«Ну конечно, — мысленно говорю я. — Ну конечно».

И Мэл все объясняет мне. Как Стефани рассказала ему о своей болезни. Как она пытается сдерживаться. Как у нее случались обострения. Во время самого сильного из них Мэл нашел ее в ванной — у Стефани были вскрыты вены, а на краю ванны стояла упаковка из-под парацетамола и пустые упаковки ее лекарств на основе лития. После этого Стефани две недели пробыла в больнице. Как она сделала аборт, когда ей было пятнадцать. Как она никому не рассказывает о своей болезни, потому что боится, что ее осудят. Сочтут психованной.

Я слушаю его рассказ, и с каждым его словом все больше понимаю Стефани.

— Она испугалась, что во время обострения может причинить вред ребенку, вот почему она передумала, — говорит наконец Мэл.

«Нет, это не так, — мысленно отвечаю ему я. — Стефани знает, что единственный человек, которому она может навредить, — это она сама. Она испугалась, что ты влюбишься в меня. Я рожу тебе ребенка, ты влюбишься в меня и бросишь ее ради меня. Ты отберешь у нее ребенка и бросишь ее».

— Я знал, что с тобой все будет в порядке. Ты сильная, намного сильнее Стеф. Вокруг тебя столько близких людей, они позаботятся о тебе, и с тобой все будет в порядке. Но у Стеф никого нет, кроме меня. Когда она сказала, что я должен сделать выбор между ней и тобой с ребенком, я должен был сдержать слово. У нее, кроме меня, никого не было.

«Стефани бы тебя не отпустила. Никакого выбора у тебя не было, потому что она знала, что ты никогда ее не оставишь. Но Стефани должна была удостовериться в этом. Испугавшись, что ты влюбишься в меня, она решила действовать быстро. Стефани позаботилась о том, чтобы ты сделал выбор до рождения ребенка. Потому что потом ты мог бы дрогнуть. Мог бы понять, что есть кто-то, кому ты нужен больше, чем ей. И ты мог бы уйти. Вот почему она должна была избавиться от меня. Если бы ты увидел сына, то захотел бы остаться с ним. Стефани была напугана. Она не верила, что ты любишь ее достаточно сильно, и поэтому сделала то, что сделала. Я не испытываю к ней ненависти. Только жалость. И не из-за ее болезни. Из-за того, что она не доверяет единственному человеку, который всегда будет ее любить. Даже если бы ты захотел быть со мной, ты бы ее не бросил».

— Каждый день в течение последних восьми лет я вспоминал твое лицо, твой голос, когда ты умоляла меня не делать того, что я сделал. И это разъедало меня изнутри. Я хочу, чтобы ты это знала. Я не мог забыть об этом. И всякий раз, когда я слышал о тебе, виделся с твоими родителями или Корди, на меня обрушивался груз вины за то, что я сделал. Я знал, что ты сильная, и все равно ненавидел себя за содеянное.

— Все в порядке, — говорю я, разрушая чары забвения, позволяя остаткам боли развеяться, когда я возвращаюсь в мир реального. — Я понимаю. Тебе следовало бы сказать мне это тогда, но теперь я знаю. Я понимаю. И все в порядке.

— Правда? — Мэл поворачивается ко мне.

— Да, — отвечаю я. — Я все понимаю, и поэтому теперь могу смириться. — Я закрываю глаза. — И сейчас это неважно. Уже ничто не важно.

Мэл обнимает меня, и я вижу отметину у него на груди — красный след от моего укуса. На спине у него, должно быть, глубокие царапины. Я оцарапала его до крови. Стефани их увидит. Она увидит их и узнает, что случилось. Я не хочу, чтобы она знала. И я не хочу, чтобы Кейт коснулся моего тела и узнал. Я не хочу, чтобы кто-то знал. Чтобы кто-то стал частью того, что мы сделали. Это наше деяние. Наше и только наше.

«Я не хочу всего этого, — думаю я. — Я хочу, чтобы все было нормально».

Мэл прижимает меня к себе, баюкает, успокаивает.

Вот почему сейчас Мэл нужен мне.

— Мне так жаль, — шепчет он. — Так жаль…

Он не просит прощения за то, что случилось восемь лет назад. Он говорит о том, что случится теперь.

Умрет.

Мое сознание трещит по швам, боль разрывает меня на части, слезы градом катятся по щекам, я громко кричу, кричу и не могу остановиться:

— Лео, мой сын, мой малыш, радость моя… Он умрет…

Я цепляюсь за Мэла, горе накрывает меня с головой, словно цунами, боль раскалывает мое сердце, четвертует мой разум.

— Лео умрет…

— Я знаю, — шепчет Мэл, баюкая меня, точно ребенка. — Я знаю, знаю, знаю, знаю, знаю…




Глава 56




Мама и папа заходят первыми. Держась за руки, они открывают дверь и входят в палату. Я впервые в жизни вижу, как они держатся за руки. Я знаю, что мои родители любят друг друга, но сейчас они первый раз открыто демонстрируют эту любовь. Они все время бранятся. Злятся друг на друга, ругаются на людях. Так у них заведено. Собственно, удивительно, что они ни разу не поскандалили за последние десять дней. Самый долгий срок без скандалов на моей памяти. Они редко проявляют любовь.

Через какое-то время они выходят. За руки уже не держатся: голова мамы на плече у папы, папа обнимает ее. Они поддерживают друг друга. Не глядя ни на кого, они выходят в коридор и сворачивают за угол, словно исчезая, переходя в иной пласт реальности прямо у нас на глазах.

Корди следующая.

Она берет с собой «свою свиту», как она их частенько называет, — Джека, Риа и Рэндела. Протянув руку к дверной ручке, Корди оглядывается на меня. У нее красные от слез глаза, лицо искажено горем. Я знаю, о чем она сейчас думает. На ее месте, будь я матерью здоровых детей, я думала бы то же самое: «Мне жаль, что такое происходит с тобой, но я счастлива, что мои дети здоровы, и я ненавижу себя за то, что радуюсь этому». Я не хочу, чтобы моя сестра винила себя за такие мысли, для нее это все и так ужасно. Я улыбаюсь ей, показывая, что знаю: это не ее вина. Я никогда не буду сердиться на нее за то, что у нее есть все, что было когда-то у меня. В ответ Корди прижимает пальцы к губам и посылает мне воздушный поцелуй. Она ведет себя так, потому что моя сестренка никогда не сдерживает эмоции. Она всегда выражает свои чувства.

Я улыбаюсь ей еще шире. Корди открывает дверь и входит в палату.

Потом они выходят, у Корди и Джека на руках по ребенку. Двойняшки прячут лица, уткнувшись носами в ямку между плечом и шеей того, кто несет их, и плачут. У их родителей красные от слез глаза. Они ни на кого не смотрят, выходя в коридор. Джек и Корди сворачивают за угол и исчезают, как мама и папа.

Эми следующая.

Труди, оцепенев от ужаса, стоит на месте. Она вжалась в стену, страх написан на ее немного мальчишеском лице. Труди знала Лео с тех пор, как ему было пять лет. Ей никогда не нравились дети, Лео почувствовал это и приложил немало усилий, чтобы подружиться с ней. Они хорошо поладили, ведь их объединял серьезный подход к жизни.

Эми, глядя куда-то в сторону, протягивает Труди руку, но тут понимает, что идет к палате одна. Она оглядывается. Труди отчаянно трясет головой. Эми улыбается ей, нежно и чутко, как всегда, и поднимает руку, так что звенят ее многочисленные браслеты. Успокоившись, Труди выходит вперед, словно строптивая лошадка, которой шепнули волшебное словечко на ухо. Она берет Эми за руку, и они входят в палату.

Они все еще держатся за руки, выходя оттуда. В глазах Эми — ни слезинки, но я достаточно хорошо знаю ее и понимаю, что сейчас она держится так лишь потому, что не хочет устраивать при мне истерику.

Они с Труди уходят в то пространство уже-попрощавшихся, где теперь все остальные.

Мэл и тетя Мер направляются к двери, в то же мгновение Кейт встает со стула. Я удерживаю его. Кейту хочется, чтобы тягостное ожидание завершилось, чтобы можно было войти в палату и сказать то, что должно быть сказано, но ему придется еще немного подождать. Он отец Лео, и правильно, что голос Кейта будет предпоследним из тех, что услышит в своей жизни мой малыш.

Мэл собирается с духом. Он сейчас чем-то похож на человека, который должен спрыгнуть с самолета без парашюта. Мэл глубоко вздыхает, смотрит на дверь и приобнимает тетю Мер за плечи, входя в палату. Я почему-то вспоминаю, что в детстве иногда называла тетю Мер «моя веселая тетушка», а она улыбалась мне, будто я знала секрет, известный лишь нам двоим. Я перестала так называть ее только потому, что мама сказала, что это звучит как-то двусмысленно, будто тетя Мер — алкоголичка.

Кейт берет меня за руку, целует мою ладонь. Я смущенно поворачиваюсь к нему и впервые вижу его горе. Глубокое горе, бездонное горе. Кейт все время скрывал от меня свою боль, он хотел защитить меня. И защитить себя. Он сознательно отрицал эту боль, прятал ее, потому что ему было страшно. Еще никогда в жизни ему не было так страшно.

Кейт служил в армии, сейчас он работает в полиции. Он видел, как умирают люди, он сталкивался с проявлениями невероятного, чудовищного зла, и все же ничто из этого не ранило его так сильно, как то, что происходит сейчас. Ничто не пугало его так сильно, как утрата любимого ребенка, ничто не могло настолько разрушить его надежды на будущее. Разрушить его будущее, оставив ему лишь пустоту.

Вот почему мы с ним не могли помочь друг другу. Мы могли оставаться сильными лишь порознь.

Я подаюсь вперед и целую его, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь. Я хочу, чтобы он знал: я люблю его. Я хочу, чтобы он понимал: мы оба старались, но этот путь преисполнен тягот, и мы не выживем, если пойдем по нему вдвоем. Даже если бы я не сделала того, что сделала с Мэлом, почти все нити, скреплявшие наш брак, уже порвались. Остается последняя нить, и как только она порвется, у нас будет лишь наша любовь. А любви, какой бы страстной и нежной она ни была, недостаточно, чтобы двое могли жить вместе.

Дверь в палату Лео открывается, и выходит тетя Мер. Ее глаза блестят, но она спокойна. Спокойнее, чем в тот момент, когда заходила туда. Словно страх покинул ее. Тетя Мер берет свою сумку и проходит по коридору к повороту. Вдруг она останавливается и прислоняется к стене.

Когда нам разрешали навещать ее в больнице, иногда она вела себя так же. Ее взгляд стекленел, и она, застыв, смотрела в никуда. Мама с папой говорили, что это от лекарств. Мэл и Корди боялись тетю Мер, когда она была в таком состоянии. А я не боялась. Я знала, что тетя Мер никуда не исчезает, что она вернется, мы увидимся, а это оцепенение — лишь отдых для нее.

Через какое-то время из комнаты выходит Мэл.

Он сломлен.

Вчера Мэл был сильным ради меня, он баюкал меня, пока я плакала, отвез меня домой, чтобы я могла принять душ, переодеться и собрать кое-что для Лео, потом отвез меня в больницу.

Но теперь он раздавлен. Сломлен. Уничтожен.

Шаркая ногами, Мэл проходит пару шагов, останавливается и прижимается к стене, запрокинув голову. Колени у него подгибаются, и Мэл тяжело оседает на пол. Он подтягивает колени к груди, запускает пальцы в волосы и начинает рыдать, громко всхлипывая и раскачиваясь. Он больше не может справляться со своим страданием и полностью теряет над собой контроль. Из всех нас он один опоздал. И теперь уже слишком поздно. Мэл никогда не поговорит с Лео, никогда не обнимет его, у него не будет воспоминаний о том, как они с Лео проводили время вместе.

К Мэлу подходит тетя Мер, и я вдруг понимаю, почему она так спокойна. Мэл — ее дитя, ее малыш, и он нуждается в ее помощи. Впервые с тех пор, как Мэл был еще ребенком, тетя Мер может поддержать его.

Она нежно поднимает сына, обнимает его, и Мэл бросается ей на шею. Он рыдает, повторяя: «Мне так жаль… Так жаль…»

Ему действительно жаль.

Тетя Мер гладит его по спине, успокаивает, говорит, что все понимает. Постепенно ее спокойствие переходит к Мэлу. В какой-то момент он уже может стоять без ее поддержки, и тогда тетя Мер берет его за руку, словно маленького мальчика, и уводит прочь. Я смотрю, как они исчезают за углом, как и все остальные.

Кейт прощается быстрее всех. Ему столько всего нужно сказать Лео, но времени на это нет. Поэтому он просто прощается и уходит.

Передо мной в палату входит доктор с молодым лицом и старой душой и медсестра Мелисса. Они хотят убедиться в том, что все идет так, как они и предполагали. Выйдя оттуда, врач говорит, что у Лео осталось несколько часов. Но я знаю, что он ошибается. Я знаю Лео. Осталось совсем мало времени.

Я вхожу в палату и закрываю за собой дверь. На моем лице расплывается улыбка. Это же Лео, в конце концов. Как я могу не улыбнуться, увидев его?

— Привет, Лео, солнышко, это я.




Глава 57




Я беру его правую руку, пухленькую детскую ручку с пятью идеальными пальчиками. Я создала эти пальчика сама, они зародились в моем теле. Я создала их. Я целую каждый пальчик, а потом переворачиваю его руку ладонью вверх и ногтем вывожу на ладони звездочку. Я часто делала так, когда Лео был маленьким, — рисовала волшебную звездочку на его ладошке, звездочку, благодаря которой твое желание исполнится.

Лео тогда жмурился и загадывал желание. Он никогда не рассказывал, что за желания он загадывал и исполнялись ли они, но всегда радовался, когда я выводила на его ладони такую звездочку, так что, наверное, желания все-таки сбывались. Или он надеялся, что на этот раз все сработает.

Я беру его левую руку — зеркальное отражение правой — и целую его пальцы и ладонь.

Я делаю это в последний раз. В последний раз.

Мы часто говорим «в последний раз», но не задумываемся о том, как ужасно это звучит. Неизбежно. Неизменно.

«Когда я забуду о нем?» — думаю я.

У меня почти нет видеозаписей с Лео. После рождения я много его фотографировала, но со временем перестала, ведь нас было всего двое, а я предпочитала проводить время по другую сторону объектива. Вместе с Лео.

Я слышу его голос, я помню слова, но уже забываю его интонации. Когда я полностью забуду его голос? У меня нет того, что напоминало бы мне его голос. Так как же я запомню его? Конечно, Лео есть на видеозаписи моей свадьбы, но это было более двух лет назад. С тех пор его голос изменился, его речь изменилась. Когда я забуду все переливы его речи? Когда я забуду всю палитру выражений его лица? Некоторые запечатлены на фотографиях или на видео, но это ведь не то же самое.

Я закрываю глаза, вспоминая, как Лео отворачивался от брокколи («Мам, это ведь яд, понимаешь?»), но с аппетитом уплетал шпинат.

Я помню, как он смотрел в потолок, пытаясь придумать ответ на вопрос. Как он широко распахивал глаза и высовывал кончик языка, пытаясь дойти до следующего уровня в игре на приставке. Как хмурился, если с ним, как он полагал, поступали несправедливо (например, не разрешали ему завести дельфина).

Я наслаждаюсь этими воспоминаниями. Я блаженствую, вспоминая его улыбки.

Но как долго эти воспоминания останутся со мной?

Я думала, что они запечатлелись в моем разуме, в моей душе навечно, но так ли это? Не сотрет ли их время, как оно стирает все наши воспоминания?

На Лео костюм супергероя, его любимый. Если бы он мог выбирать, в какой одежде ходить каждый день, то выбрал бы этот костюм. Ведь так он получил бы право бороться со Злом.

Я надела на него этот костюм, все, кроме маски.

Я наклоняюсь и целую его веки. Глаза Лео закрыты, длинные ресницы смежены. Я приникаю поцелуем к его лбу, глажу сына по щеке, как всегда удивляясь тому, насколько нежная у него кожа. Глажу его по второй щеке. Мой малыш. Мой чудесный малыш. Радость моя…

Я вновь опускаюсь на стул и сжимаю правую руку Лео. Он держал меня за руку почти каждый день — когда мы переходили дорогу, когда гуляли по улице или в парке. Иногда, когда мы смотрели телевизор и Лео пугался чего-то, он брал меня за руку и говорил, что делает это для того, чтобы я не боялась.

Я прижимаю его ручку к щеке.

— Знаешь, Лео, я кое-что поняла. Ты всегда заботился обо мне, верно? И я поняла, что, возможно, ты все еще здесь, потому что волнуешься за меня. Но со мной все будет в порядке. Я хочу, чтобы ты это знал. И всегда помнил об этом. Есть люди, которые позаботятся обо мне. Бабушка, дедушка, тетя Корди, бабуля Мер, папа, Эми, Труди, даже твой второй папа. Я буду скучать по тебе, конечно же, буду, но я хочу, чтобы ты перестал сопротивляться, если тебе больно оставаться здесь. Я очень-очень тебя люблю и ни за что не захотела бы, чтобы тебе было больно. — По-прежнему держа Лео за руку, я опускаю голову ему на грудь, чувствуя его тепло, тепло его ладони у своей щеки. — Я люблю тебя. Все будет в порядке, если ты сейчас уйдешь. Мы еще увидимся, поэтому я не буду прощаться, ладно? Мы еще увидимся. Я пожелаю тебе приятных снов. Спи спокойно, Лео, родной мой. Спокойной ночи, мой прекрасный мальчик. Доброй ночи, радость моя.

Ритм звуков, которые издает аппаратура у кровати, меняется. Сигналы становятся медленнее, промежутки между ними дольше.

Я закрываю глаза. Жаль, что я не могу уснуть вместе с ним. Жаль, что я не могу уснуть, не могу оказаться вместе с Лео, не могу в последний раз услышать его голос. Не могу увидеть, как он обнимает меня, закатывает глаза и спрашивает, не собираюсь ли я плакать.

Я жмурюсь изо всех сил, позволяю себе отмежеваться от всего происходящего.

— Я люблю тебя, — говорю я Лео.

Сигналы все медленнее. Медленнее. Медленнее. Медленнее. А затем…


Пииииииииииииииииииииииииииии.


Мерный, непрерывный сигнал.

Все кончено.

Когда я поднимаю голову, рука Лео уже похолодела. Меня знобит.

— Доброй ночи, мой прекрасный мальчик, — шепчу я. — Доброй ночи, радость моя.




Глава 58




Мне звонит Мередит.

Она рассказывает мне все, ее голос… такой мягкий, такой нежный.

Мередит спрашивает, справлюсь ли я, не нужно ли ей приехать и побыть со мной.

Говорит, что врач дал Мэлу успокоительное, и теперь он спит в гостинице в ее номере.

Она не знает, когда они вернутся домой.

Она не говорит о похоронах.

Желает мне доброй ночи, одаривает меня своей любовью.

И вешает трубку.

Тогда я понимаю, как мир может тихо, неприметно исчезнуть.




Глава 59




Я сижу на пляже.

В ночном небе сияют звезды.

Я слушаю шум моря.

Я жду восхода солнца.

Я слушаю, как просыпается мир.

Начинают шуметь чайки, они расправляют крылья и парят над волнами в поисках пищи.

Любители бега трусцой дисциплинированно выходят на утреннюю пробежку.

Еще не вполне проснувшиеся владельцы собак выгуливают своих питомцев.

Бражники, кутившие всю ночь, возвращаются домой.

Дом.

Теперь у меня нет дома.

Теперь, когда нет моего Лео.




Часть 6



Глава 60





Мы держались за руки, скользя на мокрой гальке на крутом берегу. Перед нами раскинулось море, пенистые волны набегали на берег и вновь отступали. Мы сбросили обувь и носки и встали у кромки воды. Мокрая галька холодила нам ноги, и мы ждали, когда подойдет очередная волна. Мы соревновались, кто выстоит дольше.



Поднялась новая волна, но мы стояли, не собираясь отступать. Мы дрожали от холода, прижавшись друг к другу, и хихикали от радостного предчувствия игры. И вот — волна несется на нас, мы вскидываемся от восторга, а вода заливает наши ноги, и я с визгом бегу к берегу. Кто проиграл — цыпленок! Лео стоял в воде, а она все прибывала, пока его ноги до колен не оказались в сероватой пене. Малыш гримасничал — ему было холодно. Он кричал от восторга и не двигался с места.



Лео оглянулся, чтобы посмотреть, куда я подевалась, ведь я должна была оставаться рядом с ним.



Я смеялась над ним, а он смеялся надо мной, и его детский смех пенился, точно вода в море.



Нам нравилось играть в «цыпленка». Это была наша любимая игра. И я всегда проигрывала. Лео оставался на месте. Самый храбрый мальчуган в мире.


Кто-то смотрит на меня. Я знаю, что все они смотрят, думают, как я, как я справляюсь, не впаду ли в истерику, позволю ли им утешить меня. Но этот взгляд — иной. В нем нет тревоги, только любопытство. Тот, кто смотрит на меня, пытается понять, о чем я думаю. Что я чувствую. Пытается проникнуть в скрытые закоулки моего сознания.

Я медленно открываю глаза и вижу, что это она смотрит на меня. Стефани. Наши взгляды встречаются, как тогда в метро, когда я решила уехать из Лондона.

Она выглядит подобающе ситуации: простое прямое платье, медвяного цвета волосы собраны в хвост, черные туфли без каблуков, жемчуг на шее.

Я не говорила Мэлу, чтобы он не приводил ее сюда, потому что мне и в голову не могло прийти, что она захочет показаться здесь. Что ей хватит мужества сделать это.

Стефани вздрагивает, сейчас она похожа на лань, застывшую в свете фар. Она испугана тем, что я застукала, как она смотрит на меня.

Краска заливает ее щеки, но она не отворачивается. Стефани знает, что я знаю. Она пыталась определить, сможет ли понять меня. Сможет ли подойти и поговорить со мной. Она пыталась определить, отвернусь ли я от нее. Накричу ли на нее. Скажу ли ей, чтобы она оставила меня в покое. Или вежливо выслушаю ее пустые слова.

Она не понимает, что совершенно неважно, заговорит она со мной или нет. Это не имеет никакого значения.

Каждый день я просыпаюсь в его кровати. Я засыпаю в его комнате, прижавшись к его любимому одеялу. Когда-то это одеяло лежало на моей кровати, но потом Лео забрал его себе. Но я не укрываюсь одеялом, мне слишком жарко.

Я должна оставаться в этой комнате, пока тут еще чувствуется его запах. Я хочу уловить каждую молекулу его запаха, пока он не развеялся.

Мы с Кейтом почти не разговариваем. Когда мы дома вместе, мы ходим вокруг друг друга на цыпочках, готовим друг другу кофе, не спрашивая, нужно ли это, потому что тогда пришлось бы заговорить. Кейт вышел на работу через два дня и приходит домой поздно. Он намеренно сидит там допоздна, чтобы, когда он вернется, я уже лежала в комнате Лео, свернувшись калачиком и притворяясь, что могу спать.

Хотя я знаю, что вновь увижу своего малыша, когда умру, что я вновь увижу сына в своих снах, я не могу спать. Не могу уснуть, не могу отправиться на поиски Лео в пространстве сновидений. Я проваливаюсь в дремоту на полчаса, не больше, а потом просыпаюсь и лежу без сна до зари.

Закрывая глаза, я вспоминаю, как Лео спрашивал меня, почему у него не настолько большая кровать, как у нас с папой.

«Мне тоже нужен простор, — говорил он. — То, что я меньше вас, еще не значит, что мне не нужен простор».

Когда я просыпаюсь, то слышу, что Кейт в гостиной. Он играет на приставке, проходит одну игру за другой. Не знаю, получает ли он от этого удовольствие, но он играет до поздней ночи и только потом поднимается на второй этаж. Каждую ночь он останавливается у белой двери с изображением огромного льва («Всех львов зовут Лео»). Я все время надеюсь, что Кейт войдет сюда, разделит со мной свое горе, преодолеет пропасть между нами, но этого не случается.

Через пару секунд он идет дальше, в нашу спальню.

Утром я тихонько пробираюсь мимо нашей спальни, одеваюсь и ухожу в кафе, пока Кейт не проснулся. Я готовлю пирожки, пирожные, пироги и блинчики, как обычно. Когда я выпекаю сладости, мое сознание будто отключается. И я могу не думать. Я варю кофе, завариваю чай и смешиваю коктейли, а Эми относит все это клиентам.

Я больше не работаю с клиентами напрямую. Они разговаривали со мной. Спрашивали, как я. Спрашивали, где мой сын (те, кто давно уже не появлялся здесь). Пытались утешить меня. А ведь они ничего не могут поделать.

Обычно я сижу в глубине кафе, за тем самым столиком, где мы раньше сидели с Лео, когда он был совсем еще крохой, — в те времена, когда я еще не купила это кафе.

Я сижу и смотрю в окно.

Я сижу и пытаюсь привести мысли в порядок.

Я сижу и пытаюсь заглушить свою боль.

Я сижу.

Я возвращаюсь к себе домой, в дом, наполненный чувством утраты, и готовлю ужин, к которому ни я, ни Кейт не прикоснемся.

Я сижу в кухне одна, ковыряю в тарелке.

Я сижу в кухне часами, но они кажутся мне секундами. Потом я выбрасываю еду в мусорное ведро и мою тарелку.

Я сижу в гостиной и смотрю телевизор. Вернее, смотрю на телевизор, сквозь телевизор. Я бездумно переключаю каналы, нажимая кнопку на пульте, пока не нахожу передачу, которая не отдается болью в моем сознании.

Каждый день, каждый день я думаю, как мир мог не измениться. В мире что-то происходит, по телевизору идут программы новостей, выходят газеты. Люди в мире ходят, общаются, допускают ошибки, создают новые воспоминания. И каждый день это удивляет меня.

Каждый день я думаю о том, понимают ли люди, что мир на самом деле остановился. И они лишь обманывают себя, делая вид, будто время идет вперед.

Такова моя жизнь.

И это не имеет никакого отношения к Стефани.

Сильные руки Кейта на моих плечах, его губы прижимаются к моему правому виску.

Он не прикасался ко мне уже две недели. С тех пор, как я вернулась домой, — после. Я вернулась домой, Кейт попытался обнять меня, позволить мне обмякнуть в его руках… А я не выдержала его прикосновения. Не позволила ему прикоснуться ко мне. Тогда, когда я еще чувствовала тепло сына на своей коже, его энергию, впечатавшуюся в мою ауру.

— Люблю тебя, родная, — шепчет Кейт.

— И я тебя люблю, — отвечаю я.

Мы оба искренни.

И мы оба боимся этого.

Когда любишь кого-то, ты можешь его потерять. Как мы потеряли нашего сына. Как мы потеряли друг друга.

Кейт отходит в другой угол комнаты, он не может находиться рядом со мной, потому что это напоминает ему, что мы больше не разговариваем.

Вот почему мысли Стефани о том, заговорить со мной или нет, не имеют никакого значения. Сейчас она для меня не существует. Никто для меня не существует.

Время остановилось.

Но оно пойдет. Случится то, что вновь пустит время моей жизни вперед. Я знаю, что когда-нибудь усну и отыщу Лео в пространстве своих сновидений. И тогда мне снова захочется воссоединиться с миром.

Но пока что ничто не может задеть меня.

«В особенности ты, Стефани».

Я закрываю глаза, вычеркивая ее из своего мира. Я хочу вернуться к своим воспоминаниям о той ночи на пляже. О том мгновении, когда я была вместе с ним, пока не появилась она.




Часть 7



Глава 61




Как и всегда, она пришла сюда в своей красной курточке. Я смотрю, как она становится на колени перед ним, не замечая того, какая холодная земля. Она проводит кончиками пальцев по золоченой надписи на надгробии. Холодном светлом мраморном надгробии.

Я делала то же самое несколько минут назад.

Затем она касается желтых лепестков роз, которые я положила на могилу.

Она не догадывается, что это я оставила тут цветы.

Она всегда оглядывается, думая, кто же каждую пару дней оставляет на могиле желтые цветы, и так уже на протяжении трех месяцев. Но она не догадывается. Да и как ей догадаться?

Она ни за что не подумает, что это я. Никто не подумает. Никто не догадается, что я работаю сверхурочно, чтобы выкраивать время днем и приходить сюда.

Я всегда осторожна. Когда я говорю с ним, счищаю листья и веточки, упавшие на могилу, я всегда поглядываю по сторонам: не замаячит ли вдалеке красная курточка. Когда это происходит, это означает, что мне нужно убегать отсюда, убегать, пригибая голову. Или, как сегодня, прятаться за деревом, прижимаясь к стволу и ожидая, пока она уйдет.

Она очень изменилась.

Все еще невероятно красива, но выглядит иначе. Может быть, дело в том, что ее волосы заплетены в косы, как в тот день, когда я впервые познакомилась с ней. Как в те месяцы, когда она вынашивала Лео.

А может быть, в том, что она выглядит повзрослевшей. Горе состарило ее, и она кажется такой отстраненной, равнодушной, отчужденной. Когда я была маленькой, все взрослые казались мне такими. Мысли об этом преследуют меня. Мысли о том, что всякий раз, когда я вижу ее, мне хочется обнять ее и сказать, что мне жаль. Что я сочувствую ее утрате, ее боли, крушению ее мира. Что мне жаль, что я так и не стала ее другом, как она ни старалась. Моя дружба с Кэрол стала такой… настоящей. Открытой. Теперь я понимаю, к чему привели все мои тогдашние страхи. Я не подпускала ее к себе. И я лишила ее лучшего друга. Я ограбила ее. Наконец-то у меня появился друг кроме Мэла, друг, на которого я могу положиться. Теперь я понимаю, насколько ей было больно. И насколько это было несправедливо.

Я знаю, что это я должна была сейчас сидеть там, где сидит она. Это я должна была проводить день за днем в больнице, сидя у его кровати, держа его за руку и надеясь, что он поправится. Это я должна была приходить сюда каждый день, говорить с ним, делиться с ним своими мыслями, скучать по нему. Это я должна была лишиться сердца и остаться с бездонной дырой в душе.

«Мне так жаль». Вот что я хотела сказать на похоронах. Вот что я хочу сказать сейчас. Мне жаль. Мне жаль. Мне жаль.




Глава 62




— Я не задержу тебя надолго, — говорю я Мэлу.

Мы сидим в небольшом кафе с видом на Брайтонский пляж — довольно далеко от Хоува, от моего кафе «Под сенью звезд», от больницы. Тут никто нас не знает. Нейтральное место для встречи.

Мы сидим за столиком у окна. Отсюда видно море, но мы не слышим шума волн.

Мы сидим напротив друг друга.

Судя по Мэлу, он не хочет находиться здесь, но когда я позвонила ему и спросила, можем ли мы встретиться, он сказал: «Уже еду». Он был на месте через два часа. Теперь же Мэл, напряженно глядя на меня, сидит напротив.

Последние три месяца он постоянно пытался связаться со мной, как и все остальные, но я не могла поговорить с ним. Как и с кем-то еще. Разговаривая, я чувствовала, как открывается моя рана. Чувствовала, что мне хочется утешить остальных. Чувствовала вину оттого, что иногда мне хотелось закричать во весь голос, чтобы показать им, что со мной происходит. Что со мной творится. Поделиться с ними этим криком, непрерывным, неослабным криком, звучащим в моей голове.

Теперь я могу поговорить с Мэлом, но, кажется, я опоздала. Он больше не хочет находиться здесь.

Я не могу сдержать улыбку, глядя, как топорщится над правым ухом его непокорный вихор, как поблескивают, не мигая, словно у сплюшки, его глаза, как торчат в разные стороны волоски его левой брови. Не раздумывая, я облизываю палец и тянусь через стол, собираясь пригладить его бровь.

Мэл изумленно отшатывается от меня.

— Прости. — Я впиваюсь ногтями в ладонь и опускаю руку на стол рядом с чашкой. — Я все забываю, что, как говорил Лео, «нельзя, чтобы тебе плевали на лицо».

Я могу произнести его имя. Я могу немного поговорить о нем, прежде чем вновь раздастся этот оглушительный вопль в моей голове.

Мэл накрывает мою руку ладонью, тепло, нежно. Я смотрю ему в глаза, а он берет мой палец, осторожно сжимая руку, и проводит кончиком моего пальца по своей брови. Как только моя рука касается стола, я отвожу взгляд. Мэл смотрит мне за спину.

— Я… я не задержу тебя надолго, — повторяю я. — Я знаю, что тебе не хотелось бы находиться здесь.

Взгляд Мэла останавливается на мне, нежный взгляд его карих глаз.

— Я хочу быть рядом с тобой, — ровным голосом произносит он. — С тобой. Мне хочется положить голову тебе на колени и слушать, как ты часами говоришь мне о чем-то совершенно неважном, потому что именно так ты раньше показывала мне, что все будет в порядке. Я хочу обнять тебя, прижать к себе, коснуться пальцами твоего лица и сказать, что все будет в порядке.

Я уже и забыла, каково это, когда тебя обнимают. Каково это, когда другой человек так близко к тебе, что ты уже не понимаешь, где ты, а где он. Каково это, когда кто-то рядом и ты обретаешь его силу.

По ночам, когда мы с Кейтом спим в нашей кровати, мы не прикасаемся друг к другу. Нам хочется этого, но мы словно позабыли, как это делается. Мы не можем вспомнить, как можно прикоснуться к другому человеку. Как можно обнять его. Стать ближе.

Если наши тела случайно соприкасаются, мы замираем, надеясь, что к нам вернется память. Надеясь, что мы вспомним, каково это — быть вместе. Но это прикосновение становится болезненным напоминанием о том, что мы потеряли. И тогда мы отстраняемся.

Мэл был последним человеком, который обнимал меня. В той кровати, в том номере гостиницы. Той ночью. За ночь до того, как Лео ушел.

— Это самый страшный кризис, с которым нам когда-либо доводилось сталкиваться, и мы не переживаем его вместе, — говорит Мэл. — Вот чего я хочу. Вот чего я хотел все эти три месяца. Пережить эту боль вместе с тобой. Поэтому ты ошибаешься. Я хотел бы остаться здесь. Именно здесь я и хотел бы находиться.

Я делаю глубокий вдох, выдыхаю воздух через рот, пытаясь унять свой ужас от того, что Мэл только что сказал. Я никого не подпускаю к себе настолько близко, чтобы мне можно было такое сказать. Я знаю, что мама, папа, Корди, тетя Мер, Эми, Кейт и Мэл — все они думают, что потеряли меня, когда потеряли нашего малыша. Но я ничего не могу с этим поделать. Я не могу помочь им пережить это горе. Мне нужно справиться со своим горем. В одиночку.

— Я рада видеть тебя, — говорю я Мэлу.

— Да? — Он улыбается, и улыбка освещает его глаза, освещает его лицо.

Мне приходится отвернуться. Я ничего не могу поделать с комом в горле. Мне так и не удалось отыскать Лео в пространстве своих снов, но вот же он. Сидит напротив меня и улыбается.

— Да. — Я не смотрю на него. — Я рада.

Между нами воцаряется молчание. Оно будет длиться вечно, если мы позволим.

— Я не просто так позвала тебя сюда. — Я заставляю себя посмотреть на Мэла. — Собственно, у меня было две причины для встречи с тобой.

Он терпеливо ждет продолжения.

— Я беременна.

Его глаза распахиваются еще шире. Он изумлен, но ничего не говорит.

— Оказывается, мы все-таки занимались сексом тогда. Это был секс, а не что-то другое. И теперь я беременна.

Мэл все еще молчит.

— В общем, извини, но мне придется покинуть тебя ненадолго. Меня тошнит.

К тому времени, как я вернулась, официантка уже принесла травяной чай с имбирем и лимоном и белые сухарики. Мэл помнил, что помогало мне при токсикозе. Утренней тошноте, которая была вовсе не утренней, а когда-бы-ей-ни-заблагорассудилось-тошнотой. Еще Мэл убрал свой кофе. На этот раз меня не так сильно тошнит от аромата кофе, но после рвоты вдыхать этот запах неприятно.

Я отхлебываю чаю, отгрызаю кусочек сухарика.

— Спасибо. — Я указываю на еду и чай.

— Знаешь, я тут подумал… У меня, должно быть, суперсперма.

Я смеюсь. Впервые за три месяца я по-настоящему смеюсь.

— Не смейся! — В его глазах пляшут веселые искорки. — Ты только выслушай мою теорию. У меня, Мальволио Вакена, суперсперма. Я дважды накачал тебя ею. Причем в первый раз я старался, чтобы ты забеременела, а во второй в общем-то нет, но это все равно произошло. И поэтому я полагаю, что у меня суперсперма. Возможно, мне следует консервировать ее и продавать.

— Неплохая идея, — смеюсь я. — Единственный недостаток твоего плана состоит в том, что беременею от этой спермы только я. И поверь мне, я ее покупать не стану. Очевидно, я могу заполучить ее бесплатно. Так что твой план стать великим поставщиком спермы провалится.

Теперь его очередь смеяться. Мэл запрокидывает голову и хохочет так громко, что другие посетители кафе оглядываются на нас.

И я вдруг вспоминаю, за что любила его все эти годы. За что я все еще люблю его. За такие мгновения жизни.

— Что же мы будем делать? — спрашивает Мэл, на этот раз серьезно. Он смотрит на мой живот. — Ты оставишь ребенка?

Я киваю. На прошлой неделе я сделала тест на беременность и сразу поняла, что буду рожать.

Мэл тоже кивает. Кивает с облегчением. Он счастлив.

— Хорошо. Значит, нужно сказать Стеф. Это будет нелегко, учитывая обстоятельства, но я это сделаю.

— Стефани настолько травмирована, настолько напугана тем, что может потерять тебя, что будет несправедливо рассказывать ей о том, что мы сделали. И об этом. — Я кладу ладонь на живот. — Ты так не думаешь? Она всегда нервничала из-за наших отношений. Если ты подтвердишь ее опасения, да еще и после всего случившегося… Ты понимаешь, что с ней будет после этого?

— Ты считаешь, я должен солгать ей?

— Нет, Мэл, я считаю, что ты должен вначале выслушать меня, а потом уже решать, рассказывать ли об этом Стефани, и если да, то когда.

— Ты не скажешь Кейту?

Я качаю головой.

— Нет. Это причинит ему чудовищную боль. Я не хочу так поступать с ним. Прежде чем он что-то поймет, я уже уеду.

— Уедешь?

— Я сказала, что у меня две причины для встречи с тобой. Во-первых, я хотела сказать тебе, что беременна. Во-вторых… я уезжаю. Я решила посмотреть мир. Отправиться в путешествие. Я уеду через пару недель. Кейт еще не знает. Если бы я сказала ему, он бы подумал, что мы с ним поедем вместе. Кейт настаивал бы на поездке. Но на самом деле ему этого не хочется. Наш брак уже развалился, и я не хочу, чтобы Кейт цеплялся за наши отношения.

— Развалился?

— Я люблю его. И всегда буду любить. Но он, как и мой дом, как Хоув, как Англия, напоминает о том, что я потеряла. Я вхожу в дом, вхожу в комнату, и мне кажется, будто я увижу какое-то свидетельство того, что Лео был здесь. Но его игрушки все еще лежат на полу в его комнате. Синий джойстик приставки все еще лежит на консоли. Книга, которую он читал до того, как начал показывать мне трюки на велосипеде, все еще валяется в его спальне. Все точно так же, как и раньше. И я не могу ничего изменить, потому что боюсь потерять какую-то частичку памяти о Лео. Мне больно ходить по моему дому. Больно оставаться с Кейтом. Я не могу выйти на пляж, не разрыдавшись. Я больше так не могу. Мне нужно уехать отсюда. Создать новые воспоминания там, где нет старых.

— Ты беременна.

— Да. — Я пожимаю плечами. — И я собираюсь выносить и родить ребенка где-нибудь подальше отсюда. Вот поэтому я и хочу, чтобы ты подумал, рассказывать ли обо всем Стефани. Потому что я не хочу, чтобы ты сказал ей об этом, думая, что станешь настоящим отцом этому ребенку.

— Я мог бы поехать с тобой.

— Даже если бы я верила в то, что ты можешь уйти от Стефани, то неужели ты думаешь, что я хотела бы этого? Хотела бы, чтобы ты так поступил с ней? В кого бы я тогда превратилась? Если вы с ней разойдетесь, то пусть это будет из-за проблем в ваших отношениях, а вовсе не из-за меня или ребенка.

Мэл смотрит на меня. Я чувствую его горе.

Я не хочу лишать его еще одного ребенка, но я не могу остаться здесь. Сейчас мне нужно защитить себя.

— Я не хочу, чтобы ты уезжала, — говорит он. — Пожалуйста, не уезжай из страны. Не оставляй меня.

— Хотела бы я… Мне нужно уехать. Чтобы не сойти с ума. Чтобы начать жизнь сначала. Чтобы Кейт мог найти себе кого-то другого. У меня есть миллион причин для того, чтобы уехать. Я не говорю, что никогда не вернусь, но сейчас мне нужно уехать. Ты ведь понимаешь это, верно?

Мэл кивает.

— Я не хочу, чтобы это произошло, но я понимаю тебя.