Я не порвала с Джеком. И я не сказала ему, что знакома с его отцом. Я поняла, что не могу это сделать. 



Да, я знаю, знаю: слишком много тайн. Тайны вредят отношениям, лучше обходиться без них. Особенно с учетом того, что Джек начал намекать на брак. Возможно, мне это кажется, но в последнее время он часто заводит разговоры о нашем совместном будущем и интересуется моим мнением относительно декора его изумительного дома.



Он уже несколько раз просил меня окончательно к нему переехать, отказаться от своей квартиры и поселиться у него. И каждый раз я не соглашаюсь, мотивируя свой отказ тем, что это преждевременно.



Это не преждевременно. Это страшно. Если я скажу «да», не рассказав ему о своем прошлом, я буду очень скверным человеком. Если я буду продолжать жить так, как сейчас, одной ногой за дверью, за пределами наших отношений, то смогу оправдываться тем, что не обязана рассказывать абсолютно все о себе человеку, в отношения с которым я не окунулась с головой, окончательно и бесповоротно.



Джека это ранит. Но я сделаю ему гораздо больнее, рассказав, кем являюсь на самом деле. Впрочем, очень скоро должно произойти событие, которое поставит меня перед решающим выбором. Я это точно знаю. Для этого достаточно просто столкнуться с Цезарем на улице.



И тогда останется только подождать, придет он за мной сам или уничтожит меня, вначале уничтожив Джека сообщением о том, что он спит с проституткой. Пока я этого не знаю.



Конечно, было бы проще, если бы я не любила Джека так сильно. Я знаю, что за прошедшие годы стала намного спокойнее. А потеря ребенка научила меня осмотрительности. Но я не могу обманывать себя относительно своих чувств. Я точно знаю, что он — тот самый человек, с которым я хочу прожить всю оставшуюся жизнь.



Но ведь это во мне говорит мой эгоизм? Как ты считаешь? Была бы я для Джека той женщиной, с которой он хочет прожить всю оставшуюся жизнь, если бы он все знал? Я в этом сомневаюсь. Я очень и очень в этом сомневаюсь.



Это меня убивает.



Ева





25 января 2000 года





Он только что был здесь.



Гектор, Цезарь, отец Джека только что побывал у нас и внес полную ясность.



Наверное, я сама его раздразнила. Я помахала красной тряпкой перед быком, каковым Цезарь, по сути, и является, поэтому ничего иного я и ожидать не могла. Все началось в выходные, когда Джек настоял, чтобы я познакомилась с его родителями. Как я уже рассказывала, я пыталась любой ценой уклониться от этой встречи. Я придумывала разные предлоги, сказывалась больной, даже умоляла, чтобы меня срочно вызвали на работу. Но в эти выходные Джек категорически отказался принимать мои аргументы. По его тону я поняла, что это для него действительно важно. Моя уклончивость причиняла ему боль. Он даже начинал думать, что я его стыжусь, в то время как на самом деле все было с точностью до наоборот.



Я оделась как можно скромнее — на мне было кремовое платье в цветочек и туфли-лодочки. Я не стала укладывать волосы в прическу, а просто распустила их по плечам. По пути то и дело приступы паники, заставлявшие меня задыхаться и хватать ртом воздух, сменялись приступами тошноты.



— Я понимаю, что ты нервничаешь, — произнес Джек, заметив мое состояние. — Но поверь, ты переживаешь совершенно напрасно. Я уверен, что ты им понравишься.



— Джек, насчет… — несколько раз начинала я, но каждый раз слова застревали у меня в горле, и мне уже никакими силами не удавалось их оттуда извлечь.



Как сообщить ему, что его отец был моим сутенером? Что я спала с его отцом задолго до того, как начала спать с ним?



— Да не волнуйся ты так! — успокоил меня Джек после моей пятой или шестой попытки. — Как только мои родители увидят, какая ты красивая, умная и добрая, они сразу же тебя полюбят.



— Я в этом сомневаюсь, — сказала я, стараясь, чтобы это прозвучало небрежно, и борясь с терзающей мою душу тревогой. — Кроме тебя, никто меня такой не считает.



— Тебя любят все без исключения, — возразил Джек.



Я смотрела на его руки и вспоминала их ласковые прикосновения. Даже в пылу страсти его руки и все остальные части тела были со мной неизменно осторожны и заботливы. И, несмотря на все то, что мне пришлось пережить, я знала, что настоящие мужчины именно такие. Любящие и внимательные. Они любят своих женщин и никому не хотят делать больно. Они заботятся о близких, потому что иначе не могут, и они ничего не требуют взамен. Они страстные, но не жестокие. Они ласковые и никем не стремятся манипулировать. И об этом мне напомнил Джек.



Он был полной противоположностью своего отца.



Когда Джек подошел к дверце машины, чтобы открыть ее для меня, я чуть было не прыгнула на водительское сиденье, чтобы, закоротив провода, угнать его автомобиль. Единственная проблема заключалась в том, что я не умела соединять провода. Я вообще не умела водить машину.



Мы все пожали друг другу руки. Я отводила глаза в сторону, будучи не в силах встретиться взглядом с Гектором. Я не хотела заглядывать в душу человека, который так долго контролировал мою жизнь. Наверное, рабы всегда испытывают подобные чувства в присутствии своих бывших хозяев. Стоит им обрести свободу, и они начинают ощущать себя внутренне независимыми, но воспоминания об избиениях и издевательствах настолько сильны, что не позволяют им это проявить.



Мне хотелось быть сильной, гордой и независимой. Я хотела высоко держать голову, всем своим видом говоря: «Посмотри на меня. Посмотри, чего я достигла, несмотря на все, что ты со мной сотворил». Но я не могла этого сделать. Я уверена, что этого не смог бы сделать почти никто. Я умею притворяться, но не настолько хорошо.



Он тепло пожал мне руку, и то же самое сделала его жена, Хэрриет. Мы пили чай в гостиной и болтали обо всяких пустяках. Мама Джека, жена Цезаря, держалась дружелюбно, но сдержанно. Думаю, точно так же она встретила бы любую женщину, которую привел бы в дом один из ее драгоценных сыновей.



Мы с Джеком сидели рядом на диване, он держал меня за руку и сыпал анекдотами, а мы все покатывались со смеху. Тем не менее в комнате ощущалось напряжение, а я не могла даже смотреть на Цезаря… на Гектора (надо запомнить, что теперь я должна называть его Гектором). Всякий раз, когда я пыталась на него взглянуть, меня начинало тошнить, потому что я вспоминала его руки, его прижимавшееся ко мне тело, его власть надо мной, позволявшую ему сдавать меня в аренду своим друзьям.



Я пыталась не чувствовать себя жертвой, но мне с трудом удавалось справиться с тошнотой, вызванной тем, что я сижу в его гостиной, куда он приходил, проведя время со мной, где он читал газеты, беседовал с женой и, возможно, даже занимался с ней любовью перед пылающим камином.



Наконец все закончилось и мы смогли уйти. Я прошла осмотр, выдержала допрос в легкой форме и получила предварительную положительную оценку. Я это поняла по тому, что у двери Хэрриет сказала:



— В ближайшее время мы устроим семейный обед. Ждем вас обоих. Там у нас будет возможность познакомиться поближе.



Возможно, она поняла, что я сильно люблю Джека, и поэтому пригласила меня к себе. Я, конечно, не пойду, но я знала: это приглашение значит для Джека очень много. Я чувствовала, что он улыбается до ушей, стоя рядом со мной. Я хотела улыбнуться Хэрриет в ответ на приглашение, но краем глаза заметила, как напрягся Цезарь. Это было предостережение: «Даже не думай!» Вот почему я это сделала и тем самым торжествующе показала средний палец человеку, считавшему, что он способен контролировать всех и вся. Я улыбнулась Хэрриет, взяла ее за руки и сказала:



— Спасибо, огромное спасибо за приглашение. Мы его с радостью принимаем. И если вы готовите так же вкусно, как печете булочки, меня ждет потрясающее угощение.



Хэрриет улыбнулась, а улыбка Джека стала еще шире. «Пошел ты, Цезарь, — подумала я. — Пошел ты!»





Разумеется, он не мог это просто так оставить. Таких оскорблений он никому не прощал. Он рассказывал мне о юных выскочках, работавших в фирме, в которой он является одним из партнеров. Некоторым из этих юнцов порой приходила в голову идея подвинуть Цезаря. Они думали, что смогут подняться наверх, используя его как трамплин. Он никогда не прощал этих людей.



Он всегда делал так, что в течение полугода они покидали фирму. При этом он растаптывал их доброе имя, из-за чего им не удавалось устроиться ни в одну приличную фирму. Однажды один из его деловых партнеров, чтобы кончить, ударил меня по лицу, после чего остался кровоподтек. Когда я сказала об этом Цезарю, он впал в неистовство. Я увидела это по его глазам и по тому, как его тело буквально раздулось от ярости. Да, Цезарь предоставил ему меня, но он не позволял ему так себя вести. Несколько недель спустя Цезарь сообщил мне, что этот партнер разводится с женой, получившей доказательства того, что он спал со своей секретаршей, а еще он попался на уклонении от налогов и потерял работу. Цезарь упомянул об этом небрежно, как бы вскользь, но я поняла, что он дал мне понять, что накажет любого, кто нарушит установленные им, Цезарем, правила. Он также напомнил мне о том, что раздавит меня без всякого сожаления, если я всего лишь задумаю сбежать.



Поэтому его сегодняшнее появление на пороге нашего дома не должно было стать для меня сюрпризом. Все его шесть футов, облаченные в темный костюм и черное пальто, нависали надо мной зловещей глыбой.



Не успела я ничего сказать, как его рука схватила меня за горло и начала душить. Затолкав меня в прихожую, он пинком захлопнул за собой дверь и швырнул меня о стену.



— Слушай меня внимательно, ты, дешевая шлюха! — прорычал он. — Вздумаешь со мной тягаться, от тебя и мокрого места не останется!



«Мне нечем дышать, я задыхаюсь! — мысленно кричала я, пытаясь оторвать его пальцы от своей шеи. — Мне нечем дышать!»



— Оставь моего сына в покое и впредь держись от него подальше! — продолжал рычать он. — Мне все равно, что ты ему скажешь и скажешь ли вообще что-нибудь. Но ты от него уйдешь. Сегодня же. И никогда не вернешься. Больше я предупреждать не буду!



Он отнял руку, и я упала на пол, брызгая слюной, пытаясь наполнить легкие воздухом, держась за горло и дрожа всем телом.



— Нет! — сказала я. Продолжая хватать ртом воздух и сдерживая слезы, я все же нашла в себе силы восстать против него. — Я никуда не уйду.



— ЧТО ТЫ СКАЗАЛА? — заорал он.



— Я сказала, что никуда не уйду, — повторила я. — И ты ничего не сможешь с этим поделать.



Я смотрела на него снизу вверх и, наверное, выглядела очень жалко. Но чувствовала я себя совершенно иначе.



Он сжал кулаки так, что ногти впились в его ладони, и я поняла, что сейчас он меня ударит. Он мог меня покалечить, но я не считала это достаточным основанием для того, чтобы делать то, что он хочет, или произносить слова, которые ему понравятся. В ту секунду, когда он переступил порог, я поняла нечто такое, что прежде, до того, как он раскрыл свои карты, казалось мне совершенно невозможным. Если он полностью контролирует ситуацию и уверен, что ему ничто не грозит, что никто от него не уйдет и не осудит его поведение, тогда почему он ничего не сказал ни Джеку, ни жене? Если он так всемогущ, как пытается внушить мне, зачем ему понадобилось мне угрожать? В конце концов, кто я такая? Дешевая шлюшка — вот кто.



— Ты рискуешь потерять больше, чем я, — заявила я. — Если ты хоть пальцем меня тронешь, я все расскажу Джеку. И тогда ты потеряешь жену и сыновей. И еще я знаю людей, с которыми ты работаешь. Они, может, и смотрят сквозь пальцы на твои грязные делишки, но их отношение изменится, если все это вылезет наружу. Можешь меня убить. У меня все зафиксировано, включая даты, имена и адреса. И ты ни за что не найдешь мои дневники раньше Джека. Так что можешь делать все, что хочешь, только не забывай, что больше всех пострадаешь при этом именно ты. Я шлюха и привыкла к страданиям, я их не боюсь.



— Если ты скажешь кому-то хоть слово… — заревел он, раздавшись в это мгновение и ввысь и вширь.



— Я этого не сделаю, если этого не сделаешь ты, любовничек, — ухмыльнулась я.



Это было нечто из репертуара Хани. Я такого сказать не могла. Но я ведь рассталась с Хани. Или не рассталась? Что, если все эти годы я обманывала себя, считая, что Хани — это вымышленный персонаж, который я использовала для маскировки? Что, если она — это на самом деле я?



— Будь осторожна, малышка! — снова зарычал он, еще больше обнажая свои идеально ровные зубы.



В следующее мгновение он уже исчез, грохнув дверью с такой силой, что у меня даже сердце в груди замерло.



Я целую вечность лежала на полу, ощупывая истерзанное горло и спрашивая себя, как я смогу объяснить это Джеку. Может, оно только немного покраснеет? Может, обойдется без кровоподтеков? А тем временем я могу поносить шарф или гольф с высоким воротом.



Я знаю, что отец Джека еще вернется. Возможно, он не явится сюда сам, но он найдет способ свести со мной счеты и отделаться от меня. Это всего лишь вопрос времени. Может, ему и есть что терять, но он этого так не оставит. Не такой он человек. Сбежав от него, я задавалась вопросом, станет ли он меня разыскивать. Возможно, он рассчитывал, что я вернусь. Я сомневаюсь, что он меня искал, пустив в ход все те возможности, которыми хвастал.



Да, я была его собственностью, и он мог после моего исчезновения прочесать весь Брайтон. Но в мире было полно других проституток, готовых занять мое место. И даже если он поручил кому-то меня разыскать, вряд ли меня искали с большим усердием. Я ведь никуда не уехала и особенно не пряталась. Вообще-то я пряталась у него под самым носом, на самом деле не прячась.



Он мог оставить меня в покое, если бы я не подцепила его сына, если бы не вернулась в его жизнь. И если бы не начала ему угрожать. Но что сделано, то сделано.



Я знаю — это глупо, но больше всего остального меня пугает то, что во мне больше от Хани, чем я предполагала. Если это так, то… все, что я делала в прошлом, я делала потому, что я — ЕВА — была на это способна. Я не покидала свою оболочку, чтобы позволить Хани совершать эти действия вместо меня. И на моем лице не было маски, защищавшей меня от ужасов происходившего.



Я, Ева, когда-то была проституткой.



Я и теперь продолжаю оставаться грязной и отвратительной.



Я оказалась в ловушке, и мне очень страшно.



И все это не осталось в прошлом. Все это продолжало находиться во мне. Это Хани осталась в прошлом, но когда я смотрю в зеркало, то вижу Еву. И если все это делала Ева, то она никуда не исчезла. Она здесь и сейчас.



Я Ева. И я проститутка.



Я





14 февраля 2000 года





Вот что произошло сегодня утром.



Джек лежал в постели рядом со мной, а я спала. Наконец его сверлящий взгляд пробудил меня от приятных сновидений.



— Доброе утро, — произнес он, приподнимаясь на локте и глядя на меня.



Кофе. Я ощутила аромат кофе. Обычно я первой выбиралась из постели, спотыкаясь, спускалась в кухню, включала замысловатый аппарат и приносила наверх две чашки кофе.



— Хм-м-м, — протянула я, мгновенно поняв, что еще слишком рано для любезностей и тем более для кофе.



Джек был в том состоянии, в котором ему хотелось делать что-то полезное, как для тела, так и для ума, в то время как мне хотелось спать и ни о чем не думать как минимум до полудня.



— Я сварил кофе, — доложил он.



— Хм-м-м, хм-м-м? — отозвалась я, что должно было означать: «Ты ждешь аплодисментов?»



— И еще у меня для тебя подарок, — не унимался он.



— Хм-м-м, — ответила я, думая про себя: «Зачем такая срочность? Неужели нельзя было подождать, пока рассветет?»



Он положил свой подарок на подушку передо мной.



— Вот твой подарок, принцесса.



Я с трудом разлепила один глаз и увидела на белой подушке золотое кольцо с бриллиантом. Тут оба моих глаза распахнулись настежь, и я изумленно уставилась на кольцо, чувствуя, как удивление сменяется испугом.



Я скосила глаза, переместив взгляд с кольца на его лицо, и увидела, что он улыбается. Сна у него не было ни в одном глазу, зато в обоих плясали чертики.



Он поднял брови.



— Что скажешь?



Я отыскала для него улыбку, снова посмотрела на потрясающую россыпь бриллиантов у себя под носом, а потом перевела взгляд на него.



Я, прикусив губу, кивнула.



— Иди ко мне, — произнес он, сгребая меня в охапку и сбрасывая кольцо на простыни.



— Нет, это ты иди ко мне, — ответила я, устраиваясь в его объятиях, но обнимая ладонями его лицо и привлекая его к себе, чтобы зацеловать до смерти.



Ева





Март 2000 года (немного о себе)





Телефон звонит и звонит, но стоит мне снять трубку, как ее тут же кладут на другом конце линии.



Это происходит, только когда Джека нет дома, и тишина в трубке начинает действовать мне на нервы. Лучше бы он сразу сказал, чего от меня добивается, что он собирается со мной сделать, пусть даже убить. Что угодно лучше этой тишины. Потому что, когда я кладу трубку, мне кажется, будто эта тишина эхом разносится по дому. В итоге этот дом, где я живу с Джеком, становится зловещим и опасным. Я то и дело замираю и озираюсь в поисках подозрительных теней и прислушиваюсь к посторонним звукам, ожидая нападения.



Конечно, это все Гектор. Это началось сразу после того, как мы с Джеком объявили о помолвке. Гектор хочет меня запугать. Он против того, чтобы я выходила замуж за его сына. Впрочем, его тактика срабатывает. Я становлюсь все более нервной. Мне уже не нравится оставаться дома одной. Мне было бы легче, если бы этот дом не был так велик. В нем слишком много маленьких, уютных и таких страшных уголков.



За сегодняшний вечер он позвонил мне десять раз. В конце концов я отключила телефон. Но когда домой придет Джек, мне снова придется его включить. Не снимая трубки с рычага, я признаю свое поражение. Ему ясно, что он смог вывести меня из себя, напугать и заставить защищаться. Пока я отвечаю, это означает, что мне наплевать. Когда отключаю телефон, он слышит обычные гудки, и это может означать, что мне некогда ответить на звонок.



Иногда мне хочется, чтобы он пришел и прикончил меня, вместо того чтобы растягивать эту пытку. Но ты же помнишь, что он любит мучить и пытать.



Мне так хочется все рассказать Джеку, причем таким образом, чтобы это не стало концом наших отношений.



Я






Либби



Наверху звонит телефон.

Телефон звонит, и звонит, и звонит. Он звонит почти весь день, но когда я снимаю трубку, мне каждый раз никто не отвечает.

Не правда ли, удивительное совпадение? Конечно, это просто совпадение, что с помощью молчаливых звонков Гектор угрожал Еве и что сейчас, когда у него появились мотивы угрожать мне, в моем доме снова и снова звонит телефон.

Я стараюсь не слышать доносящиеся сверху звонки и сосредоточиваюсь на дневниках.

Это всего лишь совпадение, всего лишь совпадение, всего лишь совпадение.





Ева




12 мая 2000 года



Настал день, которого я боялась и ждала все эти годы.



Утром пришло письмо из Лидса, но я до сих пор не решилась вскрыть конверт. В феврале я написала матери и рассказала ей о своей помолвке с чудесным мужчиной, с которым надеялась ее когда-нибудь познакомить. Ответа, разумеется, я так и не получила.



Но вот он, похоже, пришел. Адрес и мое имя отпечатаны на машинке, однако на конверте стоит почтовый штемпель Лидса. А поскольку переписка со всеми остальными знакомыми постепенно затухла, написать мне больше никто не мог.



Наверное, все дело в моей помолвке. Быть может, она подумала, что теперь, когда я знаю, что такое любовь, я стану терпимее относиться к ее связи с Аланом.



Но я боюсь вскрыть конверт. Что, если она меня проклинает? Что, если она желает мне никогда не иметь дочери, которая поступит со мной так, как я поступила с ней?



Мне трудно поверить в то, что я до сих пор его не вскрыла. Раньше я распечатал бы его, едва взяв в руки. Но сейчас мне страшно.



Я распечатаю его позже. Когда Джек придет домой и ляжет спать. Мне необходимо ощущать его присутствие, но я ничего ему не расскажу, если там не окажется ничего хорошего. Потом, я сделаю это потом.



Ева





12 мая 2000 года





Убедившись, что Джек спит, я выскользнула из кровати, вошла в комнату, которая служит Джеку кабинетом, и распечатала припрятанный там конверт. Конечно, у меня дрожали руки, потому что это была первая весточка от нее за долгие-долгие годы.



Я держала в руках лист бумаги, на котором аккуратным и разборчивым почерком было написано все, что мне необходимо было знать.



Прости, я больше ничего не могу написать. Я думала, что смогу, но нет.





19 мая 2000 года





— У тебя роман? — спросил меня Джек, когда я сегодня вернулась домой.



Я попыталась войти бесшумно, чтобы не разбудить его, но мои старания были напрасны. Он ожидал меня, сидя на третьей ступеньке лестницы. Судя по всему, он сидел там уже долго.



— Нет, — ответила я.



Мне стало грустно оттого, что он подумал, что я на это способна.



— Я тебе не верю.



— Я ничего не могу с этим поделать, но не случилось ничего, что давало бы тебе основания подозревать меня в неверности.



— Сначала эти странные телефонные звонки. Потом ты наводишь марафет и куда-то уезжаешь. Все это достаточно подозрительно. А то, что ты вернулась гораздо позже, чем обещала, совершенно определенно указывает на роман на стороне. К тому же я встретил твою подругу с курсов. Я спросил у нее, почему она не поехала вместе с тобой на экскурсию в графство Бронте, но она вообще не поняла, о чем я говорю. Потом она догадалась, что ты мне солгала, и попыталась тебя выгородить, заявив, что приболела и решила остаться дома.



— Почему ты считаешь, что она меня выгораживала? Она действительно болеет, — неуклюже соврала я, сама не понимая, зачем я все это затеяла.



Он кивнул.



— О какой подруге мы сейчас говорим? — спросил он.



Я молча смотрела на него.



— Итак, я повторяю свой вопрос, — произнес он. — У тебя роман?



Я продолжала молча смотреть на Джека. Если бы все было так просто! Если бы у меня действительно был роман! Как все легко было бы уладить! В ответ на вопрос Джека я молча покачала головой.



— Что происходит? — спросил Джек. — Твое молчание меня пугает.



Уголки моих губ опустились, и напряжение последних дней лавиной ринулось наружу, сотрясая мое тело, делая его слабым и опустошенным. Я вообще не понимаю, как удержалась на ногах. Мне казалось, что мое тело вообще не способно сопротивляться гравитации.