Перед тем, как встретиться с Фуруйя, Арран прочесал имевшиеся у него досье. Проведенное расследование показало, что Фуруйя был отнюдь не случайным курьером, а являлся активным членом японской “Красной армии”, участвовавшим в январе того же года в подрыве нефтеочистительного завода в Сингапуре, принадлежавшего компании “Шелл”. С помощью японского посла в Париже криптографы “раскололи” шифры, найденные в его бумагах, и выяснили, что они содержат детально разработанные планы нападений на японские посольства и различные компании в семи европейских городах. Одно из посланий, написанное на рисовой бумаге, выглядело внешне совсем безобидно:



“Маленькая мисс Полная Луна!
Я умираю от любви к тебе.
Позволь мне снова обнять твое прекрасное тело.
Твой раб Сузуки”.



Предметом страсти Фуруйя оказалась Марика Ямамото, также входившая в Японскую Красную армию, которая работала продавщицей в одном из роскошных бутиков на авеню де ла Опера, обслуживавшем японских туристов.

Несмотря на то, что Арран засыпал его градом вопросов, Фуруйя продолжал хранить молчание. Однако его записная книжка оказалась более красноречивой. Она позволила ДСТ арестовать тридцать членов и сторонников “Красной армии”. Министерство внутренних дел Франции объявило, что все сторонники “Красной армии” в Париже арестованы, не упомянув о том, что один из них, француз по национальности, являлся членом коммунистической партии и занимался подделкой паспортов для японцев. Несмотря на возмущение ДСТ, он был выпущен по распоряжению министра внутренних дел князя Мишеля Понятовского, потомка последнего польского короля, известного своими правыми убеждениями. С Фуруйей тоже обошлись чрезвычайно мягко: он был обвинен лишь в хранении трех фальшивых паспортов и поддельных денег и приговорен лишь к нескольким месяцам тюремного заключения.

Понятовскому, прославившемуся своими “ударными” рейдами, с помощью которых полиция очищала парижское метро от наркоторговцев, не удалось оправдать свою репутацию бескомпромиссного борца с криминалом, и восемь членов Японской Красной армии были высланы по его приказу в нейтральную, но дружественную Швейцарию. Приняв сомнительный подарок, швейцарцы туг же переправили их в Западную Германию, которая не замедлила перебросить их через голландскую границу.

Через несколько дней боевики “Красной армии” нанесли удар по французскому посольству в Гааге. “Знаете, кто это сделал? Те самые ребята, которых вы выставили!” — заявил через несколько часов голландский полицейский представителю ДСТ.

План нападения на посольство был разработан за несколько недель до этого, и осуществившие его японцы входили в группу, с которой работали Мухарбал и Карлос. И тот, и другой участвовали в организации нападения, предоставив необходимые средства, автоматы и гранаты. 3 сентября Карлос прибыл в Цюрих, чтобы еще раз обговорить детали с тремя боевиками “Красной армии”, высланными из Франции. Через неделю он еще раз посетил Цюрих вместе с Мухарбалом, чтобы передать японцам 4000 франков на покрытие их расходов.

В соответствии с планом японцы должны были захватить французского посла и прорваться в посольство. Однако они опаздали, и Карлосу пришлось уносить ноги, поскольку охрана близлежащего американского посольства стала проявлять к нему интерес. Через полчаса он услышал завывание полицейских сирен и увидел людей, бежавших по направлению к посольству Франции. “Я подошел поближе, чтобы посмотреть, что происходит. Из посольства донеслись звуки выстрелов. В тот же момент я увидел, как из посольства выходит женщина в полицейской форме. Она была ранена. Я постоял еще некоторое время вместе с другими зеваками, пока не появилась полиция. Я позвонил в приемную посольства из телефонной будки, но полиция уже перерезала провода. Так что же там произошло:^{103}

Группа из трех террористов, прибывшая к французскому посольству слишком поздно, чтобы встретиться с Карлосом, захватила автомобиль посла, в котором кроме шофера никого не было. Под угрозой оружия они заставили его провести их в кабинет посла. Когда в происходящее вмешался находившийся поблизости полицейский патруль, началась перестрелка. Руководитель группы был ранен в руку. Два офицера полиции тоже получили ранения. Но японцы сумели избавиться от полиции и захватили посла, бывшего бойца Сопротивления, графа Жака Сенара вместе еще с десятью заложниками. В письме, выброшенном через окно, японцы потребовали освобождения находившегося во французской тюрьме Фуруйи и самолета “Боинг-707” с экипажем на борту. Японцы заявили, что все заложники будут находиться в кабинете посла, и отказались принять химический туалет, предложенный голландскими властями. Поскольку все были вынуждены пользоваться одной корзиной для бумаг, которая неопорожненной оставалась в помещении, царившая вонь делала положение людей невыносимым.

Когда Карлос вылетал в пятницу в Париж, закованный в наручники Фуруйя уже двигался ему навстречу. “Решение было принято немедленно, — признавал Пьер Оттавиоли из элитной группы криминальной бригады, принимавшей участие в переговорах. — Условием освобождения заложников было освобождение одного заключенного. А в посольстве было много людей”.^{104} Премьер-министр Жак Ширак приказал освободить Фуруйя из сверхнадежной тюрьмы Ла Сайте в Париже, и в сопровождении разговорчивого комиссара Брус-сара и его бригады по борьбе с терроризмом пленник вылетел в амстердамский аэропорт “Шипол”, где ему предстояло дожидаться конца переговоров.

Фуруйя вел себя уверенно и находился в прекрасном расположении духа. Перед посадкой в самолет, принадлежавший министерству юстиции, он довел до белого каления шефа полиции Жана Равиоли своим весельем. “Он не разговаривает. Он только смеется”, — пожаловался Паолини премьер-министру Жаку Шираку.

В своих мемуарах Бруссар пишет, что Паолини приказал ему принять участие в переговорах и приготовиться к захвату посольства вне зависимости от участия голландской стороны, поскольку дипломатическое представительство считается французской территорией. “С другой стороны, вопреки тому, что писали позднее журналисты, я не получал приказа застрелить Фуруйю в случае, если террористы начнут убивать заложников! Способствуя утечке подобной информации, французские власти, возможно, хотели произвести впечатление на противника…”^{105}

На самом деле такой приказ был. В тот же вечер один из членов ДСТ, безуспешно возражавший против высылки боевиков Японской Красной армии, написал Понятовскому рапорт о захвате посольства. Незадачливый чиновник был затребован к начальству прямо из ресторана, расположенного напротив министерства внутренних дел. Он застал министра в кабинете с сигарой в одной руке и бокалом бренди в другой за перевариванием жареного цыпленка, остатки которого еще не были убраны с его величественного стола. Понятовский сообщил ему, что ДСТ отстранена от этого дела. “Если с послом что-нибудь случится, комиссар Бруссар пристрелит Фуруйю”, — заявил министр. Понятовский был всецело за то, чтобы отпустить заключенного японца, особенно учитывая, что тому оставалось сидеть всего лишь три месяца. К тому же он опасался, что отказ выполнить требования японцев может повлечь за собой террористические акции на территории Франции. Выслав всех членов Японской Красной армии, глупо было оставлять у себя Фуруйю.

Кровожадный замысел министра всего лишь отражал мнение премьер-министра, о чем не мог догадываться чиновник из ДСТ. Когда через несколько дней Ширака попросили подтвердить сообщения, что он предупреждал похитителей о том, что их товарища ждет смерть, если хоть один заложник будет убит, он недвусмысленно ответил: “Когда мы становимся свидетелями такого примитивного проявления насилия, я склоняюсь к тому, чтобы уничтожать нарушителей спокойствия, которые в действительности не являются ни выразителями какой-либо философии, ни представителями какого-либо политического течения”.

Бруссар не ожидал, что ему придется так долго охранять молчаливого Фуруйю на взлетном поле опустевшего амстердамского аэропорта “Шипол”, на котором стоял лишь французский самолет в окружении голландских солдат и танков. Голландские власти, стремившиеся к тому, чтобы у японцев сложилось самое благоприятное впечатление об их стране, обеспечивали того газетами, горячей пищей и выпивкой. Французам же выдавался только сухой паек. По просьбе охраны Фуруйя любезно согласился заказывать несколько больше того, что был в состоянии съесть, чтобы охранники могли добавлять это к своему рациону. Впрочем, это не вызвало с их стороны особой благодарности. По инициативе Бруссара французы решили припугнуть Фуруйю, который время от времени связывался с посольством по радио. Инспектор достал свой “магнум-375” и приставил его к виску японца. “Если твои друзья убьют хотя бы одного заложника, ты станешь трупом. Понял?” Фуруйя не отреагировал на это заявление.^{106}

Переговоры тянулись более двух дней, в течение которых похитители отказывались от всякой пищи, опасаясь яда или снотворного. Смрад, царивший в кабинете посла Сенара, усугублялся запахом загноившейся раны одного из японцев. Се-нар мужественно подбадривал своих товарищей по несчастью, развлекая их карточными играми и стоически перенося все издевательства похитителей, которые, изрешетив фотографию президента Франции, висевшую над столом, начали стрелять, целясь послу между ног.

В Париже Карлос ломал себе голову над тем, каким образом он может помочь боевикам. Если бы он знал, что правительство Ширака готово согласиться на шантаж боевиков, он, возможно, отказался бы от тактики, к которой прибегали французские анархисты. Но он опасался, что Франция, отказавшись выслать террористам “Боинг”, будет стоять на своем и не освободит Фуруйю. К тому же он считал, что решимость японцев слабеет. “Я не понимаю, почему они не начали убивать заложников. Одного за другим”, — признавался он позже.^{107}

В воскресенье днем, вооружившись пистолетом и двумя осколочными гранатами US-M26, Карлос отправился в Сен-Жермен де Пре на левом берегу Сены — место, облюбованное парижскими интеллектуалами и художниками. В самом центре этого микрорайона под сенью массивной колокольни церкви Сен-Жермен ютилось кафе “Дё-Маго”, излюбленное место встречи интеллектуальной элиты, привлекавшее к себе любителей Оскара Уайльда, Эрнеста Хемингуэя и Жана-Поля Сартра. На противоположной стороне бульвара располагалась аптека Сен-Жермен, совмещавшая под одной крышей кафе, ресторан и комплекс бутиков, сверкающих стеклом и хромом и ведущих оживленную торговлю в то время, как большинство местных лавок было закрыто. Этот шикарный французский вариант американских аптек привлекал толпы стильной молодежи и принадлежал Марселю Блуштейну-Бланше, еврею по национальности и владельцу рекламной империи.

Карлос вошел в аптеку Сен-Жермен и поднялся в ресторан, расположенный на втором этаже. Облокотившись на медную балюстраду, он принялся разглядывать толпу, входящую и выходящую из бутиков. Затем он медленно и осторожно вытащил чеку из одной гранаты и бросил ее в толчею перед табачным киоском. Отскочив от мраморного покрытия, граната откатилась в сторону и остановилась около молодой пары, которая разглядывала пластинки. Карлос успел очутиться снаружи прежде, чем граната взорвалась, и сотни металлических осколков впились в тело молодого человека и его жены. Несмотря на тяжелые ранения и потерю двух пальцев, женщине, Ярушке Бенцо, удалось выжить. Ее муж скончался от потери крови.

Популярному певцу Жану-Жаку Дебу чудом удалось избежал ранения, когда он решил не стоять в длинной очереди за сигаретами. Он уже выходил на улицу, когда раздался взрыв: “В жуткой панике люди давили друг друга. Я видел маленького мальчика, лет, наверное, двенадцати — он с невероятным изумлением смотрел на свою левую руку, которой не было”. Официанты из ближайшей закусочной пытались накладывать грубые жгуты, используя салфетки и скатерти, чтобы остановить кровь. Во время взрыва было убито двое и ранено тридцать четыре человека.

Тем же вечером японцы, скрывавшиеся в здании посольства в Гааге, восторженно приветствовали эту акцию, хотя и не сразу связали ее с деятельностью своего сторонника. Этот взрыв, помеченный в записной книжке Мухарбала словами “японская операция”, оказался бессмысленным. Однако Карлос, через четыре дня улетевший в Лондон в одну из своих явочных квартир с перуанским паспортом под именем Карлоса Андреса Мартинеса Торреса, отказывался признавать это. Он утверждал, что именно его вмешательство заставило Францию отступить: “французское правительство испугалось общественного мнения”.^{108}

Французская разведка и полиция не увидели никакой связи между взрывом гранаты в Париже и осадой посольства, и переговоры продолжились в течение еще двух дней. Французы не только освободили Фуруйю, но также снабдили японцев “Боингом” и 300 000 долларами выкупа, поскольку опасались за жизнь заложников. Акция Карлоса не сыграла при этом никакой роли. Посол Сенар не смог сдержать слез от стыда за “капитуляцию”, которой завершилось 100-часовое испытание. На первом же заседании кабинета министров президент Франции Валери Жискар д’Эстен попытался придать героический оттенок исходу дела, заявив, что Франция “повела себя как великая держава и сумела защитить своих граждан”.

Лишь после того, как были проанализированы три гранаты, оставленные японцами в аэропорту “Шипол” перед отлетом в Дамаск, полиция установила связь между взрывом в аптеке и захватом посольства. Граната, брошенная в кафе, принадлежала тому же типу, и все четыре относились к партии из семидесяти пяти штук, похищенной в июне 1972 года с американской военной базы в Ниссау, в Западной Германии.

Через несколько недель после кропотливого восстановления, направленного прежде всего на уничтожение всех следов крови, битого стекла и металлических осколков, кафе и ресторан открылись снова. Среди завсегдатаев, хлынувших обратно, оказался и Карлос: позже полиция обнаружила записи, свидетельствующие о том, что он расплачивался по кредитной карточке за всякие мелочи, приобретенные им там четыре месяца спустя в январе 1975 года.^{109}

“После «японской операции» работать стало труднее, — вспоминал Карлос. — С этого момента для выполнения задания стало требоваться больше мужества, осторожности и умения”.^{110} Тем не менее, Карлос оставался вне поля зрения французской полиции. Британское особое подразделение знало о нем лишь то, что у него есть фальшивый паспорт. Для Хаддада и Народного фронта Карлос был чрезвычайно ценным агентом, и вскоре ему предоставилась возможность вызвать еще больший хаос.

Вначале Хаддад и Мухарбал планировали захватить самолет компании “Эль-Аль” в аэропорту “Орли” в декабре 1974 года. Но несанкционированная забастовка персонала “Эль-Аль” сорвала разработанный план, поскольку израильские самолеты перестали приземляться в этом аэропорту. Карлос, пониженный в должности до мойщика табло прибытия и убытия самолетов и схемы аэропорта, был вынужден заниматься этим в течение нескольких недель до окончания забастовки. Наконец, 13 января он и его западногерманский сообщник, рекомендованный ему Хаддадом, получили приказ приступить к акции.

Новым помощником Карлоса стал хрупкий, но самоуверенный двадцатисемилетний Иоганн Вайнрих, являвшийся совладельцем радикального книжного магазина во Франкфурте под названием “Красная звезда”. Семью годами ранее, в период обучения во Франкфуртском университете, Вайнрих и еще один юный радикал Уинфред Безе оргниэовывали протесты против войны во Вьетнаме, выводя на улицы тысячи студентов. Затем двое друзей создали Революционные ячейки, которые служили прикрытием для небольших независимых групп, утверждавших, что все правительства мира куплены американскими мультимиллионерами, и занимавшихся поджогами офисов американских компаний в западногерманских городах. Считается, что Карлос познакомился с Вайнрихом в палестинских лагерях боевиков.

Вскоре после полудня 13 января Карлос и Вайнрих припарковали арендованный белый “Пежо-304” седан к обочине внутренней дороги, соединявшей терминалы аэропорта “Орли”, там, откуда прекрасно просматривалась взлетная полоса западного комплекса, и стали поджидать прибытия самолета авиакомпании “Эль-Аль”. Карлос выбрал “Боинг-707”, следовавший из Тель-Авива в Нью-Йорк с промежуточной посадкой в Париже. Самолет имел на борту 136 пассажиров, в основном американских туристов, и семь человек экипажа. Когда самолет был уже на расстоянии ста с небольшим метров от земли, оба вышли из машины. С заднего сиденья они вытащили длинное сигарообразное оружие, покрытое до того момента оранжевым брезентом.

Это была базука российского производства РПГ-7, способная пробить танковую броню толщиной в тридцать сантиметров и отличавшаяся небольшими размерами и весом. Это было одно их тех немногих видов вооружения, которое палестинцы применяли против иорданских войск зимой 197О-го. В совершенно неподходящем для этого месте Вайнрих принялся устанавливать гранатомет на плече, стоя у белого ограждения, отделявшего дорогу от взлетной полосы аэродрома. Его ужимки и прищуренный взгляд, направленный в оптический прицел, привлекли внимание прохожих. Служащему, продававшему билеты авиакомпании “Люфтганза” в двадцати метрах от Вайнриха, такое поведение показалось странным, насторожило оно и охранника компании “Эль-Аль”, находившегося на ближайшей крыше. Потом базуку заметил офицер парижской полиции, стоявший на взлетной полосе.

Авиалайнер “Эль-Аль” находился примерно в 130 метрах, когда Вайнрих выстрелил из оружия, прицельная дальность которого равна 300 метрам. Однако реактивный снаряд прошел над кабиной пилота. Не дожидаясь результатов первого выстрела, Вайнрих наскоро посоветовался с Карлосом и перезарядил базуку. Первый снаряд попал в припаркованную машину, а затем влетел в пустую мастерскую по изготовлению “черных ящиков”. При этом он не взорвался. Через мгновение радио в кабине пилота “Эль-Аль” передало срочный приказ авиадиспетчеров всем самолетам на взлетном поле немедленно прекратить движение. Командир израильского самолета, бывший военный летчик с боевым опытом, не имел ни малейшего намерения его выполнять, так как понимал, что таким образом может стать легкой мишенью для нападающих, поэтому он начал резко набирать высоту.

Спеша сделать второй выстрел, Вайнрих забыл об отдаче, которая отбросила его назад, и стальное дуло базуки выбило ветровое стекло их машины. Реактивный снаряд пробил фюзеляж пустого югославского лайнера “DC-9” и вышел с другой стороны. Осколки металла легко ранили стюарда, полицейского и укладчика багажа, однако и этот снаряд не взорвался, врезавшись в пустые кухонные помещения.

Вайнрих и Карлос запрыгнули в машину и рванули прочь, бросив автоматический пистолет советского производства на обочине дороги. Через несколько километров они оставили “Пежо” на подъезде к кладбищу Тиэ, набросили чехол на базуку, оставшийся неиспользованным третий реактивный снаряд, две гранаты и еще один пистолет советского производства, которые лежали на заднем сиденье, после чего перебрались в другой арендованный автомобиль. Карлос во всем винил своего напарника: Вайнрих, объяснял он, “человек опытный и смелый, но в последний момент он сплоховал”.^{111} Некоторое время спустя кто-то позвонил в агентство “Рейтер” и приписал ответственность за нападение “группе Мохаммеда Будиа”. Сообщение заканчивалось словами: “В следующий раз мы не промахнемся”.

Через несколько часов аэропорт “Орли” был окружен плотным кольцом полиции, жандармерии и силами безопасности (CRS). Патрульные машины полиции сопровождали самолеты “Эль-Аль” от прибытия до отлета. Но это не охладило пыл боевиков Хаддада. “Мы должны предпринять еще одну попытку”, — заявил Мухарбал, и все (включая Вадди Фареса Радана, ливанца, утверждавшего позднее, что именно Карлос и Мухарбал стояли за новым терактом^{112}) согласились. Было выбрано новое место — обзорная площадка, открытая для публики. Карлос возражал против того, чтобы назначать акцию на воскресенье, опасаясь обилия народа. Однако его не послушали.

В пятницу, через четыре дня после первого нападения, Карлос прибыл в аэропорт, чтобы помочь трем палестинским боевикам, выбранным Мухарбалом, провести нечто вроде “генеральной репетиции”. Безоружная группа установила, что их будет отделять от цели очень небольшое расстояние. “Нам предстояло решить три проблемы, — вспоминал Карлос. — Для того чтобы скрыться, нам нужны были заложники. Такая операция могла привести к гибели нескольких ни в чем не повинных людей, а это не входило в наши планы. К тому же это могло представлять опасность для нас самих”.^{113} Через два дня, в воскресенье, Карлос и его команда вновь оказались в аэропорту. День стоял солнечный, и, как он и предсказывал, терраса и в самом деле была переполнена гуляющими с детьми.

Поскольку за неделю до этого Карлос и Вайнрих бросили свое оружие в “Пежо”, единственное, что Мухарбал смог организовать для них за столь короткий срок, была менее мощная базука типа РПГ-2. Она была спрятана в ближайшем к обзорной террасе туалете. Поскольку повсюду было полно народа, группе понадобилось больше, чем ожидалось, времени на то, чтобы ее достать. После чего, боясь опоздать, боевики бегом бросились на террасу. Заметивший их с более высокой террасы офицер службы безопасности тут же открыл огонь. Дело могло кончиться страшным кровопролитием, поскольку нападавшие успели смешаться с толпой зевак. К счастью, никто не пострадал, и пули разбили лишь стеклянное ограждение, шедшее по периметру террасы. Толпа заметалась в поисках укрытия, и один из палестинцев усугубил панику, открыв огонь в воздух и швырнув гранату. Другой вытащил базуку, которую он прятал под пальто, и прицелился в авиалайнер “Эль-Аль”.

Самолет, направлявшийся в Тель-Авив, с 222 пассажирами на борту находился уже на расстоянии 400 метров, что вдвое превышало предельную дальность стрельбы для базуки типа РПГ-2. Поэтому в течение нескольких секунд палестинец не мог решить, стрелять ему или нет. В этот момент его и сфотографировал любитель-фотограф, до этого снимавший самолеты. “Террорист двинулся ко мне, нацелив на меня базуку. Я был от него в трех шагах, — вспоминал он позднее. — Сердце у меня ушло в пятки. Но он пробежал мимо”.^{114}

Боевики (Карлос к этому времени уже улизнул) ворвались в здание и, паля из автоматов и швыряя гранаты, начали расчищать себе путь через зал ожидания, однако натолкнулись на патруль службы безопасности, который тут же открыл огонь. Пассажиры метались в поисках укрытия. В перестрелке восемь человек были серьезно ранены, включая офицера CRS, получившего пулю в живот. Однако палестинцам удалось сдержать натиск полиции, захватив заложников, которых они загнали в ближайшие туалеты. Лишь одному смельчаку удалось отбиться самому и отбить у них свою жену. Другая пожилая дама, исполнявшая приказы недостаточно быстро, получила пулю — к счастью, не задевшую ее и попавшую лишь в туфлю.

Всего боевики ухитрились захватить десять человек, включая беременную женщину, девочку четырех лет и священника. В первом ультиматуме, переданном из-под двери, они потребовали предоставления самолета с целью вылета за пределы Франции. Ультиматум был подписан уже знакомой полиции “группой Мохаммеда Будиа”. За время мучительного ожидания священник успел отпустить грехи всем заложникам. “В целом они вели себя очень вежливо; однако если бы переговоры закончились провалом, думаю, они так же вежливо отправили бы нас на тот свет”, — не без иронии заметил он позднее.^{115}

У французского правительства не было никакого желания проявлять твердость. После семнадцати часов переговоров, во время которых заложники вынуждены были стоять, оно сдалось и согласилось предоставить “Боинг-707”, который доставил палестинцев невредимыми в Багдад.^{116} Комиссар Оттавиоли из криминальной бригады, который был вызван в “Орли”, пришел в ярость от этой новой капитуляции: “Я был готов на все, чтобы их уничтожить. Я вызвал элитное подразделение жандармерии. Я до сих пор не понимаю, почему мы уступили. Можно было сделать массу разных вещей, чтобы выиграть время”.^{117}

После очередного провала Мухарбал и Карлос вылетели в Лондон в сопровождении нового соратника по движению Ганса Иоахима Кляйна. Судейский клерк из Франкфурта и член революционной ячейки, в которой его звали “Эскалопом” за пристрастие к свинине, длинноволосый Кляйн познакомился с Карлосом в Париже как раз накануне. “Я увидел парня, которого принял за мафиози. Именно так он выглядел. На нем был шелковый итальянский костюм, от него пахло парфюмерией, и он вел себя очень экзальтированно”, — говорил Кляйн о своем Новом знакомце.^{118}

Однако вскоре Кляйн изменил свое мнение и пришел в полный восторг, когда элегантный, уверенный в себе полиглот Карлос привел его на свой склад оружия, который Кляйн назвал “лавкой вооружений Джеймса Бонда”. Он демонстрировал его с таким спокойствием, словно показывал коллекцию марок. “Потом мне рассказали, как он учился в Москве и что он был единственным иностранцем, сражавшимся на стороне палестинцев в Иордании. В то время я был без ума от оружия, а когда я узнал обо всем, что сделал этот человек, я стал смотреть на него так, словно он был вторым Че Геварой. К тому же мне сказали, что Карлос был из богатой семьи и вполне мог вести другой образ жизни”.^{119}

В Лондоне Мухарбал собирался похитить посла Объединенных Арабских Эмиратов и получить за него выкуп в 40 млн. долларов. Но план сорвался после того, как через две недели наблюдений за посольством из Кенсингтон-Гардене, большей частью проведенных под дождем, выяснилось, что в посольстве не придерживаются сколько-нибудь твердого распорядка. “После всех этих событий мы решили полностью пересмотреть наши планы, учитывая, что все эти операции, честно говоря, нельзя было назвать успешными”, — признавал Карлос.

К этому времени французская служба безопасности продолжала оставаться в полном неведении, кто такой Карлос, уже не говоря о том, что она не соотносила его имя ни со взрывами редакций газет, ни с терактом в аптеке Сен-Жермен, ни с акциями в аэропорту “Орли”. “Для нас Карлос просто не существовал. Лишь в июне 1975 года мы выяснили, кто он такой, и попытались его выследить”, — признавался бывший руководитель службы французской контрразведки.

4. ТАЙНЫ И ЛОЖЬ

Я не профессиональный убийца. Убить человека, который смотрит тебе в глаза, очень непросто. Карлос в интервью журналу “Аль Ватан аль Араби”.


Даже после захвата заложников во французском посольстве в Гааге и взрыва гранаты в аптеке Сен-Жермен французская служба контрразведки продолжала уделять очень мало внимания борьбе с террором. Считалось, что с этим вполне может справиться одна подкомиссия со штатом, насчитывавшим не более двадцати человек. Марсель Шале, назначенный главой ДСТ в 1975 году, выражал общее мнение, когда утверждал, что контртеррористическая деятельность “относительно незначительна по сравнению с основной задачей ДСТ, а именно вопросами контрразведки”.^{120}

Поэтому неудивительно, что штаб ДСТ не обратил никакого внимания на арест, осуществленный в Бейруте 7 июня 1975 года.

Задержанным оказался элегантно одетый Мухарбал, который в очередной раз приехал в штаб-квартиру Народного фронта. Ливанская криминальная полиция, действуя, похоже, по наводке, арестовала его в тот момент, когда он собирался сесть на самолет, чтобы вернуться в Париж. Ошеломленные обнаруженными в его кейсе записями, которые совершенно очевидно содержали детально разработанные планы нападений и убийств, а также найденными там же фальшивыми паспортами и наличными суммами, полицейские обратились к французам за помощью. Человек, к которому они обратились, был Жан-Поль Морье, бывший офицер ДСТ, посланный в Бейрут для обучения ливанских подразделений по борьбе со шпионажем. Морье был больше всего обеспокоен физическим состоянием Мухарбала после ночного допроса. В свое время он возглавлял контртеррористический отдел ДСТ и был знаком с жесткими методами ливанских следователей. “Мы его и пальцем не тронули”, — ответили ему.^{121}

Полиция Бейрута знала о Мухарбале только то, что он был ливанским христианином из хорошей семьи, успешно занимался оформлением интерьеров и являлся членом Сирийской народной партии, целью которой было создание “Великой Сирии”, включавшей в себя Ливан. Заметки, найденные у Мухарбала, были весьма интригующими. Они содержали подробное описание распорядков дня известных лиц в Париже и Лондоне — таких, например, как министр внутренних дел Франции князь Понятовский, посол Израиля в Париже и председатель совета директоров компании “Маркс и Спенсер”. По совету Морье полиция разработала новый план допроса.

Обработка Мухарбала продолжалась в течение двух дней. Следователи и Морье, которого держали в курсе происходящего, выяснили, что он возглавляет парижскую группу и работает на Джорджа Хабаша. Однако в полный тупик их поставило имя некоего Нуреддина, с которым, по словам Мухарбала, он должен был встретиться в Париже. А как его полное имя? — спросили следователи. Мухарбал ответил, что не знает. Что он может еще сказать о нем? Ничего. Он — мой исполнитель. Убийца, вот и все.

Откровения Мухарбала стоили того, чтобы их передать в Париж. Морье и глава местного отдела французской контрразведки засели во французском посольстве и начали передавать шифрованные радиограммы с описанием всех сведений, полученных от Мухарбала, включая адреса, подробности, обнаруженные в его записной книжке, и номера изъятых у него паспортов. С соблюдением строжайших мер предосторожности отчет посылался серией коротких сообщений с последующим ожиданием подтверждения о получении каждого из Парижа. Оба приговорили полную бутылку виски, пытаясь скрасить это скучное занятие.

Ливанским следователям стало ясно, что больше им ничего не удастся добиться от Мухарбала, и, посоветовавшись с Морье, они решили отпустить его и посадить на парижский самолет. К несчастью для французской контрразведки, готовность к взаимодействию у ливанцев распространялась не только на западные спецслужбы. Во имя совместной борьбы арабской нации за права палестинцев контрразведка Ливана тесно взаимодействовала также с группами боевиков, ведущих войну с Израилем. Народный фронт, быстро узнавший об аресте Мухарбала, запросил главу департамента криминальных расследований полковника Антуана Дада о подробностях происшедшего. Сведения, разглашенные полковником, вполне объясняют тот факт, что уже в четверг, 12 июня, Карлос знал об аресте Мухарбала.

В тот же четверг, вечером, Карлос позвонил своей хорошенькой колумбийке Ампаро из одного парижского кафе. Их любовная связь оборвалась в декабре, когда Ампаро, выяснив, что Карлос ухаживал и за другими женщинами, выгнала его из своей квартиры. Теперь по телефону Карлос просил ее о небольшой услуге. Он сказал, что ждет возвращения в Париж своего начальника, после чего он сможет продолжить свою революционную борьбу. Однако тот был арестован в Бейруте, и теперь Карлос опасается, что полиции станет известен его адрес на улице Тулье в Латинском квартале, где спрятана часть оружия. Поэтому не согласится ли Ампаро, чтобы он перенес это оружие к ней домой, на улицу Амели возле Эйфелевой башни? Поскольку ее адрес никому не известен, она будет в полной безопасности. Она мгновенно согласилась: “Я совершенно искренне считала, что просто оказываю услугу человеку, который мне нравился”.^{122}

Когда на следующий день она вернулась домой с работы — она нашла работу в отделении Банка Ллойда неподалеку от здания Оперы, — то увидела, что Карлос, у которого сохранился ключ от ее квартиры, уже перенес часть своих чемоданов к ней на второй этаж. Он еще раз зашел тем же вечером и принес еще более тяжелые сумки, которые позвякивали каждый раз, когда он случайно делал резкое движение. Не показав ей, что находилось внутри, он убрал все подальше на чердак.

* * *



ным лицом и черными волнистыми волосами, который нес его чемодан.

С помощью телеобъектива наблюдатели из ДСТ сделали два снимка этой пары и один — неизвестного спутника Му-харбала, когда, увлеченные разговором, те повернули на улицу Суффло и двинулись по направлению к Люксембургскому саду. На одной фотографии Мухарбал, еще более элегантный, чем обычно, несмотря на суровые испытания, постигшие его в Бейруте, что-то доказывает, рамахивая сигаретой. Его приятель внимательно слушает, оттопырив нижнюю губу, а полы расстегнутого пиджака раздувает ветер.

Человек из ДСТ, следивший за Мухарбалом, отметил его встречи с французской секретаршей Катериной Боннфой, и не более того. Бюджет ДСТ был скуден, а наблюдение за объектом обходилось дорого. Руководство ДСТ, с самого начала не сомневавшееся в том, что понапрасну тратит время на Мухар-бала, воспользовалось первым же поводом, чтобы прикрыть эту операцию. Через несколько дней после возвращения Му-харбала в Париж шифрованные сообщения, посылавшиеся на имя Морье через французское посольство в Бейруте, перестали поступать.

Слежка за Мухарбалом стала настолько нерегулярной, что 20 июня он сумел ускользнуть от ДСТ и перебраться в Великобританию. Правда, на следующий же день с помощью французов Специальная служба разыскала его и выслала обратно из Англии. В Кале он был с рук на руки передан региональному отделению Секретной полиции, занимающейся внутренней разведкой и более известной простым французам сотнями тысяч досье, которые она на них собирает. ДСТ было вынуждено униженно просить о передаче Мухарбала, мотивируя это необходимостью проведения допроса.

Оказавшись лицом к лицу с комиссаром Арраном в штаб-квартире ДСТ неподалеку от Елисейского дворца, Мухарбал начал играть в “кошки-мышки”. “У меня трое братьев и три сестры. Я занимаюсь живописью и выполняю декорационные работы”, — это все, что он заявил на первом допросе.^{123}Однако на следующий день он подтвердил, что среди тех, с кем он встречался в Париже в течение нескольких предыдущих дней, был и Нуреддин. Мухарбал добавил, что он передал Нуреддину 10 тысяч франков и письмо из Бейрута; от кого именно, он говорить отказался.

Наконец, на пятый день содержания под арестом, 27 июня, Арран пригрозил Мухарбалу, что посадит его в самолет и на следующий же день отправит в Бейрут. Измученный допросами, Мухарбал сдался. Он знал, что его откровения ливанской полиции очень скоро станут известны его палестинским хозяевам, и возвращение в Бейрут для него будет равносильно смерти. Он прохныкал, что боится смерти, и сдал Нуреддина. Этот человек, солгал он, — основной связной Народного фронта в Париже. Мария-Тереза Лара, выдумывал он далее, его венесуэльская любовница, может знать о нем больше. Она живет в Латинском квартале, снимая студию в доме 9 по улице Тулье. Однако Мухарбал ничего не сказал ДСТ о Нэнси Санчес Фалькон, которая снимала эту квартиру пополам с Марией-Терезой. Студентка факультета антропологии, Нэнси той зимой влюбилась в Карлоса, и ее квартира в течение некоторого времени служила ему оружейным складом.



шторы. А раскаленное пекло двора, к ярости соседей, измученных бесконечными шумными вечеринками, заполняли доносившиеся из нее раскаты смеха и звуки латиноамериканской музыки.

Карлос и три молодых венесуэльских студента — Лейма Паломарес, Эдгар Марино Мюллер и Луис Урданета Урбина — зашли туда в пять часов вечера, чтобы выпить за здоровье Нэнси, которая уезжала на летние каникулы в Венесуэлу. После нескольких рюмок Карлос проводил Нэнси до остановки такси на улицу Суффло. Не потрудившись проводить свою подружку до аэропорта, он помахал ей рукой и отправился купить бутылку виски “J&В,”чтобы продолжить веселье.

В отсутствие обеих девушек, снимавших эту квартиру (Мария-Тереза была в Марселе, откуда она отправлялась на каникулы в Алжир), Карлос играл роль хозяина. Общение с латиноамериканцами позволяло ему расширить круг своих сторонников не только за счет бывших и настоящих любовниц, но и включить в их число единомышленников мужского пола. Урданете при первом знакомстве в начале лета Карлос представился перуанцем; а при повторной встрече назвался аргентинцем, находчиво пояснив, что у него двойное гражданство. Студент социологического факультета счел его неглупым и довольно проницательным киноманом.^{124}

Квартирка на улице Тулье, украшенная плакатами, среди которых была знаменитая фотография Фиделя Кастро, а также череп с двумя скрещенными мечами над лозунгом “Una pelea cubana contro los demonios” (Куба воюете дьяволом), мало подходила Карлосу. Единственным робким намеком на личную жизнь в комнате, где спали обе девушки, служила штора, которую можно было задернуть вокруг кровати Нэнси. Однако квартира находилась в самом центре Парижа и была дешевой, платить за нее приходилось всего 650 франков в месяц. Карлос, который к этому времени уже прочно обосновался во французской столице, постоянно приставал к Нэнси с просьбами пустить его жить вместе с ними. Однако ее подруга настолько активно возражала против этого, что девушки даже перестали разговаривать друг с другом. У Карлоса здесь стояла своя походная кровать, на которой он время от времени оставался ночевать, а кроме того ему было выделено небольшое пространство в стенном шкафу, где он развешивал свою одежду, по большей части она была настолько роскошной, что выглядела в данных условиях совершенно неуместно: это был плащ с ярлыком Савиль Роу, галстуки от Нины Ричи, итальянские кожаные туфли, очки от Кристиана Диора и жилеты из чистого хлопка от Маркса и Спенсера.

Знакомясь с Карлосом, молодые люди прежде всего обращали внимание на его одежду. Анджела Армстронг, белокурая англичанка, работавшая секретаршей в научном институте Коллеж де Франс и подруга Нэнси, так описывает свое первое впечатление от встречи с Карлосом на улице Тулье:

“Я вошла в комнату, в которой было только одно большое кресло; в нем он и сидел. Он был довольно хорошо сложен, но все вокруг называли его «Еl Gordo», что означает «толстяк». Он вел себя как дома, чувствовал себя уверенно и одет был гораздо лучше большинства студентов — классический стиль, никаких джинсов и длинных волос. Думаю, он вел себя даже слишком самоуверенно”^{125}. Анжела знала, что он является любовником Нэнси и занимается торговлей коврами.

В квартире был лишь один изъян — в ней не было телефона. Поэтому Карлосу приходилось пользоваться близлежащими кафе, в связи с чем у него вечно отвисали карманы, набитые мелочью, необходимой для международных звонков. До того как Карлос прочно обосновался в квартире, друзья хозяев заходили туда без стука. Однако Карлос вставил в дверь глазок, и теперь гостям приходилось ждать, пока их впустят.

Карлос с раскрасневшимся от алкоголя лицом присоединился к вечеринке в тот момент, когда студенты под аккомпанемент кватры (четырехструнный инструмент, напоминающий гавайскую гитару) уже исполняли оживленную венесуэльскую песню. Однако его добродушие было обманчиво. Он уже знал, что Мухарбал был арестован ДСТ несколько дней тому назад, и опасался, что ливанец мог о нем рассказать.

* * *

Тем вечером комиссар Арран должен был встретиться со своей семьей в Тулузе, поэтому он очень спешил закончить дело Мухарбала перед его возможной высылкой на следующий день, в субботу. Откровения последнего не оставляли ему выбора, так что единственное, что он мог сделать, это нанести визит на улицу Тулье.

Время было позднее, и все водители давно уже разошлись по домам. Арран сел за руль первой же попавшейся машины, прихватив с собою двух инспекторов и арестованного. Инспекторами были Раймонд Ду, ветеран войны в Алжире, которого коллеги называли интеллектуальным пацифистом, и красавчик Жан Донатини, новичок из провинции Шампань, который только что вернулся с вечеринки, посвященной уходу одного из полицейских на пенсию. Ни у кого из них не было при себе служебного оружия, поскольку им не хотелось возвращаться обратно в управление, чтобы сдать его. Арран сдал его всего за два часа до этого, перед тем как идти на вечеринку.

Пока они ехали до Латинского квартала, разговорившийся Мухарбал подробно описал, как выглядит Нуреддин. Около половины девятого они добрались до улицы Тулье и еще некоторое время потратили на поиски парковки. Дело кончилось тем, что Арран поставил машину на некотором расстоянии от нужного им дома. Он вышел из машины и приказал Ду сопровождать его, а Донатини оставаться в машине и приглядывать за Мухарбалом.

Консьержа в доме номер 9, представлявшем собой целый лабиринт лестниц и коридоров, не было. Держась за латунные ограждения, Арран и Ду поднялись по крутой лестнице на второй этаж и перешли по металлическому мостику ко второму зданию, стоявшему в глубине и служившему когда-то помещением для прислуги. Лестница на третий этаж оказалась еще круче, кроме того она была очень темной. В поисках выключателя Арран случайно нажал на кнопку дверного звонка соседней квартиры. Дверь открыла молодая испанка по имени Инкарнасьон Карраско, которой пришлось для этого бросить своих гостей. “Прошу прощения, я ошибся”, — извинился Арран и двинулся дальше, не собираясь выслушивать жалобы испанки на ее шумных соседей.



был мощный автомат калибра 1.62 со скорострельностью восемь пуль в секунду.

Через несколько минут к ним заглянула приятельница и сообщила, что у дверей стоит полиция. Лейма вышла из ванной первой. Арран обратился к ней в очень агрессивном тоне, и она, выйдя из себя, попыталась выхватить у него из рук полицейский жетон. Друзья принялись их успокаивать.

Когда Арран попросил, чтобы все предъявили документы, Карлос подал ему свой паспорт.

— Среди ваших знакомых есть арабы? — спросил его Арран.

— Нет, я их ненавижу.

— А как вы объясните бейрутский штемпель в вашем паспорте?

— Любой может побывать в Бейруте в качестве туриста, — ответил Карлос. Поскольку он явно нервничал да еще пил, Арран обыскал его, но никакого оружия не нашел.

Ду вынул из кармана пиджака три фотографии и повернулся к Карлосу. На обратной стороне одного из снимков кто-то написал: “Мухарбал”, но Ду держал фотографию так, что этого нельзя было увидеть.

“Что вы делали 13 июня?” — спросил у Карлоса Ду. Карлос возразил, что он совсем не похож на высокого человека, изображенного на фотографии. К тому же он не знаком с ним и никогда не носил его чемодан. Поскольку Арран и Ду продолжали нажимать на него, переходя на повышенные тона, Карлос пригрозил, что обратится к своему послу, крикнув при этом: “Вы еще не знаете, кто мой отец!”

Однако избавиться от полицейских оказалось не так-то просто. Карлос предложил им виски. Арран согласился, и атмосфера несколько разрядилась. Лейма взяла Марино за руку и усадила рядом с собой на кровать, заявив, что будет петь и играть на кватре. Она запела, а Карлос извинился и ушел в ванную. Он закрыл за собой дверь и незаметно достал свой чемодан. Когда несколько минут спустя он вышел, чешский автоматический пистолет уже находился у него в заднем кармане брюк.

Аррана протесты Карлоса не убедили, и он попросил Ду привести Мухарбала. Пытаясь разрядить обстановку, он начал расспрашивать студентов об их политических взглядах. Те ответили, что придерживаются левого направления, но против насилия.

— Если вас не интересует политика, то чем же вы занимаетесь? — спросил Карлос.

— Я охраняю безопасность граждан, — ответил Арран.

— Понятно, ДСТ, — прошипел Карлос, указывая на него пальцем.

Донатини, которому до смерти надоело ждать, был рад приходу Ду. До этого момента его единственное развлечение заключалось в разглядывании фланирующей публики из-за окон душной машины. В самом начале одиннадцатого все трое пересекли пешеходный мостик над двором. Их приветствовала венесуэльская песенка “Барловенто”, доносившаяся из открытых окон квартиры:



Барловенто, Барловенто,
Серебром звенит там-там,
Негритянка с красной лентой
Приходи. Я буду там.



Они начали подниматься по узкой лестнице.

Донатини был изумлен, когда, войдя в квартиру, увидел комиссара Аррана со стаканом виски в руке. Рядом на кровати сидела какая-то юная особа, аккомпанировавшая себе на каком-то музыкальном инструменте. И лишь Карлос стоял в стороне, выпадая из общей атмосферы. Он приглаживал волосы в тот момент, когда Мухарбал вошел в комнату, и был поражен тем, как тот изменился. “Мишель был просто неузнаваем. Казалось, он впал в летаргию. Несомненно, это было следствием психологических или физических мучений, перенесенных им”.^{127}

Смущенный видом комиссара Аррана, пьющего вместе с Карлосом виски в подобной компании, Мухарбал попросил внимания. Ду спросил его, узнает ли он кого-нибудь из присутствующих. Ливанец поднял руку — он был так слаб, что не мог сдержать дрожь — и указал на Карлоса. Срывающимся от усталости голосом он подтвердил личность человека, которого до сих пор называл Нуреддином. “Вот он. Это тот человек, который нес мой чемодан”.

Карлос замер, а затем резко выкинул вперед руку с пистолетом. Лейма увидела лишь “огонь или вспышки”, которые ослепили ее.^{128} Она услышала сухой треск очереди, потом закрыла голову руками и упала на кровать.

Мухарбал рухнул. Его шея была пробита пулей, которая вошла ниже правого уха, задела позвоночник и вышла около левого уха. Карлос, по свидетельству одного из присутствующих, “палил как сумасшедший”.^{129} Однако в этом безумии была своя логика. Он уже понял, кто был старшим из трех офицеров ДСТ, и направил пистолет на комиссара Аррана, который стоял справа от него. Но когда Карлос нажал на курок, ветеран Второй мировой войны резко пригнулся. Пуля прошла по касательной, распоров могучую шею комиссара.

Арран, ударившись лицом о паркетный пол, сломал два зуба, но все еще оставался в сознании и слышал продолжающуюся стрельбу. Донатини, стоявший ближе других к Карлосу, был убит пулей, попавшей ему в верхнюю губу; выстрел был произведен с такого близкого расстояния, что все лицо Донатини оказалось обожженным порохом. Ду чуть не удалось увернуться, но он был ранен в правую руку. Сила удара развернула Ду, и Карлос выстрелил снова, пропоров ему щеку. Следующий выстрел пришелся в основание черепа. Ду и Донатини упали рядом, и их кровь, смешиваясь, начала впитываться в коврик на полу. Карлос действовал настолько быстро и с такой холодной расчетливостью, что никто даже не успел скрыться в коридоре, который находился в нескольких шагах. Тела лежали на расстоянии нескольких футов друг от друга.

Ниже этажом завершался ужин у Инкарнасьон Карраско. Она стояла у двери, провожая одного из гостей, когда две пули, пробив потолок, врезались в пол. Карраско увидела человека, который несся вниз по крутой лестнице, перепрыгивая сразу через четыре ступени.

Фотограф Оливье Мартель, живший на первом этаже и тоже уставший от раздававшегося сверху шума, услышав выстрелы, бросился к окну. Он увидел силуэт человека, который держал в руке длинноствольный пистолет. Человек перебежал через пешеходный мостик, настил которого затрещал под его весом, спрыгнул во двор и начал карабкаться по лесам, стоявшим у четырехметровой стены, которая отделяла один внутренний двор от другого.^{130} Еще через несколько мгновений раздался женский крик: “ Боже мой, что происходит?”

Карлос перелез через стену, открыл дверь, которая никогда не запиралась, и бросился бегом по коридору дома номер 11, по дороге запихивая пистолет в задний карман брюк. Оказавшись на улице, он заставил себя замедлить шаг и мысленно поблагодарил судьбу за внезапный перепад напряжения, который погрузил улицу Тулье во мрак, когда он проходил мимо вооруженного патруля полиции.

Студенты, оставшиеся в крохотной квартирке, наполненной едким пороховым дымом, были в ужасе. Марино, бросившийся на пол, когда началась стрельба, кинулся на улицу, крикнув Лейме, чтобы та следовала за ним. Лейма требовала, чтобы он вернулся и забрал ее сумку. Вместе с Урданетгой они выскочили на улицу и побежали к улице Суффло.

Они добежали почти до Люксембургского сада, когда Ур-данетта внезапно остановился и стал убеждать приятелей, что они не сделали ничего дурного, поэтому должны вернуться и помочь раненым. Перед домом Нэнси они натолкнулись на залитого кровью Аррана, который уже терял сознание. Студенты помогли ему забраться в такси, которое и доставило его в госпиталь Кошен. Из четырех жертв Карлоса в живых остался только он.

Врачи, вызванные Карраско, перевернули тела на спину, чтобы выяснить, могут ли они чем-нибудь помочь. Чуть позже появился комиссар Даниэль Марку, который осторожно обошел лужи крови, впитывавшиеся в ковер и паркет. Он осмотрел одежду убитых и выяснил, что у них не было при себе оружия.^{131} Мухарбал лежал в ногах двух офицеров контрразведки, его лицо и шея были залиты кровью, вытекавшей изо рта. Глаза и рот были широко раскрыты. Его опознали позднее, поскольку в момент осмотра при нем была найдена только пишущая ручка и восемьдесят франков.^{132} Ду и Донатини лежали рядом

“Мне довелось многое повидать на своем веку, но три трупа в одной комнате — это многовато”, — заметил Пьер Оттави-оли из отдела криминальных расследований.^{133} Пока судебная полиция снимала отпечатки пальцев, Оттавиоли пытался хоть что-то понять из тех показаний, которые давали трое перепуганных венесуэльцев. Однако они мало что знали о человеке, которого называли “Карлосом”, и никто из них не был знаком с убитым Мухарбалом.^{134}

В сопровождении помощника прокурора Оттавиоли уехал в госпиталь Кошен, чтобы допросить Аррана. Комиссар находился в отделении интенсивной терапии, где его готовили к операции. Однако он успел кое-что сказать своим посетителям. Он назвал имя Мухарбала, сказал, что тот был заключенным и что, войдя в квартиру, он опознал человека с пистолетом.^{135}

Сотни полицейских и жандармов оцепили улицу Тулье, обратившись с просьбой к жильцам не покидать свои квартиры. Консьержки брюзжали, что они не видели такого количества фликов с тех пор, как студенты Сорбонны разбирали мостовые в мае 1968 года.

* * *

Той же ночью настойчивый телефонный звонок разбудил Ампаро, спавшую в другой парижской квартире примерно в миле от места происшествия. Звонил Карлос, чтобы узнать, не может ли он зайти — но не для того, чтобы вновь раздувать пламя затухающей страсти, а для того, чтобы забрать кое-какие бумаги. Раздраженная столь поздним звонком, Ампаро сказала, чтобы он зашел позже, так как она спит. Если нужно, пусть зайдет поближе к утру. Она повесила трубку и механически взглянула на часы. Они показывали полночь.

Ранним утром Карлос разбудил еще одну свою подругу, Нидию, спавшую в это время в Лондоне. “Привет, любимая, это я, — сообщил он из телефонной будки. — Мне пришлось это сделать. Мухарбал оказался трусом, полиция схватила его, и он нас продал. Чтобы вырваться, мне пришлось стрелять. Другого пути не было. Надо было решать — он или я. Думаю, они убили бы меня, попадись я им в руки\".^{136}

На самом деле, до того, как Карлос совершил тройное убийство и одного ранил, полиция ничего на него не имела. Только теперь появились свидетели и улики. Если бы он спокойно сдался ДСТ, единственное, в чем бы его обвинили, это в незаконном владении оружием. Если же он хотел скрыться, то вполне достаточно было бы просто пригрозить пистолетом. Даже тот путь бегства, который он избрал, включая прыжок с пешеходного мостика во двор, был абсолютно нелеп. Гораздо разумнее было бы подняться на пятый этаж и проскользнуть по одному из коридоров, которые соединяют большинство старых парижских домов, что позволило бы ему скрыться незамеченным.

Карлос отпустил Ампаро только пять часов сна. Около пяти утра с пистолетом, засунутым за пояс, он открыл дверь ключом, который она когда-то ему дала. У него не было никакой уверенности в том, что Мухарбал не “засветил” и эту квартиру на улице Амеле, как он сделал с квартирой на улице Тулье. Но это уже не тревожило Карлоса. Даже не поздоровавшись, он включил свет, подошел к комоду, стоявшему рядом с кроватью, и вытащил с нижней полки бумажный пакет. Высыпав содержимое на стол, он нашел и положил в карман красный чилийский паспорт. Затем он вытащил еще один пакет и принялся копаться в нем. В спешке он ошибочно позвонил на Восточный вокзал, вместо Северного, чтобы узнать, когда отходит ближайший трансевропейский экспресс до Брюсселя.

Получив необходимые сведения, тот, кого Ампаро полюбила когда-то за галантность, соизволил, наконец, обратить на нее внимание. То, что он сказал, лишило ее последнего сна. Непрерывно поглядывая на часы, он рассказал ей, что убил своего шефа, потому что тот оказался предателем, а кроме того, ему пришлось убить трех полицейских (как он считал), и что теперь он вынужден уехать в Брюссель. Он попросил Ампаро соблюдать осторожность. Угрожающий тон, в котором был дан этот совет, заставил ее впервые почувствовать тревогу за Карлоса.

Он вытащил пистолет, достал обойму, перезарядил ее и снова поставил на место; после чего взял ручку, лист бумаги и стал писать. Это была наспех написанная по-испански записка, адресованная другой его, лондонской, подруге, Анжеле Отао-ле. Он адресовал ее в бар, где она работала, — “Бистро-17” в Квинсуэй. Подписавшись, он дважды подчеркнул свое имя:

“Дорогая Анжела!

Как ты знаешь, все очень серьезно. Я еле унес ноги. Сейчас собираюсь за границу. Я не звоню, потому что порвал карточку. Посылаю это письмо по двум адресам — в бистро и тебе домой на случай, если меня подводит память и я напутал с адресом; одно из этих двух посланий тебя найдет. Не звони моей подружке. Я уезжаю и не знаю, насколько, но надеюсь, что моего возвращения не придется ждать слишком долго. Что до “Малыша”, я отправил его в мир иной, потому что он оказался предателем.

Целую,

Карлос\".^{137}

Затем он позвонил Линде Эскобари, другу семьи, которая работала в Лондоне стюардессой, и попросил ее мужа переслать его матери в Венесуэлу следующий текст на испанском языке: “Я уезжаю в Азию”.^{138} Он еще раз посмотрел на часы. В шесть он поднялся, коротко попрощался с Ампаро и вышел вон.

Он не сразу отправился на Северный вокзал, но сначала побродил неподалеку перед тем, как снова рискнуть жизнью. Совершенно необъяснимым образом он спокойно вошел в здание, которое полиция должна была охранять бдительнее всего, — а именно в автобусный терминал компании Эр-Франс. Около восьми утра он случайно столкнулся с Анжелой Армстронг, английской секретаршей, которая покупала там билет на самолет. С ней была ее пятилетняя дочь, Нина. Карлос совершенно спокойно поздоровался с ней, а потом, взяв за плечи, завел ее и Нину в укромный уголок.

— Ты слышала сегодняшние новости? — спросил он ее по-английски.

— Нет.

Карлос резко перешел на испанский и разразился страстной бессвязной речью.

— Я прикончил трех полицейских и одного грязного араба, который предал меня. Я не люблю убивать. Но убиваю всех предателей. Напиши Нэнси, чтобы оставалась в Венесуэле, там с ней ничего не случится. Я уезжаю на Ближний Восток, чтобы отвезти кое-какие документы, а потом вернусь”.

После чего он исчез.

“Он или пьян, или рехнулся”, — подумала Армстронг. Но когда она проходила мимо газетного киоска на выходе их терминала, ее внимание привлекли заголовки: “Два полицейских убиты, один ранен. Двое убийц предположительно граждане Венесуэлы. Один из них также убит”, — ошибочно сообщала популярная ежедневная газета “Аврора” (редакцию которой Карлос пытался взорвать предыдущим летом), знакомя своих читателей с предварительной версией. И постепенно до нее начало доходить. И теперь фраза: “Я убиваю всех предателей” показалась ей скорее угрозой, чем откровением.^{139}





ты-пулеметы системы “Скорпион” — легкое оружие, славившееся гораздо большей дальнобойностью, чем обычные пистолеты. Кроме этого в сумках были обнаружены еще десять пистолетов, также в основном чешского производства, тридцать три обоймы, двадцать восемь гранат, пятнадцать шашек динамита, шесть килограммов пластиковой взрывчатки, детонаторы, тридцать запалов, а также три самодельные бомбы, готовые к употреблению.

Среди гранат из Восточной Европы находились два запала с маркировкой “UZRGM 08-73354” — точно такой же, как на осколках гранаты, найденных в аэропорту “Орли” после второй неудавшейся попытки нападения на самолет компании “Эль-Аль”. А маркировка М26 на ручной осколочной гранате свидетельствовала о том, что она идентична гранате, брошенной в аптеке Сен-Жермен, а также трем другим, оставленным членами группы Японской Красной армии после захвата французского посольства в Гааге.^{140}

Кроме взрывчатки, оружия и снаряжения Карлос хранил в квартире Ампаро “набор фальшивомонетчика” и список известных французских евреев и лиц, связанных с евреями, включавший в себя популярного политика и министра здравоохранения Симона Вейля, пережившего во время войны Аушвиц. Список Карлоса включал в себя и имя министра нефтяной промышленности Саудовской Аравии шейха Ахмеда Заки Ямани. Кроме этого там были обнаружены папки с планами расположения редакций трех парижских газет, взорванных предыдущим летом, и принадлежавшая Мухарбалу зеленая записная книжка, содержавшая подробные описания операций и перечень расходов за минувший год, вплоть до билета на обзорную галерею в аэропорту “Орли” стоимостью в два франка.

При тщательном обыске квартиры Ампаро среди вещей, принадлежащих Карлосу, ДСТ обнаружила четыре паспорта с его фотографиями. Однако у ДСТ не было ни малейшего представления о том, кто из четырех Карлосов является настоящим — Сенон Кларк, гражданин США, родившийся в Нью-Йорке 20 июня 1945j\\, Гленн X. Гебхард, также американец, родившийся в Нью-Йорке 1 августа 1950 г., Карлос Андрес Мартинес Торрес, перуанец, родившийся в Солтеро 4 мая 1947-го или, наконец, Ильич Рамирес Санчес, венесуэлец, родившийся 12 октября 1949 г. в Каракасе. И лишь гораздо позднее отпечатки пальцев, обнаруженные в квартире на улице Тулье, были идентифицированы с теми, что были присланы во Францию венесуэльскими властями.^{141}

“Я его люблю”, — заявила Ампаро в суде после предъявления ей обвинения в хранении оружия и взрывчатых веществ, а также в сотрудничестве с агентами иностранной державы — это обобщающее обвинение часто использовалось следователями отдела по борьбе с терроризмом. Однако она охотно описала следователю все подробности утреннего визита обезумевшего Карлоса.^{142}

Так зависимость Карлоса от женщин позволила полиции приблизиться к нему еще на один шаг. В Лондоне, в середине июня, когда Анжела Отаола и ее приятель Барри Вудхэмс передвигали мебель, они обнаружили два конверта с просроченным чилийским паспортом на имя Адольфо Хосе Мюллера Бернала и с международными водительскими правами, выданными в Кувейте, также с фотографией Карлоса, но выданными на другое имя. Там же находился список видных британских лиц, в основном еврейской национальности. Заинтересовавшись этими находками, Вудхэмс вскрыл дешевый замок на черной сумке, которую по просьбе Карлоса Анжела спрятала за шкафом за несколько месяцев до этого. В аккуратном пакете, лежавшем на самом верху сумки, находился чешский автоматический пистолет с глушителем и запасными обоймами. Вудхэмс не рискнул лезть дальше, опасаясь, что Карлос догадается о том, что он открывал сумку.

1 июня, через день после того, как ДСТ обнаружила оружейный склад в квартире Ампаро в Париже, Вудхэмс прочитал в “Гардиан” репортаж о событиях на улице Тулье. Это не могло не навести его на размышления о том, не являются ли убийца Карлос и его знакомый одним и тем же человеком. Как и Париж, Лондон изнемогал от жары, и в квартире было нестерпимо душно, когда он вернулся вечером домой. Кроме того в ней стоял тошнотворно-сладкий запах. Вудхэмс еще раз заглянул в сумку, оставленную Карлосом, и обнаружил в ней три пистолета со спиленными номерами: “браунинг” и два чешских, на один из которых был навинчен глушитель. Кроме того там находились две резиновые дубинки, боеприпасы, а также резиновые штемпели для подделки въездных виз в разные страны. Странный сладковатый запах исходил от упаковок с нитроглицерином, который был настолько чувствителен, что мог взорваться от щелчка выключателя.

Левацкие взгляды Вудхэма помешали ему прибегнуть к помощи полиции, поэтому он решил “обратиться к той прессе, которой мог доверять”. Но когда он позвонил в “Гардиан”, дежурный репортер заподозрил, что имеет дело с одним из бесчисленных шутников, которые ежедневно звонят в газеты. “Принесите сумку сюда”, — услышал Вудхэмс, после чего явился в отдел новостей с пистолетом и списком, обнаруженным в сумке.

Один из репортеров “Гардиан”, отправившийся с Вудхэм-сом к нему домой, заметил на книжной полке экземпляр триллера Фредерика Форсайта “День Шакала”, который он недавно прочитал. Так родилась новая кличка Карлоса — Шакал. И не важно, что герой романа был высоким светловолосым худым англичанином с холодным, как туман над проливом, взглядом серых глаз, не играло роли и то, что он не имел никакого отношения к палестинским экстремистам.

Хотел ли сам Карлос походить на убийцу из романа Форсайта? Много лет спустя Вудхэмс писал об этом в одной из газет: “Какая из версий наиболее точна? Был ли Шакал поклонником творчества Фредерика Форсайта? А может, что еще более невероятно, он сам стремился к получению этого прозвища? Думаю, что вторая версия неверна. Книга Форсайта, принадлежала не Карлосу, а мне, и именно я был поклонником его творчества”.^{143}

Пока Скотленд-Ярд, вызванный “Гардиан”, переворачивал квартиру вверх дном, Анжела Отаола курила сигарету и играла с полицейским шлемом, который был для нее непомерно велик. На вопрос об ее отношениях с Карлосом она ответила, что “Карлос — ее друг. Ну, теперь уже бывший друг”. Черная сумка была отправлена в судебную лабораторию министерства внутренних дел, где специалисты по взрывчатым веществам занялись анализом ее содержимого. Они обнаружили детонаторы, запалы для гранат, три полностью снаряженные ручные гранаты Миллса, находящиеся на вооружении британской армии, полукилограммовую плитку оранжевой глинообразной пластиковой взрывчатки “семтекс” чешского производства, три плитки другой взрывчатки предположительно шведского производства, две бухты запального шнура и русскую осколочную ручную гранату Ф-1.

И Барри Вудхэмс, и Анжела Отаола были арестованы. Барри освободили через три дня. А Анжеле пришлось провести в тюрьме целый год по обвинению в хранении оружия, после чего она была депортирована. Откровенияния Вудхэм-са полностью разрушили их отношения: “После ареста она не произнесла со мной ни слова”.^{144}

Анжела Отаола была не единственной женщиной, пострадавшей из-за Карлоса. Поплатились все, даже те, кто не стремился к общению с ним. После неожиданной встречи в автобусном терминале в Париже Анжела Армстронг была слишком напугана, чтобы писать своей подруге Нэнси, как ее просил Карлос. Она было обратилась с этой просьбой к своему приятелю в Лондоне, но тот тоже читал газеты и отказался ее выполнить. Опасаясь, что ее жизнь находится в опасности, Анжела Армстронг вылетела в Лондон и только через день поняла, что ей следовало обратиться в полицию. По возвращении в Париж она была арестована. Весь день ее держали в камере, а ночью вызывали на допросы. Когда она не выдержала напряжения и с ней началась истерика, один из следователей ударил ее по лицу. Ее освободили только через двадцать пять дней. Однако дороже всего знакомство с Карлосом обошлось Нидии Тобон. Следователи выяснили, что она была банкиром Карлоса и помогала ему пользоваться фальшивыми документами. И хотя свидетельств того, что она знала или подозревала о его террористической деятельности, обнаружено не было, Центральный уголовный суд в Лондоне приговорил ее к одному году тюремного заключения.^{145}

Сообщение “Гардиан” о том, что Карлос жил долгое время в Лондоне, всколыхнуло всю Британию. Испуганная Дэлия Фуэнтес, служащая венесуэльского консульства, знакомая с Карлосом, сообщила, что как-то вечером он явился к ней в дом, но она его не впустила, поскольку он выглядел очень грязным, что резко контрастировало с его обычной аккуратностью. Много лет спустя Карлос заметил, что это было обычной женской хитростью, тактическим ходом, с помощью которого Фуэнтес хотела вернуться на родину, чтобы продолжать преследовать бывшего венесуэльского посла, в которого она была влюблена.^{146} Однако сегодня очевидно, что после убийства в Париже Карлос отправился в Брюссель, а оттуда в Бейрут, чтобы изложить Хаддаду свою версию случившегося.^{147}

В это время в Бейруте, через день после совершения тройного убийства, глава отдела уголовных расследований полковник Дада вызвал к себе бывшего сотрудника ДСТ Жана-Поля Морье, который помогал допрашивать Мухарбала. В присутствии высших чинов департамента, облаченных в парадные мундиры, полковник мрачно сообщил о событиях в Париже и заверил Морье, что все сотрудники выражают ему глубокое сочувствие и готовы и впредь сотрудничать с Францией.

Народная партия Сирии, к которой принадлежал Мухарбал, не стала откладывать своих планов мести за убитого товарища. Не успел Морье вернуться домой, как стены его квартиры прошила пулеметная очередь, заставив его вместе с женой броситься на пол в поисках укрытия. Однако на Морье охотилась не только Народная партия Сирии. Карлос также жаждал реванша. “Полковник Дада сказал мне, что вернувшийся в Бейрут Карлос жаждет пристрелить меня”, — буднично вспоминал Морье позднее. Но ему повезло. “Палестинцы предупредили Карлоса, что, если он пойдет на это, Французская секретная служба придет в ярость и тогда многие погибнут. И один из руководителей Народного фронта освобождения Палестины Абу Айяд отправил его в столицу Ливии Триполи”.^{148}

Ввиду отсутствия какого-либо прогресса в расследовании, после того как на квартире Ампаро был найден арсенал оружия, Министерство внутренних дел Франции объявило 10 июля, что оно приняло решение о высылке из страны трех кубинских дипломатов, причастных к делу Карлоса, и его друзей из квартиры на улице Тулье. Министерство заявило, что первый секретарь посольства и два культурных атташе являлись агентами кубинской секретной службы (ДГИ), тесно сотрудничавшей с советским КГБ.

Министерство недвусмысленно намекнуло, что после убийства Карлосу было предоставлено убежище в кубинском посольстве. Официальные лица министерства внутренних дел, с одобрения князя Понятовского, распространили слухи, что ДГИ помогло Карлосу переправиться из Марселя в Алжир на грузовом судне, перевозившем фрукты, или способствовало его более Комфортабельному путешествию на автомобиле под защитой кубинского дипломатического паспорта в Восточную Германию, откуда он перелетел на Ближний Восток. Высылка за содействие терроризму производилась Францией впервые, до этого момента подобная мера применялась к дипломатам только за шпионаж. “Некоторые иностранные секретные службы, — возмущался Понятовский, — помогают международным террористическим организациям”. Пресса получила счастливую возможность поискать в деле Карлоса “руку Москвы”.

Проявив благоразумие, Куба немедленно отозвала Педро Лару Замору, второго секретаря кубинского посольства в Париже, который должен был покинуть Францию через месяц. Офицер ДГИ Замора был частым гостем Нэнси Санчес Фалькон в ее квартире на улице Тулье, где он любил поговорить о политике с ее друзьями и откуда нередко сопровождал ее на различные мероприятия, организуемые в культурном центре Дома Кубы.

Убийства на улице Тулье поставили ДСТ в крайне неловкое положение. Контрразведывательная служба совершила роковую ошибку, не оценив всю степень серьезности шифрованных сообщений, полученных из Бейрута. Показания Мухарбала содержали достаточное количество доказательств того, насколько он опасен и что на улице Тулье у него должен быть сообщник. Происшедшее побоище стало следствием недооценки Мухарбала и той небрежности, с которой было осуществлено посещение квартиры: три невооруженных офицера, отсутствие прикрытия, употребление алкоголя до и во время операции. Частично вину за это взял на себя Арран, официально признав, что счел Карлоса мелкой рыбешкой. Все последующие годы Арран вздрагивал каждый раз, когда в телевизионных программах упоминалось имя Карлоса. “Он думал только о том, как бы его выследить, и ни на минуту не забывал об этом, — говорил сын комиссара Аррана Жан-Ноэль. — Следить за каждым его шагом стало целью жизни моего отца.\"^{149}

В одной из самых ранних кампаний по дезинформации ДСТ подвигла газеты, расследовавшие это убийство, на дискуссии по вопросу, были ли вооружены офицеры ДСТ. В одной из статей сообщалось, что ДСТ не подтверждает и не отрицает тот факт, что жертвы Карлоса были безоружны, хотя последнее было установлено в первые же часы после совершения преступления. В рапорте, поданном первым офицером полиции, появившимся на месте происшествия, комиссаром Марку, говорилось, что никакого оружия у мертвых или рядом с ними обнаружено не было.^{150} Старший офицер ДСТ Филипп Паран, приехавший чуть позднее, подтвердил, что штатное оружие убитых полицейских оставалось в сейфе управления.^{151} “Это была техническая небрежность. Офицеры ДСТ не могли себе представить, что Карлос станет защищаться таким образом, поэтому они и не были вооружены”, — признался бывший президент Франции Валери Жискар д’Эс-тен.^{152} Следующий раз соль на раны ДСТ была посыпана тогда, когда прокурор в своем обвинительном акте по поводу убийств на улице Тулье высказал критическое замечание в адрес контрразведки за то, что ее офицеры отправились на подозрительную квартиру безоружными.

Новых унижений службе ДСТ удалось избежать, лишь запретив публикацию дальнейших свидетельств о том, насколько беззаботно было организовано посещение квартиры на улице Тулье. Аутопсия Донатини показала, что уровень алкоголя в крови составлял 1.45 грамма на литр, что официально характеризуется как “состояние легкого алкогольного опьянения”, которого, однако, вполне достаточно, чтобы воздействовать на зрение, замедлить реакцию и понизить уровень бдительности.^{153}Донатини не имел права идти на улицу Тулье ни при каких обстоятельствах. Но ДСТ засекретила результаты аутопсии.

В своих неуклюжих попытках спрятать концы в воду секретная служба пошла даже на подделку фотографии, изображавшей Карлоса и Мухарбала. Официально ДСТ утверждала, что ей был неизвестен адрес на улице Тулье до того момента, пока Мухарбал не назвал его за несколько часов до кровавой бойни. В действительности же в материалах судебного расследования содержатся два экземпляра фотографии, на одной из которых название улицы Суффло и номер дома (№ 20) затерты, что явно свидетельствует о попытке скрыть тот факт, что еще двумя днями ранее ДСТ довольно близко подобралась к Карлосу. В то же время в Бейрут на имя Морье было отправлено зашифрованное донесение о визите Мухарбала на улицу Тулье после его прибытия в Париж.

Однако искажением фактов занималась не только ДСТ. “Я не являюсь профессиональным убийцей”, — скромно заметил Карлос четыре года спустя, рассказывая об этих событиях. По его словам, он сначала выстрелил в офицеров ДСТ, а затем направил оружие на Мухарбала, который приближался к нему, закрыв лицо руками. “Наступил роковой момент. Но таковы правила игры — предатель обречен на смерть. Когда он оказался передо мной, я выстрелил ему между глаз. А когда он упал, я выстрелил еще раз в левый висок”.^{154} Вскрытие, однако, показало, что в Мухарбала была выпущена лишь одна пуля, прошившая его шею слева направо.^{155}

Когда через двадцать лет Карлосу показали фотографию, сделанную французской службой наблюдения — ту самую, о которой офицеры ДСТ спрашивали его в квартире на улице Тулье, — он снова заявил, что это не он. “Этот человек похож на ливанца, но это не он, потому что снимок сделан двадцать лет назад, а в то время он был еще ребенком. И это не я. Вы только взгляните — это же какое-то нечеловеческое лицо. Как будто на нем надета маска”, — начал юлить он.^{156}

Зато в отношении Мишеля Мухарбала, которого Карлос назвал руководителем военных операций Народного фронта в Европе, он оказался куда как более словоохотливым. Одновременно он заклеймил его как “предателя и тройного агента, работавшего и на израильский Моссад, и на французские секретные службы, возможно даже на ДСТ. Он погиб, находясь под защитой французской полиции”. Когда Карлоса спросили, был ли он в Париже в день убийства на улице Тулье, он ответил: “По прошествии двадцати лет трудно сказать, где я был в этот день, так как я объездил почти все страны мира”.^{157}

Не прошло и нескольких часов после смерти Мухарбала, как его палестинские хозяева уже объявили его “боевым товарищем, принимавшим участие в организации и осуществлении многих героических и смелых акций”, после чего следовал вывод: “Смерть товарища Мухарбала — это не конец, но лишь новый стимул к дальнейшей борьбе”. Однако из показаний Карлоса явствует, что поведение “товарища Мухарбала” вызывало у Народного фронта некоторую тревогу. “Парижская служба безопасности нашей организации заметила, что за Мухарбалом установлено наблюдение, что очень нас беспокоило, поскольку мы не могли определить, кто проявляет к нему интерес. Организация сообщила об этом Мухарбалу и попросила его носить с собой оружие или согласиться на сопровождение телохранителей. Его ответ был уклончив, и он отказался от защитных мер. Тогда ему предложили перевод в другое место, но он снова отказался. Ситуация становилась критической, предупредительных знаков было предостаточно. Однако он продолжал вести себя самым странным образом, что становилось подозрительным”.^{158}

Лишь по прошествии некоторого времени после смерти Мухарбала Народный фронт нашел объяснение его загадочному поведению. Согласно утверждениям Карлоса, Моссад предложил Мухарбалу поистине царский оклад в размере 40 000 франков в месяц. “Совершенно ясно, Народный фронт не мог получить реальных доказательств этого, однако мы пришли к этому выводу, сопоставив некоторые факты”, — позднее заявил Карлос.^{159} Бывший моссадовский “катца”, офицер израильской разведки Виктор Островский, писал, что Мухарбал был завербован еще в июне 1973 года и поставлял сведения о своем предшественнике Будиа, благодаря которым тот и был уничтожен группой коммандос “Гнев божий”.

Островский, бывший эксперт по оружию, решил написать книгу о своем четырехлетием пребывании в рядах Моссада потому, что хотел обличить “порочные идеалы, эгоистический прагматизм…жадность, похоть и абсолютное отсутствие уважения к человеческой жизни”, которые, по его словам, разъели эту организацию.^{160} Он также рассказывает о том, как парижский агент Орен Рифф, возглавивший впоследствии подготовку будущих разведчиков, завербовал Му-харбала в одной из лондонских гостиниц. Перечислив все известные ему сведения о ливанцах, Рифф якобы прямо заявил: “Я агент секретной службы Израиля, и мы готовы предложить вам кругленькую сумму. Мы хотим, чтобы вы работали на нас”. Мухарбал широко улыбнулся и ответил: “Чего же вы так долго ждали?” Согласно утверждениям Островского, Мухарбал согласился на сотрудничество не столько из-за денег, сколько из-за желания обеспечить себе безопасность с обеих сторон.

Народный фронт с радостью принял версию Карлоса. После бегства из Парижа он получил вотум доверия со стороны Бассама Абу-Шарифа, который публично назвал Карлоса “самым блестящим агентом и нашей основной силой на международной арене. Карлос недосягаем для полиции, которая за ним охотится. И мы можем не сомневаться, что вскоре его присутствие станет достаточно ощутимым. Он оправдает наши ожидания”.

5. ЖУТКАЯ ВЕЧЕРИНКА

Скажите им, что я из Венесуэлы и что меня зовут Карлос. Скажите им, что я — тот самый знаменитый Карлос. Они меня знают. (Карлос — посреднику во время налета на ОПЕК).


В глазах его палестинских хозяев Карлос достаточно проявил силу своего характера в Париже, убив представителя Народного фронта, отвечавшего за работу в Европе. И в Бейруте ему удалось убедить Хаддада в том, что Мухарбал был предателем. Его доводы, а также его дурная слава, как во Франции, так и в Великобритании сделавшая его объектом охоты всех спецслужб мира, заслуживали скорее похвал, нежели укоров.

Во время встреч в Бейруте и Адене в конце лета и начале осени 1975 года Хаддад обсуждал с Карлосом дальнейшие планы. До сих пор задача Карлоса заключалась лишь в создании персональной агентурной сети в Лондоне и Париже, члены которой были связаны с ним сложными личными отношениями и подчинялись только ему одному. Новое задание Хаддада подразумевало, что Карлосу потребуется нечто большее, чем подружки, так или иначе находящиеся с ним в любовных отношениях и готовые выполнять его поручения или прятать у себя его оружие. Теперь, с благословения Хаддада, Карлосу предстояло расширить круг своих действий.

Из всех европейских террористических групп Карлос лучше всего знал Революционные ячейки Западной Германии. Немцы помогли ему организовать первый теракт в аэропорту “Орли” и теперь согласились составить основу новой команды. Карлос обратился к своему другу Уилфриду Безе, одному из основателей Революционных ячеек. Они договорились, что Безе поставит обо всем в известность длинноволосого Ганса Иоахима Кляйна, того самого отставного судейского клерка, который ошибочно принял Карлоса за мафиози при первой встрече. В какой-то мере с помощью Революционных ячеек Кляйн пытался избавиться от своего прошлого; большую часть своей жизни он провел в убеждении, что его вечно пьяный отец, избивавший его в детстве, служил в войсках С С, а мать была еврейкой, пережившей ужасы концлагеря Равенсбрюк. В действительности же его отец был солдатом вермахта, воевавшим на страшном Восточном фронте в России, а мать никакого отношения к евреям не имела. Карлос доверял Кляйну после неудачной попытки похищения посла Объединенных Арабских Эмиратов в Лондоне, которую они предприняли несколькими месяцами ранее.

В ноябре, в лесу неподалеку от Франкфурта, в стороне от посторонних глаз, Безе ввел Кляйна в курс дела. Теперь наступила его очередь нанести сокрушительный удар в борьбе за свободу Палестины, сказал Бёзе. Фиддеинам, базировавшимся в Бейруте, грозила опасность, а преуспевающие арабские страны не желали принимать в этом никакого участия. Народный фронт должен был заставить производителей нефти из арабских стран, большинство из которых выступало за мир между Египтом и Израилем, перейти на сторону их палестинских братьев.

Когда Кляйн поинтересовался, как именно они собираются достичь этого, ответ Бёзе потряс его. Похитить всех государственных министров на очередной сессии Организации экспортеров нефти (ОПЕК), которая намечена на следующий месяц в Вене. Кляйн возразил, что штаб-квартира ОПЕК в австрийской столице наверняка надежно охраняется. Бёзе ответил, что боевики рассчитывают на помощь одной из стран — членов ОПЕК; подобная предварительная информация отсутствовала, когда Карлос помогал Японской Красной армии захватывать французское посольство в Гааге. Сам план был предельно прост: Карлос пройдет с группой боевиков в здание, захватит министров по делам нефти и потребует выкуп, который поможет Палестинскому движению сопротивления. После получения выкупа двух министров — шейха Ямани из Саудовской Аравии и Джамшида Амузегара из Ирана — оставят в заложниках и казнят.

Кляйн согласился. И Революционные ячейки предоставили Карлосу свою активистку, двадцатитрехлетнюю Габриелу Крёхер-Тидеман, утверждавшую, что она имеет “боевой” опыт. За два года до этого полиция Западной Германии поймала ее, в то время студентку социологического факультета, когда она отвинчивала автомобильные номера в автопарке. Она успела выхватить пистолет и даже ухитрилась ранить одного из полицейских прежде, чем ее заставили сдаться. В соответствии с описанием Интерпола у нее была “плоская грудь, каштановые волосы, которые она время от времени перекрашивала в рыжий цвет, бледное лицо, серо-голубые глаза, большой веснушчатый нос, маленький рот и большие зубы”. В разделе “отли-читальные признаки\" значилось: “послушна, заядлая курильщица”.^{161} Остальными членами группы Карлоса стали палестинец и два ливанца, которых знали только по кличкам (Халид, Юсеф и Джозеф).

В начале декабря после короткой встречи с Хаддадом в Адене Карлос вернулся в Европу. Он выбрал живописный альпийский маршрут из Швейцарии в Австрию и сел на тот же поезд, что и Бёзе с Кляйном, не поставив их об этом в известность. Прибыв на место, Карлос поселился в отеле “Хилтон”, к востоку от центра Вены, первом современном отеле, построенном здесь после войны. Роскошные старомодные дворцы эпохи Габсбургов, переделанные в гостиницы, были не для него.

Бёзе и Кляйн остановились в менее роскошном отеле неподалеку от собора, порицая Карлоса за его шикарные замашки. “Когда Карлос начинал говорить о своем образе жизни, он сам признавал, что так и остался буржуа”, — объяснял Кляйн. “И должен признать, что подобный образ жизни не раздражал нас, хотя мы и относились к этому критически. Он всегда шикарно одевался и останавливался в самых дорогих отелях. Он утверждал, что так безопаснее. Должен сказать, что при таких операциях у нас не было проблем с деньгами. По сотне долларов каждому в день. С такими деньгами можно жить”.^{162}

За последние несколько недель двадцатишестилетний Карлос отрастил козлиную бородку и бакенбарды. Он носил длинные волосы и нуждался лишь в одном завершающем штрихе, который окончательно сделал бы его похожим на его героя — Че Гевару. Походив несколько дней (без оружия) по городу, он, в конце концов, нашел то, что ему было нужно в одном шикарном магазине. Это был черный берет.

Бёзе и Кляйн, встретившие Карлоса в тот самый момент, когда он выходил из магазина, залихватски надвинув на лоб только что купленный берет, начали расспрашивать его о подровностях планируемого нападения. Однако Карлос, как всегда наслаждавшийся жизнью, поделился с ними лишь мелочами, пока они обедали в дорогом ресторане. Карлос не владел немецким, поэтому Бёзе переводил его слова Кляйну с английского. Начало операции было назначено на 19 или 20 декабря. Крёхер-Тидеман должна была появиться с минуты на минуту. Трое остальных членов группы вместе с оружием и взрывчаткой должны были прибыть чуть позднее. Кроме этого в Вену прибыли еще четыре члена Революционных ячеек, которые арендовали две квартиры в пригородах Вены и помогали подготовить все необходимое для нападения. Они осуществляли наблюдение за штаб-квартирой ОПЕК, а также изучали архивы местных газет, выискивая фотографии и статьи, касающиеся предыдущих сессий. Кроме того Карлос сообщил, что Бёзе не будет участвовать в операции.

Кляйну не оставалось ничего другого, как ждать. Вскоре ему надоело шататься по городу и ходить в кино. Прошла еще неделя, прежде чем Карлос снова собрал их вместе в гостиничном номере Бёзе. На этот раз он был более разговорчив. Он объявил, что, как только министры стран ОПЕК будут захвачены, боевики выдвинут требование предоставить им самолет, чтобы вывезти заложников за пределы Вены. Самолет вылетит в неизвестном направлении и доставит их туда, где они пересядут на другой авиалайнер, способный совершить дальний рейс. Министров по одному будут высаживать в их собственных странах, но лишь после того, как их правительства заявят по радио о своей поддержке палестинцев. В случае отказа сделать это соответствующий министр будет немедленно расстрелян. Судьба же шейха Ямани и министра Амузегара была предрешена: по словам Кляйна, Карлос собирался покончить с обоими, как только они окажутся за пределами Вены. “Мы предпочитали не распространяться на эту тему. Предполагалось, что Карлос сделает это сам без чьей-либо помощи. Так это и делается — такими вещами должен заниматься глава операции”.^{163}

Следующий перечень указаний привел Кляйна в бешенство. “Если кто-нибудь попробует оказать сопротивление, то будет немедленно казнен,” — предупредил Карлос. “Несвоевременное выполнение приказа также будет караться смертью. Попытка бегства — смерть; любое проявление истерики или невменяемости — смерть. Если член команды откажется выполнить мой приказ или поступит вопреки инструкциям, согласованным заранее, что подвергнет опасности успех операции — он тоже будет убит”.^{164}

Кляйн заметил, что если кому-то удастся сбежать или у кого-то случится нервный срыв, то стрелять в таких людей бессмысленно. Но Карлос был непоколебим. Если убивать всех, оказывающих сопротивление, это заставит задуматься остальных заложников. А если не пристрелить на месте истеричную секретаршу, то ее поведение может спровоцировать массовую панику. Карлос и Кляйн при посредничестве Безе спорили об этом два часа, пока вдруг не поняли, что кричат настолько громко, что их могут услышать в коридоре или в соседнем номере, после чего мгновенно разошлись. Кляйн не сомневался, что Бёзе в своем переводе пытался смягчить его доводы, иначе Карлос просто исключил бы его из своей команды.

Но Карлос не мог себе позволить с кем-либо расстаться, отчасти из-за того, что подготовка шла с отставанием от плана. Крёхер-Тидеман все еще не добралась до Вены, и это грозило крахом всей операции. Помимо этого Карлос все еще не получил оружия и взрывчатки, а также обещанной информации (включая расположение помещений в офисе ОПЕК). Ему ничего не оставалось, как отложить операцию на несколько дней.

Карлос обратился за помощью к Бёзе. Не могли бы товарищи из Революционных ячеек передать ему все свое оружие, взрывчатку и боеприпасы, которые у них были в резерве? По словам Кляйна, Карлос затребовал оружие и от своего тайного источника, работавшего в секретной службе одной из стран — членов ОПЕК, чье имя так и осталось нераскрытым. В ожидании ответа Карлос выехал из отеля “Хилтон” и снял квартиру для себя и остальных членов команды. Вскоре после этого на связь вышла Крёхер-Тидеман. Наконец, вся группа была в сборе.

19 декабря, в пятницу, Карлос вернулся с победоносным видом после встречи со своим таинственным источником. При себе у него были две сумки, битком набитые пистолетами и пулеметами “беретта” итальянского производства, скорострельными винтовками М-16, автоматическими пистолетами “скорпион”, револьверами Р38 и почти 13 кг взрывчатки. По прошествии нескольких часов в дверях квартиры появилась представительница Революционных ячеек, доставившая еще одну партию оружия, которую она контрабандным путем ввезла в Австрию в огромном дорожном чемодане. Всю ночь и последующий день террористы чистили и смазывали выбранное оружие, большая часть которого была абсолютно новой и все еще находилась в упаковке.

* * *

21    

города к Кристкиндмаркету — регулярно устраивавшемуся рождественскому рынку, где по вечерам под оглушающие вопли динамиков шла бойкая торговля жареными австрийскими сосисками и прочей праздничной снедью. Однако, когда боевики сошли на скользкую, покрытую снегом мостовую, здесь царила тишина. Ледяной ветер продувал их плащи и легкие пальто. Сгибаясь под тяжестью своих сумок, они медленно двинулись в сторону штаб-квартиры ОПЕК, расположенной чуть дальше по проспекту. Они добрались до семиэтажного здания, вмещавшего также Канадское посольство и местное отделение компании “Тексако”, ровно в половине двенадцатого.

Кляйн беззаботно поздоровался с молодым полицейским, стоявшим у входа в здание, и тот едва кивнул ему в ответ. Все утро в здание входили и выходили министры и сопровождающие их лица, поэтому полицейский решил, что нет никакого смысла заниматься проверкой конкретно этой группы. Начало сессии ОПЕК и возможность перехватить по дороге кого-нибудь из участников переговоров привлекли около тридцати журналистов. И хотя никаких значительных заявлений не ожидалось, собрание производителей нефти вызывало интерес особенно с тех пор, как ОПЕК начала резко поднимать цены на нефть. Однако после половины одиннадцатого, когда переговоры продолжились за закрытыми дверьми, в здании осталась лишь горстка корреспондентов. Когда Карлос вошел в здание, лишь трое журналистов, для которых стоическое ожидание в надежде на случай стало второй натурой, прятались в холле от декабрьской стужи.

Карлос спросил их по-английски, не закончилась ли сессия, и, получив отрицательный ответ, двинулся во главе своей ничем не примечательной группы вверх по лестнице. Вид у всех был несколько потрепанным, словно это была группа младших сотрудников какой-нибудь малозначительной делегации. Никто даже не обратил внимания на невысокую девушку в длинной юбке и шерстяной шапочке. А присутствовавшие арабы позволили Бартелеми Хили из “Ассошиэйтед Пресс” отпустить им вслед замечание: “А вот и делегация из Анголы”.^{165} Поднявшись по лестнице, Карлос и его команда расстегнули свои сумки, достали оружие и бросились бежать. Кляйн натянул на голову вязаный шлем.

Заседание продолжалось, но часть делегатов прогуливалась возле стойки регистрации и по коридору, шедшему к конференц-залу. Безопасность на первом этаже обеспечивали всего два полицейских в штатском. Это были австрийские инспекторы Антон Тишлер и Йозеф Янда. Они были первыми, кто увидел, как Карлос и его команда, вооруженная автоматами и гранатами, ворвались через красные стальные двери, отделявшие главную лестницу от холла. Началась стрельба.

Кляйн должен был установить контроль над телефонным коммутатором и обыскать обслуживающий персонал, чтобы убедиться в том, что присутствующие безоружны. Однако в плане не было предусмотрено появление серьезной молодой блондинки в очках по имени Эдит Хеллер. Спрятавшись за регистрационной стойкой, выходившей к дверям и к лифтам, она успела позвонить в полицию и сообщить: “Это ОПЕК. Здесь повсюду стреляют”. Кляйн понял, что она делает, подбежал к ней и приставил к голове девушки пистолет. Хеллер показалось, что голова ее разлетелась на части, когда Кляйн медленно отвел дуло и выстрелил в телефонную трубку, которую она держала в руках.

“Я пытался дать ей таким образом знак, чтобы она перестала звонить, — объяснял Кляйн позднее. — Но поскольку она не отреагировала, мне пришлось расстрелять все аппараты. Но ей все было нипочем. Это было просто невероятно. Я стрелял по аппарату из своей “беретты”, а это здоровенный пистолет, производящий страшный грохот. Но она тут же хватала следующую трубку, и мне приходилось стрелять снова. В конце концов, я расстрелял по коммутатору всю свою обойму.\"^{166}

Ворвавшись в зал регистрации, Карлос сразу повернул направо и бросился по коридору к конференц-залу. Инспектор Тишлер с проворностью, удивительной для его шестидесяти лет (через два месяца он должен был выйти на пенсию), бросился вперед и схватил ствол его пистолета, но Карлос вырвался. Инспектора он оставил Крёхер-Тидеман, бежавшей сзади. Та задала только один вопрос: “Вы полицейский?” Инспектор стоял с поднятыми руками и не мог достать свой автоматический “вальтер-ППК” из кобуры на поясе. Он начал было отворачиваться от стоявшей на расстоянии метра от него девицы, но его положительный ответ стоил ему пули, которая вошла в основание черепа и вышла через горло. Крёхер-Тидеман засунула смертельно раненного Тишлера в один из трех лифтов и нажала на кнопку нижнего этажа.

Через мгновение Крёхер-Тидеман увидела широкоплечего мужчину, который уходил от нее с поднятыми вверх руками по направлению к лестнице. Кляйн тоже заметил его: “Огромный неповоротливый детина, — подумал он. — Вот и хорошо, одним меньше”. Но Крёхер-Тидеман догнала беглеца, иракского агента службы безопасности по имени Хасан Саид аль Хафари, и приставила пистолет к его груди, нимало не смущенная тем фактом, что он существенно превышал ее по своим размерам. Хасан обхватил ее за пояс и потащил к лестнице, так что пистолет оказался плотно зажатым между ними. Затем они скрылись из поля зрения Кляйна.

Когда Кляйн снова увидел иракского охранника, его мозги были разбрызганы по полу. Крёхер-Тидеман ухитрилась вынуть другой пистолет. Позднее она принесла свои извинения иракскому дипломату за это убийство. “Мне пришлось это сделать, — объяснила она, — поскольку он пытался отнять у меня оружие”. После чего она продемонстрировала свой порванный жакет. “Она выполняла инструкции Карлоса”, — подтвердил Кляйн.^{167}

Отделавшись от^инспектора Тишлера, Карлос схватил крепкого инспектора Йозефа Янду и потащил его к конференц-залу. Янда, ветеран Второй мировой войны, прикинул силы нападавших и понял, что попытка вытащить свой служебный “вальтер-ППК” в данных условиях будет равна самоубийству. Он почти не сопротивлялся Карлосу, который не догадывался, что в его руках офицер полиции. Через несколько мгновений он затолкнул инспектора в одну из боковых комнат, расположенных вдоль коридора. На сохранившейся записи телефонного звонка Янды в штаб-квартиру венской полиции, сделанного в 11:44, слышен не только его голос: “Офицер криминальной полиции Янда. Департамент один. Нападение на ОПЕК. Стрельба из автоматов”, но и звуки выстрелов.

Сопротивление, оказанное ливанским экономистом Юсе-фом Исмирли, чуть было не погубило Карлоса. Карлос находился в полутемном коридоре, так как несколько лампочек оказалось разбитыми выстрелами, когда безоружный Исмирли, по всем свидетельствам обладавший тихим и ровным характером, внезапно выхватил у него пистолет. К несчастью, ливанец не знал, как обращаться с “береттой”, и начал неумело вертеть ее в руках. Карлос же тем временем вытащил из-под кожаной куртки второй пистолет. Хватило бы одного выстрела, чтобы вывести Исмирли из игры. Но Карлосу этого было недостаточно. Сначала он прострелил ливанцу руку, отчего тот выронил “беретту”, потом ногу, затем выпустил пулю в живот и лишь после этого прикончил его выстрелом в затылок. “Я был в бешенстве, — хладнокровно объяснил потом Карлос. — Но кроме этого я хотел всех проучить”. Это полностью соответствовало его любимому девизу: “Хочешь достичь результата — научись шагать по трупам”.^{168} Кляйн придерживался иных взглядов. “Это было просто издевательство, чистая показуха и неоправданная жестокость, потому что этот человек уже не мог сопротивляться”.^{169}

* * *

Когда группа Карлоса вошла в здание, в обшитом деревянными панелями конференц-зале шла полемика, ставки сторон в которой составляли миллионы долларов. Терпение всех одиннадцати министров по делам нефти было на исходе — все были выведены из равновесия сорвавшимся подписанием договора о ценах на нефть, который предполагалось заключить еще в пятницу.

После того, как шестьдесят с лишним человек, находившихся в конференц-зале, услышали первые выстрелы, туда вошли двое вооруженных налетчиков с масками на лице, которые выпустили в потолок несколько очередей. Полностью проигнорировав протокол и не проявив никакого уважения к министерской должности, один из террористов приказал всем лечь на пол и не шевелиться. Первой мыслью шейха Ямани было то, что он стал жертвой нападения европейцев, желавших отомстить ОПЕК за резкий подъем цен на нефть. Уверенный в том, что вскоре ему предстоит умереть, сорокапятилетний Ямани начал повторять про себя строки Корана: “И скажут праведникам: покойтесь в мире и блаженстве. Вернитесь к своему создателю в согласии с собой и на радость ему. Войдите в ряды верных; и да откроются для вас небеса”.^{170}

Министры и прочие официальные лица пытались из своих неудобных положений рассмотреть высокого человека с бледным круглым лицом и орлиным носом, который отдавал распоряжения на арабском языке, говоря с сильным акцентом: “Юсеф! Положи свою взрывчатку”. Потом Карлос задал вопрос на английском: “Вы нашли шейха Ямани?” Прятаться было негде. “Я здесь”, — сказал министр. Позднее он вспоминал, как боевик осмотрел всех присутствовавших и, “встретившись со мною взглядом, издевательски меня поприветствовал и представил своим сообщникам”.^{171}

И только позднее, когда Карлос обнаружил министра нефти Венесуэлы Валентина Эрнандеса Акосту, до Ямани дошло, что происходит: “Главарь очень доброжелательно начал беседовать с венесуэльским министром. И тогда мы поняли, что это всемирно известный террорист Карлос. Для меня это было весьма неприятным открытием, поскольку во время обыска в его квартире предыдущим летом французские власти обнаружили среди его бумаг и документов план моего убийства”.^{172}

Кляйн вместе с Юсефом, который, по его словам, до того момента где-то прятался, расположился в коридоре, который вел к конференц-залу. К этому моменту они уже целиком контролировали весь второй этаж. “Наверное, и снаружи это понимают, — подумал он. — Теперь в штаб-квартире ОПЕК царила гробовая тишина”.^{173} Нападавшие при этом не знали, что через несколько секунд после звонка инспектора Янды дежурный офицер центрального полицейского управления Вены поднял по тревоге спецподразделение полиции. Еще через несколько минут, в то время, когда Карлос уже находился в помещении конференц-зала, три бойца в стальных шлемах и бронежилетах, вооруженные “узи”, ворвались в фойе нижнего этажа. Удостоверившись в том, что спасти инспектора Тишлера, тело которого наполовину вывалилось из лифта, невозможно, они бросились наверх. На втором этаже их встретил шквал огня.

Кляйн и Юсеф прикрывали коридор и стойку регистрации. Командир антитеррористической группы Курт Леопольдер оттеснил их в глубь слабоосвещенного коридора и приказал открыть ответный огонь. Одна пуля, отскочив от стены, попала Кляйну в живот, другая царапнула по бедру, третья врезалась в его пистолет. Леопольдер, получив пулю в зад, начал отступать. Кляйн, не ощущавший боли от своей раны, бросил гранату, но неудачно: она взорвалась в четырех метрах от него и в шести от его цели. Кляйн успел пригнуться, и большая часть осколков врезалась в стены коридора.

Эта граната, подкрепленная непрерывными предупреждениями Кляйна о том, что все заложники будут убиты, если штурм не прекратится, убедила австрийцев, что им ничего не остается, как отступить. Кляйн прошел в кухню, примыкавшую к коридору, закурил сигарету и, подняв свитер, начал рассматривать свою рану. Как ни странно, крови не было. Когда он вошел в конференц-зал, чтобы показать Карлосу свою рану и сообщить ему о раненом австрийце в зале регистрации, тот ласково потрепал его по голове и велел охранять заложников. Потом к Карлосу медленно приблизилась Крёхер-Тидеман: “Я тоже прикончила двоих”. Карлос ответил ей улыбкой: “Отлично. Я тоже пристрелил одного”.^{174} Она спросила о Ямани, и Карлос показал ей министра.

Карлосу было отчего улыбаться. К полудню, после боя, длившегося менее получаса, он уже выполнил первую часть своего плана. Его группа захватила штаб-квартиру ОПЕК и удерживала 62 заложника. Из окон конференц-зала Карлос видел столпившиеся вокруг здания войска специального назначения, вооруженные автоматами и слезоточивым газом. Однако никаких действий они не предпринимали.

Карлос приказал заложникам встать. Пока министры и члены их делегаций отряхивали от пыли свои костюмы, им было приказано разбиться на три группы: “либералы и полу-либералы”, “преступники” и “нейтралы”. Алжир, Ирак, Ливия и Кувейт были отнесены к “либералам”, и их представителей загнали в дальний конец овального стола, неподалеку от окна, где Юсеф складывал взрывчатку и подсоединял ее к электродетонаторам. Представители “нейтральных” стран — Эквадора, Габона, Индонезии, Нигерии и Венесуэлы были размещены на противоположном конце стола. Саудовская Аравия, Иран, Катар и Объединенные Арабские Эмираты, чьего посла Карлос планировал похитить в Лондоне, были объявлены “преступниками”. Повернувшись к Ямани, Карлос сказал: “Я — Карлос. Вы меня знаете”. “Очень хорошо”, — спокойно ответил Ямани.^{175}

Карлос чувствовал, что заложники ждут от него объяснений. На достаточно беглом арабском языке он объявил, что командует подразделением палестинских коммандос и что в основном его действия направлены против Саудовской Аравии и Ирана. Он пообещал, что если ему будет оказано содействие, то никто не пострадает. После чего Карлос приказал молодой англичанке-секретарше, Гризельде Кэри, напечатать обращение, составленное на английском языке. Оно было кратким и очень конкретным:

“Австрийским властям.

Мы удерживаем заложников — членов сессии ОПЕК. Мы требуем, чтобы наше коммюнике передавалось по австрийскому радио и телевизионной сети каждые два часа, с тем чтобы первый выход в эфир был осуществлен по прошествии двух часов от настоящего момента.

Завтра в 7 утра нам должен быть предоставлен большой автобус с занавешенными окнами, который доставит нас в аэропорт, где нас должен ждать самолет ДС-9 с заправленными баками и командой из трех человек.

Любая задержка, провокация или попытка проникновения в здание ставят под угрозу жизнь заложников.

Вооруженные силы арабской революции.

Вена. 21.12.75.”



Потом Карлос приказал Кэри напечатать еще одно послание, на этот раз по-французски. Это было довольно бессвязное коммюнике, явно носившее признаки стиля Хаддада и занимавшее семь страниц. Арабский народ, провозглашал манифест, является жертвой страшного заговора, призванного обеспечить победу силам сионизма. В заговоре участвуют американские империалисты, сионистские агрессоры и некоторые арабские правительства, которые стремятся сломить сопротивление палестинских революционеров и посеять раздор в арабском мире. В коммюнике также заявлялось о невозможности заключения каких-либо договоров, ведения переговоров и признания Израиля; капитуляция перед лицом израильской оккупации “арабской земли Палестины” была исключена. Манифест требовал вторжения в Израиль египетской армии с созданием единого ирако-сирийско-палестинского фронта на северо-востоке. В нем заявлялось о необходимости восстановления арабского единства и выдвигалось требование использовать “нефтяные ресурсы на благо арабского народа и других народов «третьего мира»”.

Когда Кэри закончила свою работу, Карлос велел ей взять письмо и манифест и передать их властям. По дороге она должна была помочь выбраться из здания раненому полицейскому. Это было пугающее задание для Кэри. Сжимая в руке послания Карлоса, она прошла темным коридором и нашла раненого Леопольдера, несмотря на отсутствие света. Она сказала ему, что террористы согласны, чтобы он покинул здание при условии, что его подразделение прекратит стрельбу. Леопольдеру, группа которого отступила вниз по лестнице, ничего не оставалось, как принять это условие. Выполнив свою задачу, дрожащая Кэри с криком: “Не стреляйте! Не стреляйте!”, наконец, вышла на улицу.

Карлос чувствовал себя настолько уверенно в ожидании ответа на свое послание, что пренебрег теми правилами, которые он еще недавно пытался вдолбить Кляйну, и отпустил австрийскую секретаршу, с которой началась истерика. Потом он небрежно оставил на столе заряженную “беретту” рядом с группой министров и отошел в сторону с автоматическим пистолетом. Если бы кто-нибудь по недомыслию попробовал бы ее схватить, Карлос тут же застрелил бы его, попутно ранив окружающих. “Мне нужно было выявить агентов службы безопасности”, — говорил он позднее в свое оправдание. Это была одна из характерных забав Карлоса: он любил играть жизнью заложников. “То нам казалось, что все обойдется, а потом нас охватывала уверенность, что смерть неминуема”, — вспоминал венесуэльский министр нефти Эрнандес Акоста, который попросил Карлоса вернуться за своим пистолетом. Другой делегат сессии сравнивал их положение “с состоянием гостей на жуткой вечеринке, с которой никому не дано уйти”.

Австрийцам, знавшим, что конференц-зал начинен взрывчаткой, а всех заложников держат на прицеле, не оставалось ничего другого, как вступить в переговоры. Белаид Абдессалам, министр по делам нефти Алжира и врач по образованию, передал представителям правительства, ожидавшим на цокольном этаже, требование Карлоса немедленно госпитализировать Кляйна для оказания ему срочной помощи. Предварительно Карлос выпотрошил все карманы Кляйна, чтобы полиция не смогла найти никаких бумаг, удостоверяющих личность раненого террориста. Затем алжирский министр сопроводил Кляйна по лестнице вниз, помогая ему держать руки поднятыми вверх. Когда Кляйна, зажимавшего правой рукой рану, а левой прикрывавшего лицо, несли на носилках к машине скорой помощи, полицейский спросил его по-немецки: “Вы заложник?” Кляйн, стараясь изо всех сил, ответил ему по-английски: “Моя кличка Энджи”, после чего потерял сознание. Он оказался исключительно живучим. На операционном столе хирург обнаружил, что пуля, находившаяся внутри, повредила не только толстую кишку, но еще и поджелудочную железу и одну из артерий.

Карлос потребовал, чтобы посол Ливии в Вене выступил в качестве посредника, однако тот в это время находился в Венгрии. Тогда функции посредника предложил взять на себя иракский поверенный в делах Рийад аль-Аззави, и его кандидатура была принята как австрийцами, так и Карлосом, который встретил его вызывающим заявлением: “Передайте им, что я из Венесуэлы и меня зовут Карлос. Скажите, что я ~ тот самый знаменитый Карлос. Они меня знают”. С этой минуты все переговоры проводились через аль-Аззави, который передавал требования похитителей австрийским властям, расположившимся на цокольном этаже здания ОПЕК. Единственный доступный телефон находился в комнате швейцара. Поэтому стороны оповещали о случившемся всех членов организации по очереди.

Карлос непреклонно стоял на своем: он требовал самолет с экипажем, возвращения раненого Кляйна, которого он хотел забрать с собой, радио, двадцать пять метров веревки и пять пар ножниц. Если требования не будут выполнены или правительственные войска окажутся настолько глупы, что попробуют штурмовать здание, он начнет расстреливать заложников.^{176} Посредник сообщил Карлосу, что врачи общедоступной больницы, где полицейские сфотографировали Кляйна и взяли у него отпечатки пальцев, настаивают на том, что Кляйну нужен месяц на реабилитацию, добавив, что жизнь того зависит от аппарата искусственного дыхания. Карлос повернулся к членам своей группы, чтобы обсудить это. Решение было принято единогласно. “Пусть умирает в самолете, — заявил Карлос. — Мы вместе пришли и вместе уйдем”.^{177}

Требования Карлоса были переданы канцлеру Австрии, социалисту Бруно Крайскому. Вертолетом ВВС его доставили в Вену, испортив ему рождественские каникулы, которые он с семьей проводил на горном курорте в 600 километрах от Вены в местечке Лех, чтобы он разрешил ситуацию, которую сам он впоследствии называл “исключительно трудной\".

В три часа дня пополудни, через три часа после того, как прогремели первые выстрелы, Карлос вывел шейха Ямани из конференц-зала в небольшую комнату. Из всех заложников Ямани был самой знаменитой личностью. Будучи главным инициатором нефтяного эмбарго, которое привело к резкому изменению роста цен на топливо, он уже в течение многих лет вызывал ужас у западных стран. Однако принятое весной 1974 года решение снять эмбарго навлекло на него гнев палестинских экстремистов. Народный фронт надеялся, что это эмбарго позволит поссорить Израиль с такими его союзниками, как Вашингтон. Двусторонняя ненависть Запада и Хаддада к шейху Ямани делала его идеальной мишенью.

Ямани не сомневался в том, что его собираются расстрелять. Поэтому он очень удивился, когда Карлос принялся его успокаивать и чуть ли не петь ему дифирамбы. Но вскоре эта маска слетела с него. Карлос заявил, что судьба Ямани должна была послужить уроком Саудовской Аравии. И несмотря на то, что лично он, Карлос, глубоко уважает шейха, у него нет выбора и ему придется убить его. Если австрийские власти откажутся зачитать по радио переданное им коммнюнике и не предоставят самолет, он будет убит в шесть часов вечера, после чего его тело будет выброшено на улицу. Человек такого ума и мужества, с пафосом заключил Карлос, не станет держать зла на своих убийц и сможет понять все благородство их целей и намерений.

“Как у вас только язык поворачивается сначала говорить, что вы меня убьете, а потом требовать, чтобы я не держал на вас зла? — осведомился шейх. — Вы пытаетесь меня к чему-то принудить”.

“Вас? С чего бы мне давить на вас? — воскликнул Карлос. — Я хочу оказать давление лишь на правительство Австрии, чтобы выбраться отсюда. А что касается вас, то я просто ставлю вас в известность о том, что происходит”.^{178}

Ближе к вечеру Карлос окончательно расслабился. Министрам и официальным лицам было позволено свободно выходить из конференц-зала в туалеты, не спрашивая на то особого разрешения. Веревку, полученную от австрийцев, сложили в углу комнаты. Радио, которое посредник из иракского посольства принес из своего дома, работало в другом конце зала, и члены группы Карлоса по очереди слушали сообщения о своем налете в ожидании, когда Крайский передаст их коммюнике. Карлос дружелюбно болтал с присутствующими на арабском, французском и испанском языках. Он понимал немецкую речь, но воспользовался этим языком лишь единожды, когда вежливо спросил одного из заложников, достаточно ли им сигарет.

Карлос сообщил заложникам, что он ведет непримиримую борьбу с капиталистическим обществом, и объявил себя лидером, который должен привести свои войска к окончательной победе. “Что до меня, то я просто солдат и довольствуюсь палаткой”, — заявил он. Когда делегат от Габона, подойдя к Карлосу, назвал свое гражданство, Карлос успокоил его: “Вам нечего беспокоиться. Против вас мы ничего не имеем. Вы защищаете страны «третьего мира»”. Иранскому министру нефти Карлос сказал, что это нападение на ОПЕК не является последним, и похвастал, что в его, Карлоса, распоряжении есть еще сорок коммандос, готовых в любую минуту организовать нападение в любой точке земного шара.

К пяти часам коммюнике все еще не было оглашено по радио. Карлос подошел к шейху Ямани и с улыбкой напомнил ему о недавнем разговоре. “Мое настроение изменилось, и я уже начал меньше бояться, — вспоминал шейх. — Я начал думать не о себе, а о своей семье, детях и близких; о тех, за кого я был в ответе. Я написал им прощальное письмо и объяснил все, что я хотел сделать”.^{179}

Канцлер Австрии согласился передать сообщение Карлоса по радио лишь в 6:22 вечера. Оно не могло произвести большого впечатления на австрийскую публику, хотя в нем и выражалось “сожаление по поводу того затруднительного положения, в которое данная операция поставила миролюбивый народ Австрии”. Австрийский диктор зачитывал его серьезным голосом на смехотворном французском языке каждые два часа до четырех часов утра следующего дня.

Сделав одну уступку, канцлер Крайский потребовал проведения консультаций с заложниками перед тем, как предпринять следующие шаги. По просьбе Крайского все 13 министров и главы делегаций написали ему письма, и Карлос демонстративно с большим уважением отнесся к их конфиденциальности. Все просили Крайского выполнить требования Карлоса и сообщали, что хотят покинуть пределы Австрии под его охраной. Ямани просил Австрию незамедлительно выполнить его требования, чтобы избежать бессмысленного кровопролития.

Чтобы накормить своих боевиков и заложников, никто из которых не ел с самого утра, Карлос потребовал доставки ста бутербродов и фруктов. Австрийцы поспешно выполнили эту просьбу, однако оказалось, что большинство бутербродов было с ветчиной. Поскольку в зале находились преимущественно мусульмане, Карлос отправил все обратно, попросив взамен цыплят и чипсы. Решить проблему помог отель “Хилтон”. В тот вечер там был запланирован прием в честь участников конференции ОПЕК. И поскольку ни о каком приеме речь уже не шла, еда была отправлена в здание ОПЕК к 10 часам вечера. Так как большинство лампочек в конференц-зале было перебито во время стрельбы, министрам и членам делегаций пришлось ужинать при свечах. Карлос не высказывал никаких сожалений по поводу пролитой утром крови. Возможно, ливийский экономист, которого он убил, принял его за агента Моссада. “Но я не виноват, что похож на еврея”, — громко шутил он.

После полуночного заседания совета министров выглядевший очень напряженно канцлер Крайский заявил, что между Карлосом и австрийским правительством совместно с руководством ОПЕК достигнуто соглашение. Австрия уступает, желая предотвратить дальнейшее кровопролитие, в обмен на обещание, что заложники будут освобождены по прибытии в свои страны. Когда один из репортеров усомнился в правильности принятого решения, Крайский рявкнул: “А что вы предлагаете? Штурмовать здание? Это не выход. Мы не имеем права рисковать жизнью других людей”.

Далее канцлер напомнил об убийствах в первые минуты нападения на ОПЕК, о взрывчатке, размещенной по периметру конференц-зала и о требовании Карлоса, чтобы тяжелораненый Кляйн был доставлен к самолету, даже если это будет стоить ему жизни, и указал, что все это свидетельствует о том, насколько мало банда террористов ценит человеческую жизнь.^{180}Алжир, одна из стран, перечисленных Карлосом как возможное место назначения, согласился принять самолет с террористами и их заложниками. Крайский не видел оснований отказываться от подобного предложения, но выдвинул при этом условие, чтобы Карлос освободил всех служащих ОПЕК перед вылетом из Вены.

Требование канцлера привело Карлоса в бешенство. Он обрушился с бранью на иракского посредника: “Здесь я отдаю приказы Крайскому и всем остальным. Я решаю, кого отпустить, а кого нет”. Правда, затем, несколько поостыв, он раздраженно добавил: “Я и не собирался увозить их. Но я не желаю, чтобы мне указывали, кого брать, а кого нет”. Что же до места назначения — Карлос еще не принял решения. Ранним утром в понедельник он попросил иракского посредника уточнить, какие из арабских стран готовы их принять.

Заложники провели тяжелую ночь, расположившись кто в креслах вокруг стола, кто прямо на полу. Труп ливанского экономиста, вступившего в единоличную схватку с Карлосом, так и не был убран.

На следующее утро без двадцати семь к черному ходу здания ОПЕК подъехал желтый автобус австрийской почтовой службы — единственный, в котором оказались занавески. “Если бы мы захотели, мы могли бы заставить Крайского даже танцевать на столе”, — хвастался Карлос. Стоя в снегу рядом с автобусом, как школьный учитель, вывозящий своих подопечных на загородную экскурсию, Карлос сердечно пожимал руки и похлопывал по плечу тех, кого он согласился отпустить. На виду у телевизионных камер он даже попытался обнять одного из заложников, но этому помешала “беретта”, висевшая у него на груди. Карлос выполнил требования Крайского, оставив при себе 42 заложника.

Помня о спровоцированной в подобных же обстоятельствах бойне, приведшей к убийству израильских спортсменов в Мюнхене во время Олимпийских игр 1972 года, австрийцы даже не попытались застрелить Карлоса или кого-нибудь из его сообщников в течение того часа, что они провели вне здания. Затем автобус с задернутыми занавесками тронулся с места и двинулся по кольцу Доктора Карла Люгера в сопровождении кареты скорой помощи и двух полицейских машин с синими “мигалками”. Стоя возле шофера, Карлос приветливо махал рукой прохожим. За лобовым стеклом значилась надпись “Специальный”. Чуть раньше другая машина скорой помощи доставила Кляйна и врача, согласившегося сопровождать его в полете, к терминалу австрийских авиалиний венского аэропорта, где уже стоял готовый к вылету ДС-9.

Самолет уже готов был тронуться, когда министр внутренних дел Отто Рёш, бывший некогда членом “гитлерюгенда”, бросился пожимать Карлосу руку. Рука Карлоса запуталась в наплечном ремне кобуры, тем не менее он сумел обменяться с австрийцем неловким рукопожатием, которое на следующий день все газеты окрестили “рукопожатием позора” с человеком, чей сообщник застрелил австрийского инспектора полиции. (По прошествии двадцати с лишним лет австрийские офицеры полиции, допрашивавшие Карлоса, отказались пожать ему руку, объяснив это тем, что не желают навлекать на себя критику подобно Рёшу).

Рассаживая заложников в салоне самолета, Карлос отделил от основной группы Амузегара, шейха Ямани и его заместителя. Под их кресла была положена взрывчатка. По словам Кляйна, Амузегар попал в черный список, поскольку он возглавлял тайную полицию “Савак” и разведку шаха, что сам Амузегар всячески отрицал. Созданная при активной помощи ЦРУ и Моссада, “Савак” пустила глубокие корни как в самом Иране, так и за рубежом, доведя число своих агентов до внушительной цифры в 30 000 человек, не считая бесчисленных осведомителей. Для Хаддада одно то, что дипломатия шаха признавала существование государства Израиль, было достаточным основанием для уничтожения Амузегара.

Карлос почувствовал облегчение сразу после того, как самолет взлетел. Это произошло в девять часов утра, в понедельник. Место назначения оставалось для заложников тайной. Карлос, держа свой автомат на коленях, спокойно и вежливо беседовал с Амузегаром и шейхом Ямани. Он даже передал Ямани телефон своей матери в Венесуэле, попросив его дозвониться до нее и сказать, что у ее сына все в порядке. “О чем мы только не говорили — о его личной жизни, юности, его учебе в Лондоне, — вспоминал Ямани. — Он любил жизнь, любил ухаживать за девушками, любил удовольствия. Он был прекрасно одет. Он болтал с нами и шутил, но я не мог отделаться от мысли, что передо мной тот самый человек, который хладнокровно обещал пристрелить меня”.

Воспользовавшись хорошим расположением духа Карлоса, шейх Ямани попытался выяснить у него, что их ждет дальше. Самолет долетит до Алжира, проведет там пару часов, а затем двинется в Триполи. Ямани поинтересовался, не боится ли Карлос, что с Ливией у него могут возникнуть проблемы. Карлос очень удивился: “Напротив, нас там будет ожидать премьер-министр, а затем мы пересядем в боинг, который доставит нас в Багдад”. Когда Ямани спросил, не входит ли в планы Карлоса остановка в Дамаске, тот ответил: “Нет. Они — опасные отщепенцы, и ноги моей там не будет”.^{181}

Во время полета Карлос раздавал всем желающим свои автографы. “Он вел себя, как кинозвезда”, — вспоминал венесуэльский министр Эрнандес Акоста. Представителю Нигерии Карлос написал просто: “В память о полете Вена — Алжир. Карлос. 22.12.75”. И подчеркнул свою подпись. Эрнандесу Акосте Карлос похвастался, что в июне этого года в Париже “ликвидировал” французских офицеров контрразведки и Му-харбала. Когда позднее кто-то сказал Амузегару, что эта раздача автографов и то, как Карлос махал рукой прохожим из автобуса, чем-то напоминает поведение Робин Гуда, иранец согласился, заметив, что Карлос жаждет всеобщей любви и чувствует себя борцом за права униженных бедняков.^{182}

Все время полета Крёхер-Тидеман сидела рядом с Кляйном в хвосте самолета, вытирая ему со лба пот, смачивая водой потрескавшиеся губы и шепча слова утешения. Она только раз оторвалась от Кляйна, чтобы поразвлечь заложников рассказом, прерывавшимся ее смехом, о том, как она пристрелила “этого старикана” (инспектора Тишлера). Затем она сломалась и зарыдала.

Через два с половиной часа бело-красный двухмоторный самолет приземлился в аэропорту Дар-эль-Бейда, неподалеку от столицы Алжира. Карлос вышел из самолета без оружия, все в том же берете и солнцезащитных очках. Улыбающийся

Абдель Азиз Бутефлика, в течение многих лет исполнявший обязанности министра иностранных дел Алжира, обнял его и, похлопывая по плечу, повел в зал для особо важных персон.^{183} Машина скорой помощи Алжирского Красного Креста увезла Кляйна, и когда он пришел в себя, то уже снова был в больнице.

В течение пяти часов Карлос вел переговоры с Бутефли-кой и алжирским министром по делам нефти Белаидом Аб-дессаламом (при этом продолжали работать двигатели самолета). Заложники все это время сидели с закрытыми иллюминаторами. По воспоминаниям шейха Ямани, внутри, в ожидании развязки, царил “тихий ужас, вызванный настороженностью и тревогой, исходившей от террористов”.

Карлос согласился отпустить в аэропорту большую часть заложников неарабского происхождения — около тридцати министров и членов их делегаций. Соотечественник Карлоса, Эрнандес Акоста, оказавшийся в их числе, прежде чем покинуть самолет, спросил: “Скажите мне, Карлос, вы действительно убили бы всех нас?”

“Только в самом крайнем случае”, — утешил его Карлос.

Шейху Ямани и Амузегару вместе с пятнадцатью другими официальными лицами арабских делегаций было приказано оставаться в самолете. “Я собираюсь вас убить, — сказал Карлос Ямани. — Возможно, не сейчас, но я это сделаю. Вы преступник, и жить вам осталось недолго”.^{184}

Несмотря на изначально теплый прием, переговоры с алжирскими властями шли не так хорошо, как рассчитывал Карлос: “Мы потребовали предоставить нам другой самолет, но они отказали, заявив, что у них его нет. Мы прилетели на ДС-9, который совершенно не годился для дальних перелетов”.^{185} Во второй половине дня в понедельник Карлос решил попытать удачи в другой арабской стране. Самолет заправили горючим, и он поднялся в воздух, держа курс из Алжира в Триполи.

Но и в Триполи прием, оказанный Карлосу, не оправдал его ожиданий. Власти Ливии приказали самолету оставаться на взлетно-посадочной полосе и отказались оказать Карлосу торжественный прием. Раздраженный и разочарованный Карлос заявил, что он целый месяц готовился к захвату министров ОПЕК и не может работать с недисциплинированными ливийцами.

Подогретая нервозностью Карлоса атмосфера на борту самолета стала удушающе зловещей. Одному из измученных боевиков стало плохо, и его начало рвать. После переговоров с австрийским послом в Ливии, выполнявшим функции посредника, Карлос на рассвете 23 декабря освободил ливанского и алжирского министров, а также пятерых других делегатов. Один их двух освобожденных саудовских чиновников, желавший остаться со своим министром, сказал Карлосу перед уходом: “Ради бога, ничего не делайте шейху Ямани”. Карлос ответил: “Здесь, в Ливии, я получил инструкции от своего начальства не причинять вреда ни ему, ни иранскому министру, так что теперь я могу обещать вам, что с ними все будет в порядке. В Алжире я бы такого обещания не дал”. Ямани, слышавший этот диалог, не знал, верить ему или нет.^{186}

Второй этап спланированной Хаддадом акции был под угрозой срыва. Ливия отказалась предоставить самолет, способный совершать перелеты на большие расстояния. Саудовская Аравия, на которую пытались надавить с помощью шейха Ямани, также не желала уступать. Одна лишь Австрия передала в эфир политическое обращение террористов. Задуманный галоп по столицам Ближнего Востока с последующей высадкой или убийством министров в зависимости от решения, принятого их правительством, был на грани срыва.

Самолет вылетел из Триполи в час ночи и снова направился в Алжир. Но, когда он пролетал над Тунисом, авиадиспетчеры отказались дать разрешение на посадку. Однако Карлос не нуждался в чьих-либо разрешениях и пренебрег этим запретом. Он приказал командиру самолета заходить на посадку, но диспетчеры отключили освещение взлетно-посадочной полосы. “Мы знали, что схватка, скорее всего, разразится в момент нашего прибытия в Тунис, — с горечью вспоминал Карлос. — Это было глупо со стороны тунисцев. Пилот устал, и мы сказали, чтобы он возвращался в Алжир. Мы тоже устали. Мы не спали четыре дня, наши нервы были на пределе, и отдых был абсолютно необходим”.^{187}

В 3:40 ДС-9 снова приземлился в Дар-эль-Бейде, аэропорту на окраине Алжира. Карлос снова уединился с министром иностранных дел Бутефликой, который отнюдь не был рад его возвращению. Вскоре Карлос вернулся в самолет и сел рядом с двумя самыми ненавистными заложниками Ямани и Амузега-ром. “Я не знаю, что мне делать, — сказал он. — Я демократ, а вы даже не понимаете, что означает демократия. Я посовещаюсь сейчас с коллегами, и мы решим, что с вами делать. Когда решение будет принято, я сообщу вам о нем”.

Министры не слышали, о чем говорил Карлос со своими сообщниками у кабины пилота, но они видели, что Крёхер-Тидеман и Халид были чем-то раздражены. Министры молча ждали своей участи. Затем Карлос вернулся. “Мы решили отпустить вас в полдень, так что теперь вам ничего не угрожает”.

“Зачем же откладывать? — спросил Ямани. — Сейчас глубокая ночь, и если вы освободите нас прямо сейчас, мы все сможем наконец отдохнуть”. Карлос ответил, что ему надо подержать всех в напряжении до полудня. “Мы выключим свет и закроем иллюминаторы, — предложил он. — Зная, что ваша жизнь вне опасности, вы можете спокойно спать”. Крё-хер-Тидеман, которая, судя по всему, возражала против сохранения жизни министрам, пришла в ярость от миролюбия Карлоса. “Да пошел ты…!” — закричала она.

Затем алжирцы вновь связались с Карлосом и попросили его вернуться в зал VIР, чтобы продолжить переговоры. Через два часа Карлос вернулся в самолет и сразу направился к Ямани и Амузегару. Шейх Ямани заметил, что его настроение резко изменилось — возможно, под давлением алжирцев. “Я покидаю самолет, — объявил Карлос. — А вы можете это сделать через пять минут”. Группа Карлоса вышла из самолета вместе с ним. Ямани заподозрил, что самолет будет взорван. Прождав пять минут, он двинулся к выходу, но его заместитель вызвался сделать это первым: “Я пойду, может, они ждут у трапа, чтобы пристрелить вас.”

Когда наконец все оставшиеся заложники осмелились покинуть самолет и пройти в зал для особо важных персон, куда их препроводила полиция, они оказались в одном помещении с теми, кто похитил их за 44 часа до этого. И тут замысел Хаддада чуть было не осуществился. Когда Ямани и Амузегар сели, чтобы обсудить с алжирским министром иностранных дел Бутефликой выпавшие на их долю испытания, к ним с безумным видом подошел Халид, который начал им угрожать, нервно почесывая грудь. Бутефлика пихнул ему в руку стакан сока, дав тем самым возможность алжирским полицейским обыскать его. Они обнаружили, что Халид нарушил приказ Карлоса и спрятал свой пистолет под мышкой. “Я пришел, чтобы привести в исполнение вынесенный этим преступникам приговор, — заявил Халид полицейским, — а вы не дали мне это сделать”.^{188}

Карлос подготавливал себе длительные овации. На пути из аэропорта черный автомобиль, на переднем сиденье которого развалясь сидел Карлос, притормозил возле группы журналистов. В течение минуты Карлос пристально разглядывал их, после чего кортеж из трех машин, в которых располагались его сообщники, двинулся дальше.^{189}

Интересно, что именно Эрнандес Акоста подтвердил замершему в ожидании миру, что лидер венских похитителей и знаменитый венесуэльский террорист Карлос по кличке “Шакал” является одним и тем же лицом. Прилетев из Алжира в аэропорт имени Шарля де Голля в Париже, Акоста процитировал хвастливый рассказ Карлоса об убийстве офицеров ДСТ и показал представителям французской полиции письмо, переданное ему Карлосом. Оно было адресовано госпоже Эльбе Санчес, дом 28, резиденция Лас Америкас, авеню Лас Америкас, Каракас.

Министерство внутренних дел Франции, расстроенное тем, что положительная идентификация автора письма может вынудить Париж оказать давление на правительство дружественного Алжира с целью экстрадиции Карлоса, поспешно заявило об отсутствии этого документа. “Нет прямых доказательств, — гласило заявление министерства внутренних дел, — что подобное письмо существует, уже не говоря об отсутствии каких-либо его копий в распоряжении руководства французской полиции”. Спустя несколько часов министерство внутренних дел признало ложность своих утверждений и заявило, что Эрнандес передал полиции фотокопию письма. Но и это не соответствовало истине. Эрнандес Акоста полагал, что из соображений чести он должен с уважением относиться к личной жизни автора письма, которого он охарактеризовал как “молодого, порывистого и склонного к разглагольствованиям человека”. Он не разрешил полиции снять фотокопию письма, и в рапорте, написанном в это время, содержится лишь фотокопия конверта.^{190}

Согласно заявлению министра внутренних дел, графологическая экспертиза не смогла однозначно установить связь между надписью на конверте и теми заметками, которые были найдены на парижском складе оружия Карлоса. Зато Скотленд-Ярд в считанные часы устранил сомнения своих французских коллег, установив, что адрес на конверте сделан той же рукой, что и записи, найденные на квартире Анжелы Отаолы. Их автором и организатором налета в Вене, несомненно, являлся Ильич Рамирес Санчес по прозвищу Карлос Шакал.

Передача письма через венесуэльского министра была на редкость неосмотрительным и одновременно вызывающе демонстративным поступком. Не было никакой необходимости делать из Эрнандеса Акосты личного курьера. Карлос мог просто наклеить на конверт почтовую марку и опустить его в любой почтовый ящик, и французская полиция, охотившаяся за ним, ничего бы не узнала. Однако, как показала его раздача автографов, Карлос в прямом смысле слова хотел расписаться в своем участии в этой операции.

“Оглядываясь назад, — говорил Кляйн, — я думаю, им двигал авантюризм и деньги”.^{191} Венская операция обеспечила его и тем, и другим: сохранив жизнь Ямани и Амузегару, Карлос разбогател. По оценкам западных разведывательных служб, он заработал на этом двадцать миллионов долларов. И ему снова удалось скрыться безнаказанным.

6. РЕВОЛЮЦИОНЕР-РЕНЕГАТ

Звезды — очень плохие исполнители. Ты тоже не выполнил мои распоряжения. Мои боевые бригады не предполагают присутствия в них звезд. Так что можешь идти. (Вади Хаддад — Карлосу).


В январе 1976 года в Афины прилетел Дуэйн Р. Кларидж, заместитель директора ЦРУ по ближневосточным операциям в арабских странах. Центральное разведывательное управление, обеспокоенное той опасностью, которой подвергались жены и дети офицеров, несущих службу в Бейруте, приняло решение эвакуировать их из Ливана и расселить в гостиницах греческой столицы. Жены — молодые женщины тридцати с небольшим лет — не могли поверить в то, что им что-либо угрожает, и высказывали недовольство решением ЦРУ. Так что официально Кларидж был послан в Афины для того, чтобы успокоить их. Кларидж выслушал их жалобы, но, несмотря на все его сочувствие, его больше волновала другая проблема, ради которой он и покинул Лэнгли.