разные стороны: Фьямма вспоминала чудесные ощущения, которые она пережила в наполненной ароматами ванной, а Мартин — тело Эстрельи, он не мог думать ни о чем другом. Потом они уснули, и каждому приснился свой сон. Они удивились бы, если бы узнали, насколько эти сны были похожи. Мартину снилось, что они с Фьяммой, взявшись за руки, бегут по бесконечному зеленому полю и радостно смеются, пытаясь дотронуться до пурпурной луны, величественно поднимавшейся из травы. Мартину первому удалось прикоснуться к луне, и он вскрикнул от боли — страшно обжегся. Обернулся к Фьямме, но увидел смеющееся лицо Эстрельи: Фьямма превратилась в Эстрелью.

Фьямма видела во сне, как бежит по тому же бескрайнему полю, но одна. Она пытается догнать Мартина, который уже далеко, уже почти добежал до поднимающейся из травы пурпурной луны. Когда ей все же удалось догнать его, она увидела, что это не Мартин, а совсем другой, незнакомый мужчина, лица которого она не смогла разглядеть. Фьямма проснулась в холодном поту. Проснулся и Мартин. Но ни один из них не рассказал своего сна другому.

На следующее утро во время завтрака к ним, точно посланец неба, залетел соседский попугай и на прекрасном английском спел для них \"Strangers in the night\", заполнив своим пением молчание, царившее за столом с папайей, ананасами, утренними газетами, круассанами и кофе с молоком.

Утро для жителей Гармендии выдалось тревожным: газеты сообщили, что к концу месяца ожидается ураган такой силы, что может с корнем вырвать сотни кокосовых пальм, которые стоят вдоль городской стены уже полтысячи лет, и обрушить их на дома, скверы, рестораны и монастыри. Этот ураган способен даже разбудить далекий вулкан, что спит, покрытый вечными снегами, столько же лет, сколько окружают город кокосовые пальмы. Но опаснее всего будет кокосовый дождь. В прошлом году от него пострадали головы изрядного количества горожан, которые к тому же, выздоравливая, вынуждены были сидеть на кокосовой диете: рис с кокосом, цыпленок с кокосом, рыба с кокосом, бананы с кокосом и кокосовая халва с добавками — для разнообразия — гуайявы, ананаса и мушмулы, которые, впрочем, при смешивании их с кокосом приобретали его вкус. Даже кофе пили с кокосовым молоком. Благодаря тому \"дождю\" на улицах Гармендии в прошлом году снова появились негритянки в белых фартуках и с огромными подносами на головах, горланящих с утра до вечера: \"Кокааа! Кокааа!\".

Хотя люди уже привыкли к подобным явлениям, торговцы к ним все-таки готовились. На всякий случай изготавливались металлические каски, похожие на каски строителей. Конечно, чаще всего ураганы проходили без всяких последствий — предпочитали другие подмостки для своих ужасных спектаклей. Так уж Гармендии-дель-Вьенто везло. Особенно когда ветер резко менял направление.

Фьямма ветра не боялась никогда. Ей нравился его гул. Нравилось даже, когда он задирал ей юбку — она испытывала ощущение свободы. Ветер проветривал ее душу.

В тот день ветер задрал юбки многим женщинам. И Фьямме тоже. Она явилась на работу растрепанная, но освеженная предшествовавшим урагану ветром. Первой на прием к ней должна была прийти Эстрелья. Фьямма улыбнулась, вспомнив об этом, — Эстрелья приносила с собой столько радости, столько надежды и желания жить. Она была счастлива тем, как развиваются ее отношения с Анхелем. Как женщина Фьямма сопереживала ей и радовалась за нее, а как профессионал упрекала себя за это, но ничего не могла с собой поделать. Она не заметила, как надежды Эстрельи стали ее собственными надеждами, как она начала принимать происходящее с Эстрельей слишком близко к сердцу. В истории ее пациентки было что-то шекспировское — очень глубокое чувство, не получившее своего развития. Почти платоническая любовь, о какой хоть раз в жизни мечтает каждая женщина. С запретами, которые, кажется, Эстрелья с Анхелем сами себе и придумали, и в потрясающих декорациях — в часовне.

Удивительно, что Эстрелья, тридцатишестилетняя руководительница серьезной организации, заводила в любом предприятии, звезда всех вечеринок, запросто общавшаяся со многими влиятельными президентами межнациональных корпораций, способная из-под земли добыть фонды для своего дела, неутомимая путешественница — словом, человек на редкость активный в профессиональном смысле, в отношениях с Анхелем вела себя так пассивно. Становилась совершенно беззащитной, когда речь шла о любви.

Теперь она приходила к Фьямме не один, а два раза в неделю — встречи с Анхелем слишком возбуждали ее. Ей просто необходимо было говорить об этом чаще, и она предпочитала платить больше, но иметь постоянного советчика — сама она не смогла бы разобраться в себе, не смогла бы принять правильное решение. И она приходила к Фьямме, тем более что та превратилась уже в ее наперсницу.

Эстрелья очень мало знала об Анхеле — не потому, что он не хотел говорить о себе, а потому, что сама она ни о чем его не спрашивала. А не спрашивала оттого, что боялась снова потерпеть неудачу. Пока радость окрыляла ее, и она порхала, как легкая стрекоза, отпивая по глоточку живого зелья любви. Она была очень осторожна и не давала воли тем чувствам, что противоречили ее нынешнему счастливому состоянию. Ее отношения с Анхелем были словно детская фантазия, словно прикрывающий душу от страданий щит. Они нужны были ее подсознанию, как лекарство от одиночества. Ей требовалась еженедельная доза Анхеля. Но это было средство длительного действия: каждый день она высвобождала несколько граммов воспоминаний, и они давали Эстрелье силы, наполняли радостью. Ее отношения с мужем были слишком земными и грубыми, так что теперь она инстинктивно искала небесного и нежного. Она переживала ту любовь, которой ей не посчастливилось пережить в юности. Она мечтала о безграничном счастье, достающемся без всяких усилий. Но такая любовь почти всегда сопровождается тайной, неуверенностью и почти всегда кончается трагически.

Когда в тот день Эстрелья начала говорить, ее речь была бессвязной: слова то застревали в горле, то выскакивали с такой скоростью, что она не успевала договорить их, то сливались в сплошной комок. Гласные запутывались в голосовых связках, и тогда на свободу вырывались только согласные, превращая слова в непонятный хрип. Казалось, она потеряла дар речи. Типичный случай, отметила про себя Фьямма, для человека, у которого скопилось слишком много несказанных слов. Типичный случай пациента, страдающего хроническим одиночеством. Она попросила Эстрелью лечь на кушетку и глубоко подышать. Минут десять Фьямма помогала ей расслабиться. Она опустила жалюзи и поставила запись, которую сделала когда-то давным-давно, гуляя одна по пустынному утреннему берегу, — шум волн, прерываемый время от времени криками птиц.

Несколько минут она заставляла Эстрелью глубоко дышать в ритме морского прибоя, тихим голосом и учительским тоном объясняя ей технику медитации. Фьямма посоветовала Эстрелье каждое утро уделять несколько минут дыхательным упражнениям, чтобы добиться гармонии тела и духа, рассказала о необходимости достичь равновесия между словом и молчанием. Научила видеть паузы между словами, вдохи и выдохи внутри каждого слова. Убедившись, что пациентка снова может говорить спокойно, Фьямма подняла жалюзи. В комнату вернулся свет, и женщины возобновили прерванную беседу.

Рассказ Эстрельи стал теперь более связным. Она говорила, что не помнит, сколько раз встречалась с Анхелем, что не понимает разницы между воспоминаниями о встречах с ним и самими этими встречами и что единственное, в чем она уверена, так это в том, что привязалась к Анхелю с первой минуты. Она не могла описать это чувство словами, но раньше она никогда не хотела близости ни с кем, а сейчас все изменилось. Сейчас она испытывала постоянную тревогу и постоянную радость. Фьямме вспомнилось итальянское слово giogia, слышанное ею от деда. Эстрелья говорила о том, что уже предчувствие встреч наполняло ее жизненной силой — чем ближе был час свидания с Анхелем, тем сильнее билось ее сердце. Можно было видеть, как ткань блузки подрагивает в такт его ударам. Она уже не раз замечала, как сотрудники смотрят на нее с удивлением, хотя и не решаются ничего ей сказать, и знала, что гул маятника, оглушавший ее каждый чет-верг, исходил из ее сердца, которое рвалось из груди.

Ее душа начинала готовиться еще накануне. Эстрелья теряла аппетит, не могла даже сглотнуть слюну. Поминутно смотрела на часы, желая только одного: чтобы как можно скорее наступило шесть вечера, а когда они с Анхелем были вместе, эти же часы, что приблизили встречу, становились для Эстрельи злейшими врагами, потому что теперь они с каждой минутой приближали час расставания. Она любила Анхеля всем сердцем. Она желала его.

Рассказывая обо всем этом, Эстрелья поняла, что совсем запуталась — с одной стороны, ей хотелось полноты счастья: хотелось засыпать и просыпаться рядом с ним, всюду сопровождать его — одним словом, жить одной с ним жизнью. Но с другой стороны, она слишком хорошо помнила свое неудачное замужество, и эти воспоминания заставляли ее вздрагивать от ужаса. Фьямма понимала страх Эстрельи, и чтобы усилить ее желание стать ближе к новому возлюбленному, спросила, чем он занимается. Эстрелья не знала, что ей ответить. Она действительно ничего не знала об Анхеле, кроме того, как он умеет шептать нежные слова, как целует ее и как обнимает. Больше ей ничего не было известно.

Тогда Фьямма попросила, чтобы она описала как можно более подробно какое-нибудь из свиданий. И сама же попалась в ловушку: теперь, сама того не сознавая, она зависела от этой истории, оживлявшей ее увядшие с годами чувства. Эстрелья говорила, и обе они — пациентка и врач — закрывали глаза и плыли, словно уносимые течением любви. Фьямма завидовала Эстрелье белой завистью. Она многое отдала бы, чтобы побыть на месте Эстрельи один лишь вечер, опьянеть от любви, как она. На минуту она забыла свою роль и полностью встала на место пациентки — сделала то, чего никогда в жизни не должен делать человек ее профессии. Но то, что Фьямма слышала, было так прекрасно, что она позволила себе эту слабость, сама себе мысленно выдав разрешение на мечту. Фьямма представила себе, что она и есть Эстрелья. Это она никак не могла нацеловаться на прощанье, это она, теряя голову от любви, целовала Анхеля у входа в часовню... Она пережила то, что рассказывала ей Эстрелья: боль расставания ровно в десять, когда любимый убегает, будто Золушка, оставляя у нее на губах вкус поцелуя, а в груди — жар последнего, самого крепкого объятия.

Прежде чем Эстрелья открыла глаза, Фьямма вернулась к своей роли психолога и задумалась о том, что посоветовать пациентке, хотя это тоже было неправильно — Эстрелья должна была научиться принимать решения сама, а не следовать чужим советам. А задача Фьяммы состояла лишь в том, чтобы сопровождать ее какое-то время и служить зеркалом, в котором Эстрелья видела бы собственные поступки, видела бы себя со стороны, смогла бы оценить свое поведение и сама решить, что она делала хорошо и что плохо, что следует изменить и как именно. Но в тот день Фьямма подумала, что подсказка Эстрелье все же не помешает. И она заставила пациентку поразмышлять над тем, почему Анхель всегда исчезал именно в десять. Что знала Эстрелья о его семье? Женат ли он? Есть ли у него братья и сестры? Кто он по профессии? Он уроженец Гармендии? Где он живет? Оставлял ли он какой-нибудь телефонный номер, какую-нибудь зацепку? Если она хотела, чтобы их отношения развивались, нужно было начинать одну за другой разгадывать все загадки. Фьямма заставила Эстрелью задуматься над своим желанием, здоровым зовом плоти. Если Анхель не хочет брать инициативу в свои руки, это должна сделать Эстрелья, советовала Фьямма. Почему она не решается? Что ее останавливает? Эстрелья объясняла, что страшится разочарования, боится обнаружить под маской нежности еще одного пустого и жестокого человека. В глубине души Фьямма сознавала, что ее попытка заставить Эстрелью действовать объясняется не только стремлением увидеть свою пациентку здоровой и счастливой, но и собственным желанием разделить и пережить вместе с Эстрельей все подробности самых страстных любовных сцен. Поэтому-то она подталкивала свою пациентку к решительным действиям. Убеждала, что Анхель будет хорошим любовником, учила справляться со страхом. Она говорила, что лучший способ победить страх — встретиться с ним лицом к лицу, пережить самое худшее. И тогда страх уйдет навсегда.

Фьямма предложила Эстрелье эксперимент: та должна была представить, что перед ней сейчас не психолог, а бывший муж. Что она сказала бы ему? Она заставила Эстрелью пережить один из самых мучительных моментов ее супружеской жизни и отпустила только тогда, когда пациентка вдоволь наплакалась и освободилась от своей боли. Они потратили на подготовку весь вечер, несмотря на то, что в приемной томились остальные пациенты. Расставаясь с Эстрельей, Фьямма еще раз напомнила, как важно разузнать побольше об Анхеле. Но, с другой стороны, она посоветовала ей идти на поводу у своих желаний, полностью довериться им и испытать то, чего раньше она никогда не испытывала. И крепко обняла ее на прощанье.

Эстрелья вышла из приемной в еще большем смятении, чем когда вошла туда. Она чувствовала, что ей трудно будет успокоиться — столько вопросов роилось в ее голове. Ясно было только одно: она хочет лечь с Анхелем в постель. От одной мысли об этом ей стало трудно дышать. Был вторник. До заветной встречи оставалось еще два дня. По пути Эстрелье попался магазин дамского белья. Она зашла и, готовясь к четвергу, примерила с десяток комплектов. Она выбрала комплект с зелеными и красными цветами и еще под-вязки. Надевать чулки в такую жару было просто сумасшествием, но подвязки были очень \"секси\". К тому же ей хотелось казаться более искушенной в таких делах. Эстрелья ненавидела ханжество, предпочитала, чтобы ее видели обнаженной, но сейчас кое-кому предстояло увидеть ее в нижнем белье, а не просто сорвать его, даже на него не взглянув. Ей представлялось, что ее будут раздевать медленно, что, возможно, на ней даже оставят подвязки (она видела такую фотографию в каталоге, который ей предложили в магазине, и это действовало очень возбуждающе). Она представила, как будет выглядеть в объятиях Анхеля, но тут продавщица подошла к ней с пакетом и сдачей и вернула ее с небес на землю.

Все последние дни Мартин искал гравера или просто мастера, способного вырезать на поверхности раковины текст его стихотворения. Один уличный торговец серебряными украшениями, из тех, что живут за счет туристов, послал его к ювелиру с улицы Карбон — низенькому человечку со сморщенным, словно высушенная груша, лицом, похожим на мордочку ящерицы, и в больших очках. Его лавочка была известна многим: именно он делал гравировку почти на всех обручальных кольцах, которые носили жители Гармендии.

Ювелир нехотя принял заказ, визгливо прокричав, что сам будет решать, какой шрифт выбрать — он был уверен: Мартин станет настаивать, что надпись должна быть такой, какой ее хочет видеть он. А значит, с него можно будет стребовать большую цену. После целого часа торга ювелир, получив щедрый задаток, пообещал, что заказ будет готов в четверг часам к шести. Обсудив шрифт, решили в конце концов скопировать почерк Мартина (он принес с собой листок с написанным от руки стихотворением).

И вот в назначенный день — ему показалось, что он ждал этого дня целую вечность! — Мартин, счастливый, как ребенок накануне Рождества, забрал свой подарок, уложил его в коробку, которую специально для этого купил в ювелирном магазине, и упаковал в шелковистую зеленую бумагу, на которой перед этим написал фразу, выписанную им когда-то из книги по дзен-буддизму.

Это была одна из любимых книг Фьяммы, и Мартин был уверен, что Эстрелье она тоже понравилась бы.

Он опоздал, но Эстрелья дождалась его. На том же самом месте, где они встречались каждый четверг.

Только сегодня она была решительно настроена, собираясь перевести разговор в другое русло, поговорить не об ангелах, а о вещах более земных и реальных. Говоря простым языком, хотела не вдыхать ладан и смотреть на мерцающие свечи, а увидеть Анхеля обнаженным, и главное — снять покровы с тайны, которая его окружала — ведь даже имя его Эстрелья придумала сама. Эта решимость пришла к ней после разговора с Фьяммой, которая на самом деле и была автором идеи.

Они долго жадно целовались, спрятавшись за статуей святой Риты, покровительницы немощных. Нацеловавшись, начали разговаривать. Мартин уже привык к состоянию раздвоенности, которое наступило в ту минуту, когда Эстрелья окрестила его новым именем — Анхель. Это имя вырывало его из привычной монотонной жизни, давало право любить двух женщин сразу, потому-то всякий раз, когда Эстрелья пыталась выяснить его настоящее имя, он уходил от ответа, прикрывался любовью, как щитом, — ему было слишком удобно в этом новом мире. Имя Анхель сделало его новым человеком, дало свободу, научило нежности. Он стал таким, каким никогда ни с кем не был. Он больше не чувствовал себя Мартином Амадором — человеком, который в детстве перенес множество побоев, а в юности столько же лишений. Он был Анхелем. Просто Анхелем. Без фамилии, без профессии, без семьи. Он был мужчиной, которого любовь превратила в ангела. У него сердце разрывалось при мысли, что когда-нибудь эта сказка кончится. А она кончится, как только Эстрелья узнает, что он не просто не свободен, но, скорее всего, никогда и не будет свободен и не сможет связать с ней свою судьбу. Потому что был неразрывно связан с Фьяммой. Прикован к ней железной цепью. Он был уверен, что Эстрелья, узнав обо всем, тотчас бросит его. Если, конечно, она не замужем. В противном случае они будут разговаривать на равных и можно будет надеяться на взаимопонимание. Тогда не будет этой необходимости физической близости, которая убивает любовь. Так что, когда Эстрелья задала ему прямой вопрос, он вместо ответа преподнес ей приготовленный подарок. Осторожно развернув его, Эстрелья прочитала изречение из принадлежавшей Фьямме книги по дзен-буддизму: \"Если ничего нельзя сделать, то что тут поделаешь?\" Эта фраза была для Мартина громоотводом. Она все сказала за него. Ему оставалось только молчать, но это молчание было красноречивее сотен слов. Прочитанная фраза заставила Эстрелью задуматься. Ей было жаль Анхеля — она заметила в его глазах страх. Она поняла, что будет любить его, несмотря ни на что. Какая ей разница, как его зовут — Педро, Пабло или Хуаном? Разве он перестанет от этого быть тем, чем уже стал для нее? Она подумала, что ни один из них не был готов к той правде, о которой она уже догадывалась, и потому решила наслаждаться каждым мгновением, словно через несколько часов мир должен был рухнуть. Решила плыть по течению любви, забыть навязываемые кем-то правила. Зачем убивать вопросами собственное счастье? Что дадут ей его ответы? Она прижалась к Анхелю. Ей хотелось чувствовать его, раствориться в нем. Наконец она открыла бархатный футляр и обнаружила там прочную тяжелую раковину конической формы — Conus litteratus с выгравированными на ее поверхности стихами. Стихов Эстрелья разглядеть не смогла, только почувствовала шероховатости под подушечками пальцев.

Она вопросительно подняла глаза на Анхеля, и тот объяснил, что написал для нее на поверхности ракушки стихи, которые можно прочитать лишь с помощью лупы. Рассказал о своей любви к раковинам и приложил Conus litteratus к уху Эстрельи, чтобы она услышала шум моря. Эстрелья закрыла глаза, и ей показалось, что она слышит даже крики чаек, что внутри раковины шумит целое огромное море. Как могло оно там уместиться? Как может уместиться столько чувств в одной душе? Она стала разглаживать оберточную бумагу, снова и снова перечитывая написанную на ней фразу из книги по дзен-буддизму. Потом, воспользовавшись возможностью, завела разговор о медитации и обо всем, о чем Фьямма советовала ей побеседовать с Анхелем.

Эстрелья говорила так, словно была специалистом в этих вопросах, хотя на самом деле совсем в них не разбиралась — она просто купила заранее книгу, вычитала оттуда несколько рекомендаций и теперь с видом знатока пересказывала их Анхелю, который слушал ее как зачарованный. В своей новой ипостаси он чувствовал себя новорожденным. Он жадно впитывал все, он был готов экспериментировать, набираться нового опыта и новой мудрости. Так ему легче будет создать нового себя. Свободно живущего и чувствующего.

Эстрелья удивлялась сама себе — она с такой легкостью рассуждала о совсем неизвестных ей предметах! Она ни за что не открыла бы Анхелю правду о том, что никогда не занималась медитацией, и уж тем более, что ходит к психоаналитику, которая и дает ей советы, как вести себя. Она объясняла Анхелю, как правильно дышать. По ходу дела она взяла его руку, положила себе на грудь и начала показывать, как нужно вдыхать и выдыхать. Она спросила, чувствует ли он, насколько глубоко ее дыхание. Он кивнул в ответ, но на самом деле чувствовал не только ее дыхание — он чувствовал ее всю. Ее тело, ее душу. Дыхательные упражнения должны были бы успокоить его, но пульс у него, наоборот, участился. Он чувствовал, как кипит в нем кровь. Им снова овладело неудержимое желание раздеть Эстрелью. Его не останавливало даже то, что они находились в часовне Ангелов-Хранителей. За статуей святой Риты, безнадежно глядящей на стоящего напротив святого Антония. Рука Анхеля скользнула ей под блузку.

Он жадно целовал ее, торопливо расстегивая непослушные крючки. И впервые коснулся ее обнаженной груди. Эстрелья чувствовала, что теряет сознание. Она больше не могла ждать. Не желая совершить святотатства, Эстрелья, как могла, застегнула пуговицы на блузке и пригласила Анхеля к себе. Реки желания должны были наконец слиться в одно море. Так дальше продолжаться не могло. Иначе они оба умрут от любви. Но Мартин не был готов к физической измене. Образ Фьяммы стоял перед ним, не позволяя ему пойти навстречу желанию, которое сжигало его. Сердце его рвалось к Эстрелье, но разумом он был с Фьяммой. Что ему делать?!

А Эстрелья думала о том, что сказала ей Фьямма. Нужно действовать. Если Анхель колеблется, ей нужно брать инициативу на себя.

Она взяла Анхеля за руку, и они вышли из часовни. Было уже темно, и для редких прохожих они были лишь смутными безличными силуэтами. Она снова улыбнулась ему детской улыбкой, а он снова принялся целовать ее. Она чувствовала, как сильно его желание. Они шли обнявшись, то и дело целуясь, точно влюбленные студенты. Остановились перед воротами башни, когда часы на ней начали бить девять. Нам остался всего час любви, подумал Мартин. Они взяли такси и вышли из него, не доехав одного квартала до ее дома — улицу перегородила процессия в честь Пресвятой Девы.

Процессию организовал алькальд, чтобы умолить Пресвятую Деву защитить жителей Гармендии от приближающегося циклона, грозившего страшными бедами городу, который еще не оправился от прошлогоднего урагана. Вот почему другие улицы оказались в тот вечер пустынными — все, кто мог, откликнулись на призыв алькальда. На балконы тоже вышло множество людей, так что некоторые из них, казалось, вот- вот обрушатся под тяжестью желающих поплакать вместе со Скорбящей Девой. Возглавляли процессию архиепископ Гармендии-дель-Вьенто и сам алькальд. За ними следовали чины поменьше. Далее самые уважаемые горожане несли носилки со статуей Девы, и за ними шел нескончаемый поток женщин, мужчин и детей. Каждый держал в руке зажженную свечу, и все они пели Ave Maria. Эстрелье вспомнилось, как они с девочками пели это в школе. Каждый раз, доходя до рефрена, они вместо \"Ave Maria\" тянули: \"ааааве ааааве авенафрия\", за что настоятельница потом сурово наказывала их — таскала за ухо, запирала до десяти часов вечера в темной комнатке, окна которой выходили в крошечный садик, где находились могилы всех настоятельниц монастыря за последние три века. И пока девочки, обмирая от страха, дожидались родителей, которые должны были за ними прийти, они могли наблюдать, как прогуливались по садику привидения, как срывали гроздья винограда и, усевшись на собственные могилы, ели сочные ягоды. Потом танцевали, не касаясь земли, странный танец и наконец исчезали. Эстрелья так привыкла к этим видениям (девочек наказывали часто), что под конец уже нарочно нарушала правила, чтобы снова оказаться в крохотной комнатке и снова увидеть праздник — веселье, виноград и танец, который она тоже стала танцевать вместе с усопшими настоятельницами. От воспоминаний Эстрелью оторвала беззубая старушка — она протягивала им с Анхелем две зажженные свечи, предлагая присоединиться к процессии. Они согласились, не раздумывая, — это был единственный способ добраться до улицы Ангустиас, куда сейчас направлялась процессия и где жила Эстрелья.

Они присоединились к толпе и под звуки гимнов начали медленно продвигаться вперед. Но им не повезло: они были уже почти у цели, когда от свечи, которую несла Эстрелья, вдруг вспыхнула прическа шагавшей впереди дамы. Дама беспрестанно повторяла, что пахнет паленым, не подозревая, откуда идет этот запах. На ее счастье, начинающийся пожар заметили с одного из балконов, откуда на даму опрокинули ведро ледяной воды, вымочившей не только ее, но и Анхеля с Эстрельей. Так они добрались до подъезда — промокшие, влюбленные, со свечами, с которых стекал не только воск, но и вода. Добирались они больше часа.

Эстрелья открыла дверь подъезда и жестом пригласила Анхеля войти. Он заколебался, но толпа втолкнула его в подъезд, не дожидаясь, пока он примет решение. Уйти ему сейчас не удалось бы — процессия запрудила всю улицу. Да и куда, собственно, он пошел бы в таком виде: насквозь промокший, грязный, пропахший дымом. Он засмеялся — положение безвыходное. Да и сдерживать себя он больше не мог. Настала минута, когда он уже не мог \"не делать этого\". Так что решительным жестом он стряхнул с рубашки прилипшие кусочки воска и отбросил все сомнения. Они вошли в лифт, посмотрели друг на друга и залились смехом. Смех, правда, был немного нервным — за ним скрывалось ожидание того, что неминуемо должно было случиться, и страх перед ним.

Эстрелья, как могла (губы Анхеля мешали ей говорить), рассказала, что разведена, что уже три года живет одна. Он закрывал ей рот поцелуями и ничего не хотел слушать. В квартире было темно. Эстрелья за руку довела его до сводчатой комнаты, полной ангелов, которые поразили Фьямму двумя месяцами раньше. Там она зажгла свет, и из темноты выступили выцветшие ангелы в золотых ореолах. Анхель застыл, пораженный их красотой. Пока он потрясенно молчал, оглядывая стены и потолок, Эстрелья принесла первое, что попалось под руку, — виски. Она налила стакан Анхелю, и он жадно схватил его, хотя к спиртному был всегда равнодушен. Ему просто необходимо было выпить — у него пересохло в горле и на лбу выступил пот. Он нервничал: ему предстояло впервые изменить жене. Он смотрел на Эстрелью, и она виделась ему такой прелестной, такой юной! Он не видел лишь одного — что ей тоже было страшно. Это был страх, понять который мог только человек, переживший то же, что пережила Эстрелья: страх перед разочарованием. Чтобы заглушить его, Эстрелья залпом осушила свой стакан и почувствовала, как алкоголь словно огнем прожег ей горло и опускается ниже, сжигая все, даже подвязку на ее чулке.

Виски придало Эстрелье смелости. Она подошла к Анхелю, который тоже сделал большой глоток из своего стакана.

Когда Эстрелья приближалась к Анхелю, он впервые обратил внимание на то, какие у нее длинные и красивые ноги. Ему захотелось прикоснуться к ним, провести по ним рукой. Он начал медленно, одну за другой, расстегивать пуговицы на ее блузке. Открылась длинная шея — Анхель целовал ее, и кожа подрагивала под его губами, — потом он впервые увидел ее грудь. Он провел большим пальцем по розовым окружностям, и Эстрелья застонала. Они обнялись и, дрожа от желания и страха, не зажигая света, направились в спальню. Мартин нашарил в темноте выключатель, зажег ночник и замер: на него в упор смотрел со стены ангел в голубых одеждах. В глазах ангела он прочел осуждение.

Это был тот самый ангел, что за несколько месяцев до того упал на Фьямму. Тот самый ангел, который причинил ей боль. Тот самый, что так нежно улыбался Фьямме в злополучный день, прощаясь с нею.

Мартин не смог выдержать его взгляда. Он опустил глаза и протянул руки к Эстрелье. Сейчас он не хотел думать ни о чем, кроме нее.



Крушение надежд





Поскольку все считают красивым красивое, появляется некрасивое.


Поскольку под хорошим все понимают хорошее, возникает нехорошее.


Дао дэ цзин



Мартин опоздал на ужин. И был совсем не похож на себя. Он показался Фьямме подавленным и усталым. И каким-то чужим. Но она воздержалась от расспросов: она слишком хорошо знала мужа и понимала, что сейчас его лучше ни о чем не спрашивать. Мартин часто повторял: \"Прибереги свои вопросы для пациентов, а мне психоаналитик не нужен\". Они несколько раз меняли тему разговора, пока не заговорили о пробках, возникших из-за организованной алькальдом процессии, и Мартин воспользовался этим, чтобы объяснить причину своего опоздания — он ничего не мог поделать: в центре все улицы были перекрыты.

Вернувшись домой, они включили телевизор, как делали всегда, когда хотели отгородиться чужими проблемами от своих. Шел ночной выпуск новостей, на экране мелькали кадры: процессия заполнила улицу Ангустиас. Мартин похолодел: камера, дав крупным планом статую Девы и окружавших ее знатных горожан, заскользила по лицам тех, кто шел в первых рядах процессии, и ему вдруг показалось, что он узнал в кадре себя и Эстрелью — был как раз тот момент, когда у шедшей впереди них дамы вспыхнули волосы. Но именно тогда Фьямма поднялась с места, чтобы принести воды из холодильника, и не обратила внимания на то, что происходило на экране. Когда она вернулась, рассказывали уже о других событиях. Мартин был ни жив ни мертв. Он вдруг почувствовал такую жажду, что выпил всю воду, которая была в принесенном Фьяммой кувшине.

Та ночь была для него нескончаемым кошмаром. Вновь и вновь переживал он все, что случилось за день. Вновь и вновь вспоминались ему укоряющие глаза ангела, грудь Эстрельи, ведро с холодной водой, немой вопрос во взгляде Фьяммы, беззубая старушка, протягивающая им с Эстрельей зажженные свечи, раковина в шелковистой бумаге, вопросы Эстрельи, на которые нельзя дать ответа, его промокшая рубашка, комок мокрой одежды, торопливо засунутый им в корзину для белья, его опоздание в ресторан, но особенно... особенно его позорная неудача. В самый ответственный момент он не смог переступить черты — нежелание изменять жене парализовало его и не позволило сделать то, чего Мартин так желал. Им с Эстрельей не хватило времени, чтобы гореть вместе и поддерживать огонь друг в друге, и огонь угас в тот момент, когда был им особенно нужен. Провал. Позор. Ему никогда не было так стыдно за себя. Постель была вся измята от бесчисленных попыток найти положение, в котором он сумел бы если не заснуть, то, по крайней мере, спокойно долежать до утра.

Он промучился так до рассвета. А вместе с первым лучом солнца пришло решение: он напишет Эстрелье письмо.

Фьямма в ту ночь окончательно убедилась в том, о чем уже давно догадывалась. Последние четверги в \"Заброшенном саду\" были вялыми и пресными. Не было той искры, что зажигала их весельем. Хотя и была та искра всего лишь результатом умелого смешения барменом Лукресио самых обычных ингредиентов — куантро, текилы и лимона. Лукресио готовил лучшие в Гармендии \"Маргариты\", но и они давали все меньший \"эффект радости\", который Мартин и Фьямма жаждали в них найти. Вот уже несколько дней Мартин казался странным, был неразговорчив. Фьямма много думала об этом и пришла к выводу, что изменения в поведении мужа связаны с его повышением по службе — с новыми обязанностями, к которым нужно привыкать.

Мартин как-то обмолвился, что его новая работа очень однообразна, что он гораздо лучше чувствовал себя на \"редакционной кухне\", что он еще не совсем освоился в новой должности. Фьямме пришла в голову блестящая идея — отвлечь мужа от его забот, и она накупила билетов на концерты и регулярно просматривала газеты в поисках объявлений о новых выставках и прочих увеселениях. Она приготовит ему множество приятных сюрпризов! Заполнит вечера и выходные развлечениями, которые доставят удовольствие им обоим, усладят если не все их чувства сразу, то уж точно каждое в отдельности. В этом они были схожи: оба любили музыку, театр и всегда были открыты для всего нового. Могли часами стоять перед картиной художника-импрессиониста. Они посещали передвижные выставки, любили ходить в музеи, заглядывали в лавки антикваров и на блошиные рынки. Да, им нужно чаще бывать где-нибудь. Они слишком много времени проводят дома. С этими мыслями Фьямма заснула.

Следующее утро принесло новую боль — все птенцы были мертвы. По гостиной все еще летали сотни перышек, которые в первых лучах солнца казались крохотными птичками, полными жизни.

Фьямма не знала, почему это произошло. Накануне вечером она играла с птенцами, и они были здоровы и веселы. А сейчас повсюду валялись крохотные тру-пики. Слезы градом катились по ее щекам. Это было давно забытое ощущение. Фьямма и сама не могла бы объяснить, отчего плачет. Возможно, не только из-за птенцов, хотя она понимала, что отдала им ту любовь, которую должна была бы потратить на своих детей. Она подняла птенца, которому они с Мартином дали имя Пас. Этот голубок скрашивал ее одинокие субботние вечера, когда Фьямма подводила итоги прошедшей недели и делала записи в дневнике: голубок садился ей на плечо и смотрел на записи и рисунки, словно понимал, что скрывается за ними. Фьямма всхлипывала все громче: новое горе разбередило старую рану. Она вспомнила о смерти матери. Воспоминание было мучительным. Несколько лет после ее смерти Фьямма носила глухой траур — это была железная стена, защищавшая ее от еще более сильной боли. Утрата не была неожиданной — Фьямма давно предчувствовала, что постоянная печаль матери неизбежно кончится болезнью. Ей было известно множество случаев, когда пациенты, пытаясь защититься от агрессии со стороны других людей, в конце концов заболевали. В основном это были люди, которые никогда не выказывали неудовольствия, не возмущались, не пытались защититься от несправедливости. В докладе, представленном одним из престижных научных центров, приводились убедительные данные о количестве смертей от рака, который мог бы быть назван \"раком нелюбви\". Она была уверена, что причиной смерти ее матери стала именно эта болезнь. Но хотя Фьямма знала о возможном исходе, она не была готова к его последствиям — не представляла, как трудно ей будет осознать, что она уже никогда не увидит матери. Она хотела, чтобы мать не страдала. Это было самое главное. Стремясь к тому, чтобы избавиться от страданий, Фьямма подсознательно старалась сама избежать страданий. На нее снова нахлынули привычные вопросы: сколько поступков мы совершаем ради самих себя и сколько — во имя других? Как часто мы плачем не потому, что нам действительно жаль кого-то, а потому, что жалеем самих себя? Почему никто не учит нас принимать смерть, хотя она так же естественна, как и жизнь? Почему мы так цепляемся за жизнь, если она нам не принадлежит? Почему, вместо того, чтобы наслаждаться жизнью и выжимать из нее все до последней капли, мы смотрим на нее как бы со стороны, не участвуя в ней? Чего мы ждем, чтобы начать жить полной жизнью? Почему мы так мало знаем о жизни, что ускользает от нас в ежедневной суете? Если бы, проснувшись утром, мы узнали, что этот день — последний, прожили бы мы его более насыщенно? Почему нам так трудно согласиться с тем, что слова \"человек умер\" означают в то же время, что этот человек жил? Почему есть люди, которые умирают, не пожив? Почему некоторые люди живут ожиданием смерти?

Она смотрела на мертвых птенцов, и слезы вновь подкатывали к глазам. Она снова почувствовала себя бесконечно одинокой. Но никому об этом не сказала.

События этого утра выбили Фьямму из колеи. Она впервые в жизни опоздала на работу.

Первой в списке стояла в тот день Эстрелья. Но в приемной Фьямма ее не увидела. Это было странно. Прождав час, Фьямма позвонила ей на мобильный. Сначала долго шли гудки, потом она услышала автоответчик. Фьямма оставила Эстрелье сообщение и занялась следующей пациенткой.

Пациенток у Фьяммы было столько, что на личные дела времени у нее уже не оставалось. К тому же она была убеждена, что ее проблемы — ничто в сравнении с теми, рассказы о которых она выслушивает каждый день. Она так и не заметила, что их с Мартином отношения дали трещину. Что их брак на грани краха.

Шли дни. Мартин вконец запутался. И главное, никак не мог определить, какое же именно чувство испытывает к Фьямме. Эстрелье он не звонил — было стыдно за неудачу, которую он потерпел в ту ночь. Мартин чувствовал себя последним мерзавцем и хотел разобраться в себе, принять решение, прежде чем снова встретиться с Эстрельей. По утрам он приходил на работу все раньше и раньше. Бродил по редакции как неприкаянный. Рабочий кабинет стал для него убежищем. Только здесь он мог не притворяться, быть самим собой. Дома он избегал взглядов жены — ему чудилось в них подозрение и осуждение, хотя на самом деле в них была лишь любовь. Он вставал чуть свет, чтобы как можно скорее убежать из дому и укрыться в своем мире — мире печатных слов, где на столе вечно стоял остывший кофе, но где небо было всегда безоблачным и где всегда писалось легко и свободно. Мартину никогда так не хотелось быть самому себе хозяином, свободным, как те чайки, что казались белыми буквами на бесконечном синем листе неба. Он часто любовался ими в юности, когда еще мечтал стать поэтом.

Он начал письмо к Эстрелье. Чувства и мысли распирали его, он должен был их выплеснуть. Слова лились на бумагу водопадом. В них присутствовал здравый смысл и мудрость, их переполняли любовь и отчаяние. В этом водопаде были камни и пена, грохот потока и нежное журчание струй. Телефон звонил не переставая, но Мартин слышал только голос своего сердца. Он думал сердцем и чувствовал головой, и через два часа перед ним лежало самое прекрасное и самое мучительное признание в любви. Он вложил письмо в конверт, а конверт спрятал в ящик стола, заперев его на ключ. Потом, несколько успокоившись, занялся отбором материала для первой полосы и — узнав, что главного редактора весь день не будет, — написал передовицу. Такой искренней и честной передовицы в газете \"Вердад\" еще не было.

После работы Мартин поехал в багетную мастерскую — забрать картину, которую Фьямма отдала туда несколькими месяцами раньше. На самом деле речь шла о той самой знаменитой блузке, которая была на Фьямме в день, когда на нее упал ангел. Она непременно хотела вставить эту блузку в раму. Когда Мартин увидел то, что получилось, он вынужден был признать, что \"полотно\" и впрямь произведение искусства. Мастер, следуя указаниям Фьяммы, наклеил вырезанный из блузки кусок на холст, выкрашенный ярко- голубой масляной краской.

Алые \"розы\", которые Фьямма увидела в потеках засохшей крови в тот день, выглядели сейчас совершенно необыкновенно. Рукой Фьяммы по кругу была сделана надпись золотыми чернилами: \"Восемь роз печального дня цветущего мая\". Мартин задумался над этой надписью. Он познакомился с Эстрельей восьмого мая. Может быть, жена о чем-то догадывается? Но Фьямма сделала надпись (в духе тех, которыми сопровождала свои творения Фрида Кало) лишь для того, чтобы придать особый смысл картине. Если бы Мартину случилось когда-нибудь заглянуть в дневник жены, он обнаружил бы там эскиз той картины, которую вез сейчас домой, и текст той самой надписи.

Дневник хранил несбывшиеся мечты Фьяммы — рисунки и записи, которые она делала, когда никто не мог ее видеть. Это было единственное увлечение, которое она сохранила с детства и с которым ни за что не хотела расстаться. Она полагала, что человек никогда не должен окончательно терять \"детскую\" часть своей души. Знала, что именно там хранится то, что можно назвать источником оптимизма — эмоции, привязанности, игры, радость... Именно эта часть души объединила их с Мартином, когда они познакомились. Они смеялись и так познавали мир — бегали босиком по пляжу, по вечерам усаживались на берегу и читали в унисон все стихи Рубена Дарио, выученные еще в школе, но обретшие теперь новый смысл. Они не отрываясь смотрели друг другу в глаза и то и дело принимались целоваться.

Они пели давным-давно вышедшие из моды болеро — оба знали их все наизусть. Фьямма научила Мартина видеть в облаках различных животных, а он ее — находить красивые раковины... \"Детские\" части их душ объединились, и это было лучшее из всего, что когда-либо случалось в жизни каждого из них. Но прошли годы, и все изменилось. Сейчас они не могли бы объяснить, что сталось с этими уголками их душ и почему они больше не приносят им радости. Мартин давно уже не думал об этом, как не думала и Фьямма, — они занимались вещами серьезными, им было не до глупостей. Теперь они стали взрослыми. Они все реже бывали вместе — каждый был погружен в свое море обязанностей и обязательств, которые день за днем отдаляли их друг от друга.

А недавно исчезло последнее звено связывавшей их цепи — умерли птенцы, которым они отдали всю свою нежность и на которых возложили все свои надежды.

Мартин вез картину домой и размышлял о том, что с ней будет — ее все-таки повесят на стену или ей, как большинству других картин, суждено стоять прислоненной к стене на каком-нибудь столе или прямо на полу? Эту моду завела Фьямма. Мартину нравилось, что их дом постепенно превращается в подобие музея, в котором для всего находилось место, и все можно было хорошо рассмотреть, даже если на первый взгляд казалось, что вещи стоят не на месте. Он вошел в квартиру, и сердце его сжалось — он не услышал ставшего привычным гомона птенцов. Прошло уже несколько дней, но он никак не мог привыкнуть к их отсутствию. Чтобы отвлечься, Мартин начал подыскивать место для новой картины, и взгляд его упал на их с Фьяммой свадебную фотографию. Мартин долго с грустью смотрел на нее.

Как ему поступить? Рассказать Фьямме о том, что с ним происходит? Нет, это невозможно. Для нее это будет хуже всего. Лучше ей вообще ничего не знать. Ему вспомнилась поговорка: \"Глаза не видят — сердце не болит\", — но он подумал, что поговорка лжет: вот он сейчас не видится с Эстрельей, но страдания его не прекращаются ни на миг.

Эстрелья с головой погрузилась в работу и, чтобы забыть о собственном одиночестве, помогала избавиться от одиночества другим. С того памятного четверга ее собственная жизнь словно утратила смысл. Ее ничто не радовало, само время, казалось, остановилось для нее. Эстрелья никак не могла понять, что же все-таки произошло. Снова и снова вспоминала в мельчайших подробностях свою последнюю встречу с Анхелем и не могла найти никакого сколько-нибудь приемлемого объяснения. Ее личная жизнь была сплошным кошмаром. И почему ей так не везет в любви?! Сначала муж — неукротимый мачо, которому в конце концов надоело ее насиловать, потом — нежный и любящий мужчина, который, увидев ее обнаженной, не смог сделать последнего шага. \"Что случилось с Анхелем?\" — спрашивала себя Эстрелья, вспоминая, как он вдруг поднялся с постели и почти сбежал, ничего не объяснив ей. Сказал лишь, что очень сожалеет, что \"не может сделать этого\" и что позвонит. Она почувствовала себя преданной, брошенной. Ее окружали ангелы, но они не смогли защитить от новой беды. Эстрелья упрекала себя в том, что поступала как наивная дурочка, но в то же время подсознательно искала оправдание для Анхеля, какую-нибудь лазейку, через которую он мог бы к ней вернуться.

Она не пошла на прием к Фьямме — не хотела расстраивать ее тем, что разработанный ею план провалился. Она была грустна и подавлена, чувствовала себя одинокой, как никогда прежде. Она уже обнажила тело перед Анхелем и сейчас не хотела обнажать еще и душу перед психоаналитиком. Боялась перестать быть в глазах окружающих передовой женщиной, а потому засиживалась на работе до глубокой ночи, разрабатывая новый проект, который должна была представить на следующем еженедельном заседании спонсорского комитета возглавляемой ею организации. Но, работая, Эстрелья ни на секунду не переставала ждать телефонного звонка, который вернул бы покой ее душе. Она раз триста звонила сама себе, проверяя, работает ли ее телефон. Столько же раз она звонила на свой мобильный. Но Анхель не звонил. Было всего несколько звонков, в том числе от Фьяммы. А Эстрелье так не хватало звонков Анхеля — утренних и вечерних, семичасовых!

Дни между тем шли, и приближался следующий четверг. И хотя Анхель так и не позвонил, Эстрелья снова отправилась в часовню. Ее веки отяжелели от слез, пролитых за последние дни, а к ногам словно привязали бетонные плиты. Тщательный макияж не мог скрыть следов перенесенных ею за последнюю неделю страданий. Эстрелья села на скамейку и стала ждать. Ждала долго, но он так и не появился.

Не только Эстрелья ждала Анхеля — вместе с ней его ждал спрятавшийся в исповедальне священник, шпионивший за ними каждый четверг. Он смотрел на часы и ничего не понимал, удивлялся опозданию, подглядывал за Эстрельей через кружевную занавеску. Эстрелья показалась ему грустной, и ему захотелось выйти из своего убежища и заговорить с ней — утешить, подбодрить. И в то же время получить у нее поддержку и утешение. В тот вечер Эстрелья полностью осознала, как важен для нее Анхель и как опустела без него ее жизнь. С его уходом она лишилась половины души. Никогда не испытывала Эстрелья такой боли. Это было невыносимо, и она расплакалась. Не столько от обиды на него, сколько от жалости к себе, оттого что она так одинока и несчастна. И беззащитна. Она уже очень давно не молилась, но сейчас почувствовала, что это ей необходимо. Она снова поверила в того Бога, в которого верила в детстве, и так же горячо, как когда-то просила новую куклу на Рождество, сейчас просила, чтобы к ней вернулся Анхель. Почему он исчез бесследно, рассеялся словно дым, будто его никогда и не существовало? Эстрелья не знала, где искать его — она ничего о нем не знала. Он ворвался в ее жизнь ураганом и улетел от нее, точно легкий ветерок. Она плакала, и гулкое эхо разносило ее всхлипыванья по всей часовне — они эхом отражались от стен и колонн, повторялись снова и снова, и вскоре вся часовня наполнилась ее плачем, даже воздух, казалось, стал влажным от слез, и от этой влаги слегка полиняли крылья самых прекрасных ангелов на потолочных фресках. Священник не мог больше оставаться в стороне и начал тихонько покашливать, отодвигая занавеску в исповедальне и делая вид, что наводит в ней порядок. С потолка капали фиолетовые и серебряные слезы, и рядом с Эстрельей уже образовалась небольшая лужица. Священник приблизился к Эстрелье и встал рядом. Дождавшись, когда всхлипывания стали чуть тише, он заговорил. Голосом, ставшим за много лет службы вкрадчивым и мягким, он спросил Эстрелью, что с ней случилось. Он взял ее руки в свои и гладил их, пока Эстрелья рассказывала о том, что от нее ушел любимый. Потом сказал, что хорошо бы попросить о помощи святого Антония, покровителя всех влюбленных, и показал взглядом на статую. Потребуется не менее девяти дней молиться этому святому, при этом всегда в одно и то же время, и что еще важнее, нужно каждый раз зажигать вокруг статуи святого как можно больше свечей. С некоторой фамильярностью обняв Эстрелью за талию, он подвел ее к святому и там, незаметно проверив достоинство банкноты, которую Эстрелья опустила в щель ящика для пожертвований, разрешил ей зажечь не одну скромную свечку, а целых сто. Затем вынул из кармана молитвенник, обнял Эстрелью и долго молча стоял так. О чем он думал в эти минуты, было известно лишь ему. Эстрелья покинула часовню, только когда священник сам попросил ее сделать это — ему пора было укладывать святых спать. И потом еще много четвергов подряд Эстрелья и священник из часовни молились, каждый по отдельности, о возвращении Анхеля. У них были разные причины желать его возвращения, но молились они одинаково горячо. Эстрелья, кроме тех молитв, что дал ей священник и которых ей показалось слишком мало для такой огромной просьбы, читала еще и все молитвы, что выучила в детстве. Между делом она совершила короткую, немного развеявшую ее поездку в Сомали, где раздавала другим тепло и нежность так, как если бы дарила их Анхелю, который был с нею днем и ночью, став частью ее души. То, что он оставил ее, не убило в ней чувство, а, наоборот, усилило его, словно в костер ее любви подбросили сухих дров.

Мартин между тем никак не мог решить, продолжать ему встречаться с Эстрельей или попытаться наладить семейную жизнь с Фьяммой. Каждый день он снимал телефонную трубку, но перед тем, как набрать последнюю цифру номера, который мог вернуть ему любимую, вспоминал о том, что не может ничего ей предложить, кроме той ужасной ночи, и снова клал трубку. И чем больше дней проходило, тем труднее ему было исправить последствия своего трусливого бегства. Он с головой ушел в работу, не пропускал ни одной встречи или совещания, писал одну за другой блестящие острые статьи, выплескивая в них всю накопившуюся злость и недовольство. Он стал бояться тишины — в тишине ему сразу вспоминалась Эстрелья, его снова начинали терзать угрызения совести и мучить сомнения. Он изменил привычный маршрут и ходил теперь на работу другой дорогой, проходившей далеко от парка Вздохов, где они с Эстрельей познакомились.

Мартин наивно полагал, что изменение маршрута изменит и его желания и он захочет вернуться к Фьямме. Но запреты, которые он сам для себя вводил, лишь усиливали любовь. Напрасно пытался он повернуть стрелку своего любовного компаса — та упрямо возвращалась в исходное положение.

Они с Фьяммой решили совершить короткое — всего пять дней — путешествие. Провести выходные на острове Бура — идиллическом островке, где они когда-то вместе любовались прекрасными огненными закатами, яркими и жаркими. На этих живописных берегах, где нагромождения скал напоминали драконов, выплевывающих пенные волны и пропускающих солнечные лучи через самые причудливые отверстия, даже у совершенно чужих людей сердца могли забиться в унисон.

Для Мартина это был шанс разобраться в своих чувствах, для Фьяммы, которая ничего не знала о его терзаниях, — просто еще одна отдушина, возможность забыть о работе, почитать в прохладной тени одну из книг, что годами дремлют на полках, дожидаясь часа, когда их наконец выберут и они смогут так много рас-сказать глазам, жаждущим узнать.

Ветер в те дни уже начал набирать силу, срывая с деревьев листья и фрукты, но Фьямму и Мартина это не остановило. Они уехали, не сказав никому ни слова. В порту их провожал неумолчный гомон чаек и попугаев, крики торговок, предлагающих все на свете фрукты, чемоданы, лодки, катера и шхуны, продавцы кайманов, мармелада из гуайявы, блинчиков и сэндвичей и ждало выкрашенное зеленой краской небольшое деревянное суденышко с поднятым на мачте трехцветным флагом и свисающими с кормы огромными гроздьями спелых бананов. Высоченные негры с улыбками от уха до уха приветствовали их на борту. Пахло селитрой и рыбой — они наняли для путешествия рыбацкую шхуну: не хотели туристических стереотипов. С собой у них был маленький чемоданчик с книгами Фьяммы и чистой тетрадью, которую Мартин собирался заполнить заметками и стихами. Вечером накануне путешествия он долго размышлял и, как ему казалось, освободился от старых воспоминаний, чтобы заменить их новыми. Он поднимался на чердак, чтобы еще и еще раз пролистать альбомы, где они с Фьяммой улыбались с фотографий тех времен, когда были молоды и влюблены. Как они были счастливы тогда! Мартин долго смотрел на большую фотографию, на которой Фьямма смеялась взахлеб. Провел пальцем по глянцевой бумаге. Дойдя до губ Фьяммы, остановился. Он очень любил эту улыбку. Когда он целовал ее, то ласкал не столько губы, сколько зубы. Он любил проводить по ним языком. Фьямма это знала и, когда была счастлива, дарила Мартину улыбки вместо слов. Как давно все это было! Остались только фотографии — немые свидетели былой любви, доказательства того, что Мартин с Фьяммой когда-то жили.

Он перечитал стихи, которые посвящал когда-то Фьямме. Если бы не эти стихи, Мартин и не вспомнил бы, какую любовь ему довелось пережить. Он нашел пожелтевший томик \"Пророка\" Халиля Джибрана — первый подарок, который ему сделала Фьямма. Листая ее, он увидел множество заметок, сделанных на полях рукой Фьяммы. В них с трогательной наивностью юности раскрывалась ее душа. Нашел он и зачитанного, уже без обложки, \"Маленького принца\" Сент- Экзюпери. Эту книгу он читал тайком от отца. Ему было тогда уже двадцать лет, но книга заставила его снова почувствовать себя ребенком. Мартин просидел на чердаке очень долго и только когда счел, что достаточно глубоко пережил прошлое, спустился и начал укладывать чемодан.

Они поднялись на шхуну и вышли в открытое море в поисках другого берега, где надеялись найти счастье, потерянное на этом берегу.

Они стояли на палубе, подставив лицо ветру. Гармендия удалялась. Башня с часами стала совсем крохотной, а потом вовсе растворилась в пейзаже. На полпути к острову они встретили рыбаков с сетями, полными летучих рыб.

И вдруг небо потемнело. Тучи закрыли солнце. Волны колотились о борт, как сердце в груди Мартина. Одна волна едва не разнесла шхуну в щепки. Причиной волнения на море стал огромный косяк летучих рыб и рыб-молотов. Наконец шхуна миновала его — почти перелетела по плавникам летучих рыб, которые подняли ее на несколько сантиметров на водой и вновь опустили, лишь когда до острова оставалось совсем немного. Остров был безлюден: все его обитатели отправились на Карнавал Мертвых, который праздновался в эти дни. Чтобы достичь своей цели, им пришлось переправляться с одного крохотного островка на другой.

Путешественники распаковали вещи в желтом бунгало — том самом, в котором всегда останавливались прежде. Местные служащие знали их и доверили обустраиваться самим.

Море в тот день не располагало к тому, чтобы купаться или загорать. Гремел гром, и тучи грозили пролиться ливнем в любую минуту. Мартин с Фьяммой остались в номере, каждый наедине со своими мыслями. Когда они попробовали поговорить, дело кончилось жарким спором, в котором ни один не хотел уступить. Чем настойчивее каждый пытался доказать свою правоту, тем больше они запутывались. Они не могли прийти к согласию даже по поводу бокалов, в которых им подали сок по приезде (слишком широкий, слишком высокий, недостаточно сахара...). Они спорили, достаточно ли одежды взяли, не забыли ли зубные щетки... Не могли договориться о том, кто будет распаковывать и расставлять книги. Каждая ничтожная мелочь становилась поводом едва ли не для ссоры. Припомнили друг другу даже старые обиды тех времен, когда они только-только поженились: Мартин снова принялся критиковать всех десятерых сестер Фьяммы, а она высказала все, что думает о его отце. В конце концов силы у обоих иссякли, и воцарилось глухое молчание, которое, казалось, будет длиться вечно. Мартин раскрыл привезенную им чистую тетрадь, Фьямма спряталась за толстую книгу, содержащую классификацию психопатологий, открытых в конце двадцатого века.

Наступила ночь, а они все сидели молча. Ни один не хотел сдаваться. Они вели себя как дети: каждый ждал извинений от другого. Между Мартином Амадором и Фьяммой деи Фьори снова выросла стена непонимания. Он, признанный мастер слова, и она, тонкий психоаналитик, способный разрешить любую возникшую между людьми проблему, не могли справиться с простой задачей — заговорить первым. Гордость и усталость оказались сильнее знаний и здравого смысла. Ни один из них не поддался желанию поцеловать другого на ночь. Или нежно обнять.

Мартин проклинал день, когда, чтобы избежать встречи с Эстрельей, — был четверг — придумал эту поездку. Фьямма винила во всем повышение Мартина по службе — как он изменился после этого! Стал агрессивным, неразговорчивым, нечутким. Она вспоминала кризис, что они пережили через пять лет после женитьбы. Тогда им тоже не хватало главного — общения. Вот только тогда они справились с кризисом легко.

Утром их разбудили яростные раскаты грома. Казалось, их бунгало вот-вот развалится. На крохотный остров Бура обрушилась ужасная гроза с ураганным ветром. Фьямму охватила паника. Она снова оказалась во власти своих детских страхов. Но хуже всего было то, что из-за ссоры накануне вечером она не могла искать защиты у Мартина. Вся дрожа, она свернулась клубочком и засунула голову под подушку, чтобы не видеть и не слышать того, что к ней приближалось.

Мартин пожалел ее — обнял и успокоил. Они оделись. Электричество на всем острове отключили. Они остались без связи с внешним миром. Судя по всему, страшный ураган Никита, несмотря на все процессии и молитвы, все же не изменил маршрута и не обошел эти места стороной. Им ничего не оставалось, кроме как ждать. Они решили не выходить из бунгало — шквальный ветер мог швырнуть их в одну из тех огромных волн, что грозили унести в море весь остров.

Мартин и Фьямма стояли у окна и смотрели на сумасшедший танец пальм, которые ветер раскачивал так, что они пригибались почти до земли. Многие были уже сломаны или вырваны с корнем. По воздуху летали шезлонги, столы, стулья, скатерти, попугаи, кричавшие, как сумасшедшие, черти с хвостами и трезубцами, скелеты и мумии — жители острова в маскарадных костюмах, не успевшие добраться до дома после карнавала. Картина была апокалиптическая. Мартин и Фьямма онемели от ужаса. За все годы, что они были вместе, им ни разу не пришлось пережить подобного — так совпало, что со времен их свадьбы ураганы обходили Гармендию стороной, и если не считать нескольких сильных гроз, природа вела себя довольно спокойно. А сейчас казалось, что спокойствию в природе пришел конец, так же, как пришел конец их спокойной семейной жизни.

Они провели так несколько часов. С внешних стен бунгало начала отлетать краска, и пока доски не обнажились полностью, казалось, что в воздухе кружатся мириады желтых бабочек.

В конце концов ветер утих. На островке воцарилось безмолвие. За окном ничего нельзя было разглядеть, потому что поднятый ураганом песок еще не осел. Удостоверившись, что все закончилось, Мартин и Фьямма вышли из бунгало. Их глазам открылось печальное зрелище: десятиметровые волны накатывали на голый пляж, с которого ветром унесло весь песок. Остров был накрыт красноватым облаком, сквозь отверстия в котором просвечивало солнце.

И вдруг с неба посыпались кусочки красной глины, из которой выпадали миллионы крохотных жаб — они приклеивались к телу, словно были на присосках. У Мартина они вызывали отвращение, а Фьямма им обрадовалась — она столько лет не видела урагана с жабами! Фьямма начала собирать их и складывать в карман. Она до сих пор помнила, как собирала их после каждой бури в своем с каждым днем все более далеком детстве. Маленькая Фьямма обожала этих крошек. Устраивала для них конкурсы красоты, выкладывая жаб на обеденном столе, не слушая криков матери, умолявшей \"немедленно выкинуть эту гадость\" — мать их панически боялась. Фьямма очень давно их не видела, и теперь ей захотелось поиграть с ними. Но Мартин все твердил, что они омерзительны, и заставлял Фьямму сбрасывать жаб на землю. Раньше они оба с удовольствием поиграли бы с малышками, но сейчас \"детская\" часть души Мартина принадлежала не Фьямме, а Эстрелье.

Облепленные грязью и маленькими жабами, шли они по острову, вернее, по тому, что от острова осталось. Не видно было ни души. Они действительно остались здесь одни? Фьямму это не смущало — в запасе у них еще оставалось четыре из пяти отведенных для отдыха дней, но Мартин был подавлен: во-первых, он чувствовал себя в ловушке, а во-вторых, накануне вечером он окончательно понял, что попытка наладить отношения с Фьяммой обречена на провал. Он осознал то, что в глубине души чувствовал уже давно: их брак не спасти.

Он и на островок этот приехал лишь в поисках предлога для того, чтобы восстановить отношения с Эстрельей, по которой тосковал до физической боли. Но судьбе было угодно, чтобы эти дни они с женой провели вместе. Чтобы выжить, им пришлось забыть о своих разногласиях, пришлось довольствоваться самым необходимым — искать в прибрежных скалах моллюсков, чудом не унесенных в море, собирать упавшие кокосовые орехи, чтобы было чем утолить жажду, и разводить на пляже костры, чтобы приготовить то немногое, что удалось добыть, и согреть души, продрогшие без любви.

Так прошли восемь ненастных дней, и наконец выглянуло солнце и осветило все вокруг. От открывшейся красоты захватывало дух. Буря обошла Гармендию стороной, задела только их маленький островок.

За Мартином и Фьяммой пришло судно, потому что служащие отеля, принявшие их в день приезда, а потом оставившие из-за карнавала одних, о них помнили, но сделать ничего не могли, пока море окончательно не успокоилось.

Фьямме и Мартину эта неделя показалась вечностью. Они увидели, что больше не являются неразделимым целым. Пережитые трудности окончательно отдалили их друг от друга, а великолепие окружающей природы, которым сейчас могли любоваться их глаза, стало прелюдией к расставанию: их души не оттаяли перед этой красотой. Дивный пейзаж, обрамленный невиданной радугой, не смог совершить чуда и вернуть им то, что они безнадежно утратили, — желание любить.

По возвращении домой Фьямма начала испытывать беспокойство. Со временем оно начало расти. Она поняла, что в их отношениях с Мартином образовалась трещина. Фьямма все больше опасалась, что не справилась с ролью жены. Любила ли она мужа? Или то, что она принимала за любовь, было всего лишь удобной привычкой?

Она не могла разобраться в своих чувствах.

На работе ее тоже ждали проблемы: многих пациенток напугало известие о возможности урагана, некоторые были на грани нервного срыва. Так что Фьямме пришлось набраться терпения и снова начать выслушивать чужие истории.

Некоторые из них выглядели просто невероятными, как, например, история чрезвычайно ревнивой сорокапятилетней домохозяйки Ширли Холмс, которая подозревала, что у ее мужа кругом любовницы. Она могла неожиданно явиться к нему на работу и ворваться без стука в его кабинет, а дома то и дело распахивала шкафы, заглядывала под кровати и во все углы, рылась в портфеле мужа по десять раз на дню, вскрывала его почту, проверяла записную книжку, пытаясь выйти на след другой женщины. Однажды, когда муж спал после обеда, она выкрала у него все ключи и сделала копии, даже не зная, что это были за ключи, и с тех пор пыталась открыть ими каждую дверь, которая ей попадалась. По вечерам, когда муж возвращался с работы, она встречала его с собачьей преданностью, обнимала и целовала, обнюхивая его при этом от мочек ушей до щиколоток. Потом она тщательно исследовала его одежду (стараясь, конечно, чтобы муж этого не заметил). Она всегда настаивала, чтобы, переодеваясь, он менял не только верхнюю одежду, но и белье, потом забирала добычу и исчезала с нею в ванной, где обнюхивала каждый шов, каждую ниточку. После этого переходила к следующей фазе: рассматривала каждый сантиметр одежды мужа под лупой, пытаясь обнаружить какой-нибудь волосок, подтверждающий ее подозрения. Ширли ни разу не удалось ничего обнаружить, потому что ей достался самый верный из мужей, но в эти последние дни угроза урагана окончательно лишила ее разума. Она была уверена, что муж ей изменяет. И начала слежку с переодеваниями: возила с собой в машине чемодан с париками, шляпами, юбками, брюками, усами, бородами и всем тем, что помогло бы ей появляться

Крушение надежд

без риска быть узнанной во всех местах, где бывал ее муж. Она наняла некую femme fatale, на которую муж \"не клюнул\", и это явилось последней каплей: жена окончательно уверилась, что он ей изменяет, но не с женщиной, а с мужчиной.

Фьямма уже ничем не могла ей помочь: психолог в этом случае бессилен, здесь нужно серьезное психиатрическое лечение. Так что она отправила сеньору Холмс к коллеге-специалисту.

С усилением ветра появились и новые пациентки. Нестабильность в природе сопровождается нестабильностью душевного состояния. Фьямма с головой погрузилась в работу, и ее отношения с Мартином снова отошли на второй план.

Эстрелье поездка в Сомали принесла облегчение. То, чем она занималась двенадцать дней, заставило ее на многое посмотреть другими глазами. Она больше не думала каждую минуту об Анхеле, не жила лишь надеждой на встречу с ним.

Она познакомилась с Найру Хатаком, лауреатом Нобелевской премии мира, который провел в тюрьме пятнадцать лет, несправедливо осужденный белыми. Он родился в Кении и принадлежал к племени кикую. Всего в жизни он достиг сам и теперь был известен всему миру своим пацифизмом, терпимостью и гуманитарной деятельностью на Африканском континенте. Эстрелья вернулась словно окрыленная. Но ее энтузиазма хватило ненадолго.

Теперь она приходила в часовню Ангелов-Хранителей каждый вечер. Без воспоминаний было невозможно жить. Она даже не позвонила Фьямме — ей все еще было стыдно за свою неудачу. Те немногие силы, что у нее еще оставались, она отдавала работе, стараясь, чтобы коллеги не заметили ее страданий. По вечерам, вместо того, чтобы принимать ледяную ванну, она учила наизусть стихи, которые Анхель написал для нее на раковине. Она прочла их уже после того, как он сбежал в тот памятный вечер, и потому не успела сказать ему, что стихи прекрасны. И сейчас каждый вечер она повторяла полные страсти строки, выведенные на Conus litteratus, пока не засыпала с зажатой в руке раковиной. Она долго сидела, вздыхая, на скамейке в парке Вздохов, отыскивая глазами Анхеля, кидающего кусочки хлеба случайно залетевшей в парк чайке, но его в парке не было. Правда, однажды Эстрелье показалось, что она видит его. Она бросилась вдогонку, долго кричала: Анхель! Анхель! — но он не обернулся. Ну конечно, подумала она, у него же другое имя! Она взяла его под руку, заставив повернуться к ней, и обмерла от стыда — это был не Анхель. Мужчина успокоил Эстрелью, но ему стоило труда разжать вцепившуюся в него руку.

Он мерещился ей повсюду: в такси, в метро, в ресторанах, в супермаркете. Она не могла выбросить его из головы, сколько ни старалась.