— Ты — Господь?
Проснувшись, Росс не мог припомнить, что ему снилось: главное, там была Лорен, и впервые за несколько недель он был счастлив. Ему так не хотелось просыпаться, но Хэкетт тряс за плечо:
* * *
— Вставай, Росс.
«Иногда так бывает, мой друг, так бывает…» Он вздохнул, вспомнив эти строки из песенки, потому что ему стало и в самом деле грустно, потому что все было не так, не там, и не надо бы вообще…
Он протер глаза.
Он легко поднялся, встряхнул роскошной шевелюрой, пытаясь избавиться от ощущения тоски, и пробормотал:
— Что? Что случилось?
— Да в принципе, кто сказал, что все это имеет продолжение?
— Оглянись вокруг. Это потрясающе.
Мысль сия не принесла ему облегчения. Стыдно признаться, но больше всего на свете ему хотелось снова увидеть эту девочку.
Росс перевернулся. С чего вдруг Хэкетт так перевозбудился именно в тот момент, когда ему снился самый лучший сон за много-много лет?
— Да, потрясающе. Я все вижу.
Он даже остановился, потрясенный и испуганный этим открытием.
— Ты пойми, Росс, я ведь тоже вижу.
Ему просто надо бы ее увидеть. Еще раз. Потому что… Потому что…
— Найджел, что ты несешь?
Да сколько он ни морщил лоб в поисках оправданий, так и не смог найти достойного. Просто немного крейзи, усмехнулся он. Случается.
— Дай-ка. — Хэкетт схватил его за сломанное запястье, и Росс инстинктивно отдернул руку. — Дай руку, — настаивал Хэкетт. — Не спорь. — Он размотал аккуратно наложенную повязку. — Как она?
Наконец одиночество, которое еще несколько минут назад так нравилось ему, начало тяготить. Хотя бы тем, что рождало необъяснимые, глупые мысли.
— Нормально.
О девочке с огромными голубыми глазами. С длинной смешной челкой. С мрачновато-настороженным взглядом и дерзкой манерой говорить…
Хэкетт сжал его запястье.
Он побродил по квартире, омерзительно пустой, наполненной только музыкой и звуком его шагов. Остановился на секунду перед дверью. «Да хоть бы кто-нибудь пришел, чтобы я мог забыть это все», — подумал он. Потом снова закружил по комнате, словно надеясь, что вместе с движениями, пусть хаотичными и необъяснимыми, исчезнут и мысли. И сама эта странная девочка исчезнет… Нельзя же, в самом деле, так нахально заползать в чужую голову! Какая невоспитанность…
— А сейчас как?
Девочка превосходно себя чувствовала там, в его голове, черт побери, словно там ей было самое место. Движение ее губ, слегка раздвинутых в полуулыбке… Легкий взмах руки, так напоминающий движение крыла… Быстрый взгляд — смелый, слишком смелый! — прямо в его глаза.
— Говорю же, нормально. Оставь меня в покое.
— А не должно быть нормально. Ты сейчас орать от боли должен, — тут он сделал паузу, — если, конечно, рука у тебя еще сломана.
— Ты не должна там находиться!
Она его не слушала. Или он сам не очень-то слушал себя? Ведь ему просто было хорошо оттого, что этот ребенок находится в его голове!
Росс сел и посмотрел на руку. Отек спал, гематома исчезла. Ни онемения, ни боли.
Кинг остановился перед зеркалом. Посмотрел на себя — и на секунду замер, потому что его зеленые глаза вдруг стали голубыми. Как будто это она посмотрела на него. Оттуда. Из головы… Из души?!
— Может, перелома и не было?
Он снова тряхнул головой и прошептал:
— Классический перелом, который зажил на несколько месяцев раньше, чем должен был. И такое не у тебя одного. У меня с детства плохое зрение, а стало — лучше некуда. Всего за одну ночь. Оба глаза — «единица». И лекарства я, с тех пор как сюда попал, тоже не принимаю. — Он вытащил из кармана ингалятор и антигистаминные таблетки, потом дважды глубоко вдохнул. — Слышишь? Никаких хрипов. Тут сплошные цветы — кошмар аллергика, а я дышу свободно, пазухи чистые.
— Ну вот, брат, приплыли… Неужели тебе не чужды педофилические наклонности?
И, быстро развернувшись, бросился прочь из квартиры — куда угодно, только прочь, прочь от самого себя, от ее постоянного присутствия, от музыки, которую забыл выключить и вспомнил об этом уже тогда, когда оказался на проспекте, и был уже виден лишь краешек крыши…
Хэкетт показал на Мендозу, который сидел на берегу, скрестив ноги, закрыв глаза и сложив руки, словно в молитве.
На минуту он пришел в себя и даже хотел вернуться, чтобы выключить магнитофон. Он даже сделал несколько шагов назад, но остановился. Ничего не случится… Покрутится бобина — и все. Он же вернется скоро…
Отчего-то ему казалось, что она там, именно сейчас, и Бог знает, чем все это кончится, если он вернется?
— У Освальдо какое-то просветление. Постоянно крестится и бормочет благодарности. Он с самого Икитоса постоянно держится за голову и ест обезболивающее, как конфеты, причем не аспирин какой-нибудь, а кодеин — это опиат из того же семейства, что морфий, без рецепта не купишь. Как ни спрошу — говорит, что все нормально, но видно же, что от боли мучается. Сегодня просыпаюсь, а он плачет. Представляешь, Освальдо — плачет! Я спросил, что случилось — говорит, ничего с ним не случилось. Он себя хорошо чувствует. Правда хорошо. Все повторяет, что произошло чудо.
Поэтому он зашагал дальше, все-таки думая о том факте, что еще никому и никогда, ни при каких обстоятельствах не удавалось убежать от…
Имени он не дал.
Хэкетт обвел рукой сад.
— От себя, — закончил он фразу вопреки острому желанию все-таки назвать это собственным именем. И повторил: — Но каждый только и делает, что пытается убежать! От себя…
— Наверное, тут что-то в воде или в тех фруктах, что мы ели. Боже, жаль, Хуарес не дошел. Невероятное место. — Он полез в рюкзак. — А вот еще удивительная вещь. — Хэкетт вытащил кубок, который подобрал вчера, и протянул Россу. — Гляди, что внутри.
* * *
— Часы.
Она не шла сама — ее ветер нес. Во всяком случае, Мышке так казалось. Все вышло как-то странно. Сначала-то она шла правильно. От троллейбусной остановки в гору. Она даже перешла улицу, но вдруг остановилась и оглянулась. Его дом. Вот так некоторое время она и стояла, озираясь. Благоразумно было бы пойти вверх, в гору — к ее дому. А она сделала все наоборот.
Снова перешла дорогу и двинулась прямо к «площади Дам». В конце концов, он сам сказал: «Если тебе будет плохо, ты всегда знаешь, куда прийти…»
— Это мои. Я их тут прошлой ночью оставил. Посмотри. — Росс посмотрел на циферблат. Секундная стрелка двигалась: медленно, рывками, но двигалась. — А теперь вынь их оттуда. — Росс послушался, и стрелка остановилась. Он опустил часы обратно — стрелка снова пошла. — Странно, правда?
Плохо ей не было. Но разве нельзя туда прийти, если тебе хорошо?
И с кем ей было сейчас поделиться этим своим открытием — что, оказывается, Бог прекрасен. А все, что про Него говорят в школе, — полная туфта!
Росс достал свои «Таг-Хоер» и опустил в кубок. Секундная стрелка медленно ожила. Он стал внимательно разглядывать кубок.
И теперь она непременно спросит у учительницы: почему им больше нравится этот лысый тип с хитрым прищуром? И кто им сообщил, что Бога нет?
— Эти кубки делали из сплава олова со свинцом. У олова высокая магнитная проницаемость, а свинец защищает от радиации. Видимо, вместе они как-то противодействуют той силе, что не дает часам идти.
Конечно, после этого ей придется уйти из школы. Но до конца восьмого класса осталось так мало, и есть же еще места, где она сможет закончить образование!
Росс забрал часы и несколько раз согнул запястье. Когда он вчера вытаскивал Мендозу из зловонной кучи, боль была нестерпимой, а теперь от нее не осталось и следа. Он вспомнил манускрипт Войнича: у конкистадоров срастались сломанные кости.
Мышке даже стало легче, потому что она знала теперь — скоро ее мучения закончатся. Но сказать об этом она могла только одному человеку. Именно ему. Он поймет.
К ним подошла Зеб: босиком, в джинсах и красной футболке. Поперек ее небольшой груди шла надпись: «Земля тоже чувствует». Красные волосы были растрепаны, лицо заспано — в остальном она выглядела свежей и отдохнувшей.
Она поднялась по ступенькам и замерла перед дверью — не испугалась, нет, просто ей захотелось продлить то чувство радостного ожидания, которое родилось в душе. Сейчас она его увидит…
— У меня что-то с глазами, — сказала девушка, щурясь за толстыми стеклами очков.
Она слышала музыку там, за дверью, значит, в квартире кто-то был. Наконец она позвонила. Потом еще раз. Еще…
Никто не отзывался, хотя музыка продолжала звучать достаточно громко, — она даже расслышала слова. Hey you…
— Да нет, — с улыбкой сказал Хэкетт и снял с нее очки. — Они тебе просто мешают.
Она замерла. Откуда-то из закоулков сознания неизвестно почему родилась строчка: «Если можешь, почувствуй меня».
И она повторила одними губами, совсем тихо:
— Хэй ю… Если можешь, пожалуйста, почувствуй меня…
Она снова нажала на кнопку звонка. Ни-ко-го…
Ей стало грустно, так, точно она вдруг снова оказалась одна-одинешенька в целом мире. Возникло даже искушение сесть на ступеньку и заплакать, но она сдержалась.
Зеб моргнула, потом широко распахнула глаза.
«Я ведь взрослая», — напомнила Мышка себе. И нечего вести себя так, даже если заплакать хочется больше всего на свете…
* * *
— Невероятно.
«Если можешь, почувствуй меня!»
— Вот именно, — со смехом подтвердил Хэкетт. — Невероятней некуда.
Он остановился. Этот крик ударил его изнутри, неизвестно как донесся оттуда, из его дома. «Бред, — подумал он, оглядываясь. — Слишком далеко, чтобы я мог услышать отсюда музыку…» И все-таки надо бы вернуться.
«В конце концов, если случится пожар, мне негде будет жить», — рассудил он. Но ведь дело-то было не в этом, а точно кто-то сейчас позвал его словами из песни. Хэй ю…
Они продолжали восторгаться, а Росс пошел умыться в озере. Он изучал попадавшиеся в воде частицы, но те были слишком маленькие. Тогда Росс стал вглядываться в глубину, пытаясь рассмотреть кристаллы, которые заметил ночью, однако при дневном свете их не было видно. Он встал и пошел прогуляться по саду. Маленькая ящерка, быстро перебирая задними лапами, метнулась к небольшой рощице. Ящерка была какой-то смутно знакомой, и Росс вспомнил рисунок из манускрипта — а он-то считал, что там изображен дракон. Размеры порой так обманчивы.
Он шел сначала быстро, потом еще быстрее и, наконец, не выдержал, побежал.
Сердце бешено стучало в груди, отдавалось в ушах, и лицо стало горячим — он летел через две ступеньки, точно боялся не успеть.
Ранним утром сад казался еще волшебнее, чем вчера, при свете дня. Воздух был влажен и свеж, над озером поднималась легкая дымка, скрывая пещеру и ручей на дальнем конце долины. Он подумал, что когда лучи солнца осветят сад, дымка рассеется. Зеб и Хэкетт подошли к Мендозе и сели рядом, восхищенно обмениваясь впечатлениями.
Она сидела у его двери. Прямо на полу. Больше всего его поразила безнадежность ее взгляда. Она так смотрела, точно была заполнена одиночеством. Его сердце сжалось, и он отругал себя самыми грязными словами — как же он так, как он мог думать о себе? Ей же плохо… Он сам сказал ей, чтобы она приходила, если будет плохо… Он обещал помогать ей стоять на ногах, даже если все вокруг потребуют, чтобы она была на коленях!
Опустившись на корточки, он дотронулся до ее щеки — мокрая, отметил он, и попробовал ее слезы на вкус.
Росс хотел побыть один. Ему требовались ответы. Он шел, разглядывая скальные стенки. Они были сложены не из обычного в этих местах хрупкого известняка, а из прочного и твердого камня, почти наверняка вулканического происхождения. Росс предположил, что на месте вулкана образовалась чаша, в которой находился сад, а от остального мира ее отделяло огненное кольцо магмы. Но так было не всегда. Если его теория верна, то миллиарды лет назад именно отсюда растекалась по тогда еще пустынной планете животворящая сила, разбрасывая семена будущей жизни. Потом огненное кольцо замкнулось, каменная чаша вулкана остыла и затвердела, ничего не выпуская наружу. Последний ручеек иссяк тысячу лет назад, когда вода ушла из затерянного города.
— Хэй ю, — прошептал он. — Что, все так плохо?
Она хотела что-то ему сказать, но промолчала, только кивнула.
Прогуливаясь по периметру сада, Росс отмечал большие овальные подсолнухи и громадные цветки, по форме похожие на артишоки — они напоминали ему южноафриканскую протею. Попадались удивительные насекомые, а в траве сновали животные, похожие на собак, — всех их он помнил по рисункам в манускрипте. Росс представил, как Орландо Фалькон, лежа на тюремном полу, вспоминал точно такую же прогулку и перерисовывал все по памяти.
— Ладно, — сказал он, поднимая ее и отряхивая пальто. — Тогда заходи…
Он открыл дверь, и музыка встретила их, а еще его поразило то обстоятельство, что отчего-то в его комнате стало так светло, как будто мир повернулся, и теперь его окно выходило на солнечную сторону.
Впрочем, сильнее всего Росса поразили не отличия от внешнего мира, а сходства. Хотя растения и животные здесь развивались совершенно независимо, эволюция в итоге пришла к тому же: лепестки, семена, листья, глаза, ноги. До сих пор он не встретил ничего действительно чуждого, особенно если вспомнить флору и фауну, которую они видели во время путешествия по джунглям Амазонки.
«Это уже кризис, — усмехнулся он про себя. — Начинают мерещиться чудеса…»
Он оглянулся на горку камней, за которой спала сестра Шанталь, но монахини там не было. Через мгновение Росс увидел ее у ручья на том берегу озера, рядом с входом в запретные пещеры.
Хотя одно-то чудо было реальным, и это чудо стояло рядом с ним, все еще не остывшее от слез и детской обиды. Он обернулся, боясь, что она исчезнет, но она стояла. И снова сердце сжалось, достаточно было посмотреть ей в глаза. Огромные и сияющие, но очень осторожно, точно она спрашивала: «Ты ведь меня почувствовал? Ты теперь не отпустишь меня назад, в это смертельное одиночество?»
Сестра Шанталь изменилась. На ней были сандалии, белая блуза и юбка. Волосы она распустила, так что те падали ниже плеч. В утреннем свете вид у нее был какой-то неземной, она выглядела моложе, сильнее. Морщины и седина в волосах никуда не исчезли, зато шишка на лбу и царапины от когтей ягуара пропали. Исчезла тоска во взгляде, а тонкая, почти прозрачная кожа светилась. На левом плече монахини висела небольшая сумка.
«Посмотрим, — сказал он себе. — Посмотрим».
Росс подошел, и сестра Шанталь взяла его за руку.
Но ответ он уже знал, и даже не прятался больше от него, — не отпущу…
— Рука прошла.
— Чай будешь? — спросил он.
* * *
Он сжал кулак.
Все было так просто и одновременно — необычно… Мышка даже сказала бы — волшебно, но она ненавидела это слово, потому что слишком часто его использовали ее одноклассницы. «Волшебно», — говорили они с отвратительными, ненатуральными интонациями, закатывая глаза… Например, когда просматривали импортные журналы для дам. Вол-шеб-но…
А волшебство другое. Это когда человек сидит на кухне, и играет музыка, от которой хочется плакать, и он смотрит, как Другой человек заваривает чай для…
— Полностью. Именно об этом я и хотел спросить. И еще о Лорен.
Это волшебство было таким простым, естественным, почти неощутимым, и все же Мышка ощущала его всей душой и, может быть, была счастлива.
Да не может быть, а точно — счастлива…
— Пойдем, я кое-что тебе объясню. — Она показала на озеро и ручей. — Как видишь, вода и все растения, которые тут растут, не только освежают и восстанавливают силы, но еще и лечат от всех болезней.
— Так что случилось?
Он подумал о сломанной шее Лорен.
«Я пришла, а тебя не было…»
— От всех болезней?
Она не сказала этого. Только пожала плечами и пробормотала:
— Пожалуй, почти от всех. — Сестра Шанталь дотронулась до собственного лица и печально улыбнулась. — Моложе они не делают. Процесс старения можно замедлить, даже остановить, но не обратить вспять.
— Все уже прошло…
— И Лорен можно вылечить?
И ведь не соврала даже — потому что и в самом деле все позади, она просто выпросила его у Бога, и нечему удивляться… То есть все равно она была немного удивлена, потому что все на самом деле так и получалось. Она на самом деле пришла к Богу, попросила Его — и надо же, все свершилось! Пусть сначала ей пришлось немного поплакать — теперь ей было даже немного стыдно своих детских слез… Но сейчас-то она сидит у него, а он наливает чай и смотрит на нее.
— Разумеется. Для этого я тебя сюда и привела.
Они сидели молча — вернее, так казалось, потому что на самом деле они разговаривали, обходясь без слов, потому что слов было мало. Мышка даже удивилась этому, то есть говорить было можно только стихами.
В ее голосе звучала такая уверенность, что Росс едва сдержал слезы.
— О чем он поет? — спросила она, нарушая благословенную тишину.
— Так что мне делать? Принести ей бутылку воды из озера или фруктов?
Сначала Мышке показалось, что ее вопрос прозвучал для него подобием выстрела, как будто он тоже наслаждался их бессловесным разговором, но она тут же отринула эти мысли — скорее всего, он просто думал о своем. Нельзя же в самом деле заподозрить его в том, что он так же, как она, наполнен чувством. Тем более — к ней…
Она покачала головой:
— Хэй ю, — начал Кинг переводить. — То есть вообще-то «эй, ты». Только это мне кажется грубым…
— Я пробовала. Если воду или растения вынести из сада, они теряют свою силу. Снаружи все живое гибнет: плоды гниют, вода портится. Не знаю, почему так. Как будто они так привязаны к этому месту, что умирают, едва покинут его. Существа же вроде нас, способные существовать во внешнем мире, возвращаются здесь к жизни. Правда, единственный способ для нас — это пить воду и есть то, что растет в саду.
— Мне тоже, — вздохнула она.
— Значит, мне нужно доставить сюда Лорен?
— Так что оставляем без перевода. «Если можешь, почувствуй меня… Я здесь, по другую сторону стены. Если можешь, дотронься до меня… Стена слишком высока. Помоги мне добраться до неба…» Вообще-то это отсебятина, — неожиданно улыбнулся он. — Но смысл такой вот…
Сестра Шанталь улыбнулась.
Ей хотелось, чтобы он всегда так улыбался. Немного — неожиданно — смущенно…
— Нет, есть другой способ. — Она указала назад, на темный проход, из которого вытекал ручей. — Пойдем, я покажу.
— Если можешь, почувствуй меня, — задумчиво повторила она. — Как странно… Я эти слова будто слышала.
Она взяла его за руку и повела в запретные пещеры.
И тут же осеклась. Потому что дальше надо было признаться —. в отчаянии… «Да, я их слышала в тот момент, когда испугалась, что больше никогда, никогда, никогда…»
ГЛАВА 52
«Никогда его не увижу…»
— «Мы сидим на кухне, и мир наступает на нас, — прошептала она. — Что мы сделали этому миру? Или просто — дыхание наше неровно? В такт не может попасть с общим ритмом?»
Он вскинул на нее удивленные глаза:
Сестра Шанталь вела Росса по берегу ручья к запретным пещерам и, должно быть, заметила на его лице тревогу.
— А это — откуда?
— Тут, у входа, нет ничего страшного. Опасность дальше, в запретной части.
«Из моей головы», — чуть не сорвалось с языка, но она вовремя удержалась.
Первое, что он ощутил, — легкий запах: сырой мускусный аромат — так пахнет в комнате, где только что занимались сексом. Пещера была высокой и уходила дальше, в глубь горы. Пол сразу от входа начинал подниматься ступенями. На самом верху был карниз, где начинался тоннель, который вел дальше, в толщу скалы. Ручей тек из тоннеля, падал с карниза, образуя небольшой водопад и два маленьких озерца внизу, после чего вырывался наружу, в сад. В тоннеле, сбоку от стремительного ручья, была дорожка, достаточно широкая для двух человек. Присмотревшись, Росс увидел, что она выложена из сверкающих кристаллов, как, собственно, и весь тоннель.
— Не помню… Где-то читала.
Он ничего не сказал, только посмотрел на нее странно и долго, точно не поверил ей, догадался. Точно для него было вполне естественным, что она очень часто думает стихами…
Все это было видно прямо от входа, потому что пещеру озаряло неземное сияние. Свет шел откуда-то из глубины тоннеля, отражаясь в воде и кристаллах. Дорожка светилась особым, мерцающим блеском, так что невозможно было удержаться от искушения войти в тоннель и отыскать источник загадочного света. Поддавшихся искушению ждала смерть — Росс вспомнил, что читал об этом в переводе Лорен:
— Похоже на одно стихотворение Арагона, — сказал он. — «Мы еще сжимали друг друга в объятиях, когда воины Апокалипсиса пустились вскачь…»
Она вздрогнула — от точности этой строки, от того, что у нее так никогда не получится…
Хотя конкистадоры не могли переговариваться с Евами, священник понял, что в пещеру входить запрещено. Много дней все отдыхали от ужасов путешествия и наслаждались восхитительным садом. Но вскоре от безделья их охватило любопытство и жадность, и они решили узнать, что в той пещере. Они думали найти там нечто ценное. Золото.
И еще больше от этого слова — «объятия». Как будто они сейчас тоже были друг у друга в объятиях, а вернее, — их души обнимали друг друга, и откуда-то пришла мысль, что душам можно, и это даже хорошо, это нормально…
Когда она снова посмотрела на него, их взгляды встретились. То есть его взгляд как бы ждал ее взгляда, или это она снова себе нафантазировала?
Священник советовал им подчиниться воле хозяев, но командир был гордым человеком и подчинялся лишь своему королю. Той ночью конкистадоры вошли в пещеру. Там они увидели, что Евы плескались в озерах, которые наполнялись водой из сводчатого прохода в высокой задней стене пещеры. Из этого же прохода шел свет, так что все вокруг купалось в золотистом сиянии. Проход вместе с ручьем изгибался и уходил вверх, в глубь скалы. Казалось, он выложен сверкающими драгоценными камнями. Конкистадоры решили, что свет исходит из сокровищницы, и бросились туда, словно мотыльки, летящие на огонь.
Он смотрел странно, очень серьезно, точно пытался понять ее и себя. Понять их. Потому что, если души сливаются в объятиях, они становятся одним целым. Ее бросило в жар от этой мысли.
Когда конкистадоры приблизились, Евы испустили громкий вопль и встали у них на пути. Священник умолял своих спутников не ходить дальше, но те, оттолкнув его и Ев, двинулись вверх. Священник видел, как все они исчезли в проходе, и дальше долгое время ничего не происходило.
«Нет же, — попыталась она урезонить свое пылкое воображение. — Нет, я снова все придумываю! Что он может во мне увидеть? Разве я могу привлечь его внимание?»
А потом послышались крики. Ручей стал красным.
Ей даже захотелось встать, уйти отсюда как можно быстрее и домечтать дома, чтобы реальность не вторглась, не сломала ее воздушный замок… «Так уходи, — насмешливо посоветовала она самой себе. — Уходи. Твой воздушный замок, милая, слишком напоминает замок из песка… Посмотри на себя и на него… Ты гадкий утенок. Угловатый птенец».
Все, кто добрался до сада, числом двадцать один, вошли в проход, и ни один не вернулся. Все конкистадоры погибли. Тогда священник понял: Евы не охраняли проход — они пытались спасти их от того, что таится в нем. Этой ужасной ночью он понял: только человеку по силам превратить рай в ад.
* * *
Угловатый птенец, подумал он с нежностью, больше всего на свете опасаясь, что птенец сейчас взмахнет крылышками и улетит. Вверх. Туда, где сияет лестница, ведущая на небеса… Словно в ответ на его тайные мысли — «крейзи»… Насмешливые голоса, вкрапленные в мелодию «Пинк Флойд». Крейзи, крейзи, крейзи…
Кровавый тоннель упоминался и на последних страницах книги Фалькона, в переводе астрологического раздела, который оказался пока не по плечу Лорен. Там было сказано, что потом Фалькон сам прошел этим тоннелем и обнаружил «el origen» — «источник», который Торино называл словом «radix». Росс вытащил из рюкзака изорванную книгу и просмотрел нужные страницы, однако не нашел ничего, кроме по обыкновению туманных ссылок на некое «El Árbol de la Vida у de la Muerte» — «Древо жизни и смерти». Он достал компас: стрелка покружилась и указала на вход в тоннель.
Словно мир наступал на них. «Что мы сделали этому миру?» Стопроцентно он был уверен — она не читала этих строк нигде, никогда… Это было в ее голове. И деться некуда — человек, способный понять его, почувствовать, сломать стену, сидит сейчас перед ним. И в душе его такая смута, Боже ты мой, и зачем Ты, Господи, в ответ на мои молитвы послал ребенка? Пусть у этого ребенка такие умные глаза, умнее, чем у многих взрослых, но ведь она ребенок!
— Что там? — спросил он.
«Уходи!» — мысленно приказал он ей и сам испугался — вдруг она послушается? Вдруг она почувствует это — и уйдет?
— Не знаю. Один лишь отец Орландо видел el origen и вернулся живым.
Она сидела и смотрела ему в глаза, так просто, так естественно, так смело, что он понял: она вообще не умеет отводить взгляд. Она смотрит в глаза всем. И ему стало на минуту страшно за нее. Он-то знал, что большинство людей этого не любит. Когда кто-то смотрит им в глаза…
— Но в книге не сказано, что это. Говорится лишь, что от него идет чудодейственная сила сада и что путь к нему опасен.
Росс сгорал от желания во всем разобраться, но тут боковым зрением уловил, как что-то шевельнулось. Он посмотрел в ту сторону и обнаружил, что, кроме светящегося тоннеля, тут есть еще кое-что.
— Я сегодня в первый раз увидела Бога, — тихо сказала она. — Я никогда Его до этого не видела. То есть видела на репродукциях, но Он там был неживой… Как на фотографиях… А сегодня мне показалось, что Он смотрел на меня.
В дальнем, неосвещенном конце пещеры двигались белые фигуры. Он подошел ближе, и на него уставилось двуногое существо примерно четырех футов ростом, с кожей, белой как алебастр. У существа были две руки, вздутый живот, а на груди два бугорка, лишенные сосков. Лицо круглое, с большими симпатичными глазами, маленьким носом и большим ртом. На голове торчал пучок нитевидных наростов, украшенных цветами. Существо и Росс с увлечением разглядывали друг друга.
— Многое было дано отцу Орландо, — спокойно промолвила сестра Шанталь, — но вот рисовать он не особо умел.
Он ждал, что она скажет дальше, понимая, что все его слова сейчас окажутся лишними. Пока. Сейчас ей надо выговориться.
Это была «нимфа» со страниц манускрипта — одна из тех, кого отец Орландо называл «Евами», — хотя Росс представлял их себе совсем иначе. Ему доводилось слышать о моряках, принимавших ламантинов за русалок; возможно, это объясняло, как Орландо Фалькон ухитрился превратить эти существа в женщин.
— Я не могу понять, почему Его так не любят… Знаешь, мне показалось, что Он одинок. И Ему не хватает любви… Он-то сам смотрит на нас с любовью, и Его любовь огромна, безмерна, но ведь каждому хочется, чтобы его любили? Почему же люди так жестоки?
Теперь она ждала его слов, а он не знал, какие слова найти, чтобы объяснить ей, почему все это происходит. Но — осторожно, не раня ее.
Из темноты появлялось все больше этих созданий, но внимание Росса теперь было приковано к извивающимся змеевидным отросткам на потолке и задних стенах пещеры. Круглые щупальца, похожие на лианы, казалось, растут прямо из камня. Прожилки на них пульсировали, словно кровеносные сосуды, и все вместе выглядело причудливо и прекрасно: не то растение, не то зверь. На концах щупалец красовались стручки причудливой формы. Росс заметил, что некоторые нимфы прижимались к этим стручкам, а другие перешагивали через лианы. Они словно жили в каком-то странном симбиозе.
— Они просто ошибаются, — сказал он. — И потом, может быть, они просто ничего о Нем не знают?
— А это что? — спросил он. — Что за круглые отростки?
— А ты что-нибудь знаешь про Бога? Он пожал плечами:
— Они были тут, еще когда отец Орландо обнаружил сад. Встречаются повсюду.
— Ничего, кроме того, что Он говорил сам…
Сестра Шанталь вытащила из сумки фонарь, включила его и повела Росса в дальний конец пещеры. Та оказалась даже больше, чем казалось от входа — в глубь скалы уходил целый подземный лабиринт. Нимфы при их приближении либо исчезали в тоннелях, либо угрожающе шипели. Сестра Шанталь взяла в руку распятие и стала напевать короткий рефрен всего из двух нот. Нимфы тут же притихли и стали повторять за ней. Когда монахиня замолчала, оставив распятие висеть поверх блузы, присутствие гостей уже не пугало обитательниц пещеры.
Кинг поднялся. Нашел небольшую книгу — старую, на церковнославянском языке.
— Это их успокаивает, — сказала она.
Хотел протянуть ей, но вовремя сообразил, что вряд ли она сможет прочесть. Нашел нужную страницу и прочел:
При свете фонаря казалось, что круглые щупальца торчат отовсюду, как трубы в подвале большого здания. Направо вел проход, в который уходило несколько толстых отростков. Росс пошел вдоль них. Воздух становился все горячее, а впереди появились огненно-алые отсветы.
— Блаженны плачущие, яко тии утешатся… Блаженны алчущие, яко тии насытятся. Блаженны милостивые, яко тии помилованы будут.
— Росс, осторожней.
Ее глаза горели, она подалась вперед, жадно впитывая каждое слово, и почему-то ему показалось, что это ей сейчас было необходимо. Услышать именно эти слова, и — именно от него. Как будто Бог в самом деле выбрал его, доверил ему эту странную девочку, мысли которой похожи на стихи, и откуда-то она узнала, куда надо идти, к кому надо идти… «Я теперь отвечаю за нее, — подумал он с некоторым облегчением, — ибо теперь все становилось на свои места. Я просто должен помочь ей сделать первые шаги вверх… По лестнице».
Внезапно он словно налетел на раскаченную стену: проход обрывался крутым уступом. Далеко внизу бурлила магма, а к темным пещерам на другой стороне вел узенький обвалившийся мостик.
* * *
— Когда сюда заходил отец Орландо, мост был шире и еще не обрушился, — пояснила сестра Шанталь. — По его словам, это еще один выход наружу, на ту сторону хребта.
Она сидела, боясь шелохнуться. Лишнее движение могло помешать, она это знала, прекрасно знала. Стоило только шевельнуться — и все исчезнет, она снова окажется в пыльном, душном мире, а ей сейчас необходимо было быть там. Он читал ей с самого начала: «В начале бе Слово, и Слово было Бог…» Эти слова были так не похожи на пустые и безликие фразы нравоучительных книг, которые обязывали ее читать в школе; они были живыми, наполненными дыханием правды, и самое странное было в том, что они никоим образом не соприкасались с нравственными постулатами «классиков марксизма». Они просто были совсем другими. И впервые за много лет — за все ее четырнадцать — ей в голову пришла мысль, что в непохожести нет ничего стыдного… Бог тоже не был похож на всех. Над Ним тоже потешались. Он не боялся этого смеха — напротив, это «народное ликование» не унижало, а возвышало Его. И самым странным было то, что она вдруг поняла: если Он захотел, чтобы Его слова она услышала именно от этого человека, значит, Он ему доверяет.
Росс подумал, что такой вариант сгодится лишь на случай, когда дела совсем уж плохи. По сравнению с этим проходом отравленные пещеры — легкая прогулка.
Потом она плакала — когда Кинг стал читать про Гефсиманский сад, про Моление о чаше. Ей было это понятно, но плакала она потому, что ничем не может Ему помочь. О, как бы ей хотелось оказаться там, рядом с Ним! Помочь Ему, хотя бы нарушить Его предсмертное одиночество…
Сестра Шанталь обернулась.
До самого конца она только молча плакала — Кинг даже остановился, перестал читать и вопросительно смотрел на нее.
— Пойдем обратно. Я тебе кое-что покажу — оно того стоит.
— Может быть… — начал он, но она мотнула головой и попросила продолжать.
Когда они вернулись, пять нимф купались в озерце прямо под струями водопада.
Потом, когда он закончил, они некоторое время молчали, боясь нарушить эту тишину, как будто в ней еще оставалось дыхание Бога. И он подумал, что теперь уже им никуда не деться друг от друга, потому что Евангелие их объединило и Бог — объединил.
А она подумала, что теперь ей не страшно, потому что он-то рядом с ней, и она совсем перестанет бояться, потому что… Если они встретились, этого захотел Бог. Она вспомнила на минуту Его глаза, снова окунулась в море любви, доброты и света, и ей стало хорошо и спокойно. Несмотря на враждебность мира, окружающего их. Она даже не обратила внимания, что где-то далеко, как ей показалось, зарычал зверь. Да ведь ей и в самом деле — просто показалось…
Монахиня повела его наверх, к входу в тоннель, и наклонилась к воде. Она опустила ладонь в стремительный поток, словно старатель, который промывает в лотке золотоносную породу, а потом вытащила ее и поднесла к лицу Росса.
Это поезд, где-то далеко. Это только поезд…
— Вот что вылечит Лорен. За этим мы сюда и пришли.
Дверь скрипнула, и кончилась магия… Мышка с тоской подумала, что ей хотелось бы невозможного. Чтобы этот разговор — молчаливый, иногда лишь взглядами — длился вечно. Но дверь скрипнула, и они оба вздрогнули, обернулись, вырванные из запредельного мира, где, казалось бы, остановленное мгновение возможно.
ГЛАВА 53
На пороге стояла Ирина, и рядом с ней высилась долговязая фигура очкарика Майка, а еще был третий, кого Мышка не знала, очень похожий на Кинга, только волосы, доходящие до плеч, темные. А глаза — карие. Да и в чертах лица напрочь отсутствовала та мягкость, которая была у Кинга. Наоборот, глаза нового знакомца отличались одновременно серьезностью и легкой иронией, а в данный момент он просто рассматривал Мышку, и она подумала — глаза, переполненные любопытством.
На ладони монахини лежала горсть маленьких светящихся кристалликов. Они были больше микроскопических точек в воде, которую они пили, но меньше, чем осколки на дне озера. Монахиня пошевелила рукой, и кристаллы стали переливаться разными цветами.
— Привет, — бросила Ирина.
— Только кристаллы можно выносить за пределы сада. Правда, эти — слишком мелкие, их сила быстро рассеется. Чтобы целебные свойства сохранились, они должны быть не меньше определенного размера. Потом кристалл можно и расколоть, но изначально он должен быть достаточно велик.
Мышке показалось, что она немного раздражена, во всяком случае, на Мышку демонстративно не смотрела. Просто прошла на кухню и стала вытаскивать из сумки продукты.
— И где мне взять достаточно большой кристалл? Достать со дна озера?
Майк тоже поздоровался — в отличие от Ирины, тепло и как бы обрадовавшись Мышкиному появлению на этой кухне. А третий продолжал ее рассматривать.
— Нет, те кристаллы на самом деле куда меньше. Просто кажутся большими сквозь толщу воды.
— Кинг, ты усыновил девочку? — наконец поинтересовался он.
Сестра Шанталь снова опустила руку в ручей, достала большой обломок, отколовшийся от облицовки тоннеля, и протянула Россу.
Едва заметно усмехнувшись, Кинг обернулся к нему и спокойно переспросил:
Тот смотрел как зачарованный. Кристалл был прекрасен: то прозрачный, то матовый, и сиял, стоило чуть повернуть его в руке. Россу казалось, что он чувствует силу.
— А ты бы хотел, чтобы я усыновил мальчика?
Несмотря на эту пикировку, Мышка заметила, что они относятся друг к другу очень тепло, как братья, — только вот кто из них играет роль старшего брата, было понять трудно.
— Вы уверены, что это вылечит Лорен?
— Можно было двоих, — парировал его друг. Или — все-таки брат? Их сходство, безусловно, бросалось в глаза. А взаимоотношения все больше напоминали братские…
Сестра Шанталь на секунду замешкалась, взглянув в глубь тоннеля.
— Мальчиков?
— Да. Если не раскалывать кристалл, пока не потребуется, то он сохранит большую часть силы.
— Девочку и мальчика… Одну уже ты усыновил. Не выбрасывать же теперь ребенка на улицу…
— Его бы на анализ.
Обычно Мышку жутко злило, когда кто-нибудь называл ее ребенком. Но теперь — она и сама удивилась этому — нисколько не задело, а даже напротив. Мягкая интонация, прозвучавшая в голосе нового знакомого, обволакивала ее и обещала защиту. Ей почему-то захотелось, чтобы этот человек стал и ей братом.
Монахиня виновато улыбнулась.
— Кстати, меня зовут Бейз, — представился он.
— Для меня важнее всего исполнить клятву, но пару лет назад я анонимно отправила образец в лабораторию в Женеве. Мечтала избавиться от этой ноши. Мне хотелось, чтобы кристалл синтезировали — тогда сад был бы уже не нужен, а вместе с садом и я.
— Меня Мышка, — улыбнулась она.
— И что выяснили?
— Хорошее имя…
— Если верить отчету, у него повышенный, но не опасный уровень радиоактивности, а еще в нем есть нужные элементы для синтеза всех жизненно необходимых аминокислот, в том числе фосфор — случай довольно редкий. Больше ничего необычного не нашли, никаких намеков на лечебный эффект. В лаборатории воспроизвели кристалл в точности, воссоздали каждый ингредиент, но чудесных свойств в нем не оказалось. Та искра, за счет которой компоненты обретают живительную силу — ее вам всем довелось испытать, — не подвластна их приборам. — Она указала на кристалл в руке Росса. — Это сработает. Отвези его домой, измельчи сколько потребуется, раствори и дай выпить Лорен. Мне нравится добавлять в чай со сгущенкой. — Она улыбнулась. — Правда, я сладкоежка.
— У вас тоже ничего себе…
— Вы пробовали?
— А мы живем по принципу первобытному, — сказал он, усаживаясь в кресло возле окна. — Знаешь, как жили наши пращуры? Прятали свои имена под прозвищами… Существовало поверье, что, если недоброжелатели узнают твое настоящее имя, будут обладать властью над твоей душой…
Она впилась пальцами в распятие.
— Я же не недоброжелатель.
— В этом вся моя жизнь. Как, по-твоему, мне удалось стоять на страже так долго? Очень-очень долго…
— Мышка, — внезапно повернулась к ней Ирина, — помоги разгрузить эту чертову сумку. А то от наших рыцарей помощи не дождешься.
Впервые с момента их встречи сестра Шанталь не стала замыкаться в себе, и в ее глазах Росс увидел ничем не прикрытые боль и одиночество. Теперь он понял всю глубину ее привязанности к саду и все величие принесенной ею жертвы. Он содрогнулся.
Мышка кивнула — она была рада тому, что лед в Ирининых глазах растаял.
— Так, значит, других Хранителей не было? Только вы?
— Ты все время думаешь о бренном, — подал голос Майк. — Нельзя требовать от других такого же безрассудства…
— Да, только я. Я была той юной монахиней, которая ухаживала за Орландо Фальконом. Я была его сообщником, который спрятал Книгу Дьявола. Меня он попросил забрать все вещи, в том числе книгу с подсказками, и защищать сад.
— Ага, конечно, — саркастически хмыкнула Ирина. — Вот когда ты появишься на кухне с вопросом, есть ли у нас что-нибудь пожрать, я тут же напомню тебе, что думать о бренном не стоит… И посмотрю на твою физиономию.
— Но почему?
Они вдвоем быстро выложили продукты в холодильник — Мышка отметила, что в основном это были банки с кабачковой икрой, и ужасно удивилась этому обстоятельству, но потом поняла — это просто самое дешевое. И вообще — самое распространенное… В это время Бейз ссыпал в ящик картошку, продолжая при этом бросать на Мышку вопросительные взгляды. Ей даже показался странным этот повышенный интерес к ее персоне. Майк и Ирина отнеслись к ее явлению в этой квартире куда более равнодушно.
— Что «почему»?
— Почему вы ему помогли? Почему дали клятву?
И отчего-то ее не оставляло ощущение, что Бейз хочет сказать ей что-то, и ждет, когда они останутся вдвоем, потому что при всех этот разговор состояться не может. Мышка одновременно и боялась, и хотела этого разговора. Хотя бы потому, что он мог помочь ей понять этих странных людей. Еще более не похожих на остальных, нормальных, людей, чем сама Мышка…
* * *
— Потому что я любила его. Я любила его сильнее, чем церковь, сильнее, чем собственную жизнь. — Она тряхнула головой. — Я любила его сильнее, чем боялась смерти. Он убедил меня дать клятву, что я буду охранять сад до тех пор, пока кто-нибудь не расшифрует манускрипт и не докажет, что достоин такого дара. Я и представить не могла, сколько придется ждать. — Она погладила распятие. — Он дал мне этот крест и сказал, что когда ноша покажется слишком тяжелой, крест дарует мне утешение. — Сестра Шанталь замолчала, словно сбившись с мысли. — Прежде чем его сожгли, он тоже поклялся мне.
Разговор действительно состоялся — после ужина. Как и предполагала Мышка, на ужин они с Ириной приготовили жареную картошку, приятным дополнением к которой послужила та самая кабачковая икра. И ничего вкуснее Мышка в жизни не ела!
А потом она вызвалась помыть посуду, потому что это как бы делало ее членом этой «семьи», и Бейз предложил ей помочь.
— В чем?
Вот тогда-то они и поговорили.