Но и в Триполи прием, оказанный Карлосу, не оправдал его ожиданий. Власти Ливии приказали самолету оставаться на взлетно-посадочной полосе и отказались оказать Карлосу торжественный прием. Раздраженный и разочарованный Карлос заявил, что он целый месяц готовился к захвату министров ОПЕК и не может работать с недисциплинированными ливийцами.

Подогретая нервозностью Карлоса атмосфера на борту самолета стала удушающе зловещей. Одному из измученных боевиков стало плохо, и его начало рвать. После переговоров с австрийским послом в Ливии, выполнявшим функции посредника, Карлос на рассвете 23 декабря освободил ливанского и алжирского министров, а также пятерых других делегатов. Один их двух освобожденных саудовских чиновников, желавший остаться со своим министром, сказал Карлосу перед уходом: “Ради бога, ничего не делайте шейху Ямани”. Карлос ответил: “Здесь, в Ливии, я получил инструкции от своего начальства не причинять вреда ни ему, ни иранскому министру, так что теперь я могу обещать вам, что с ними все будет в порядке. В Алжире я бы такого обещания не дал”. Ямани, слышавший этот диалог, не знал, верить ему или нет.^{186}

Второй этап спланированной Хаддадом акции был под угрозой срыва. Ливия отказалась предоставить самолет, способный совершать перелеты на большие расстояния. Саудовская Аравия, на которую пытались надавить с помощью шейха Ямани, также не желала уступать. Одна лишь Австрия передала в эфир политическое обращение террористов. Задуманный галоп по столицам Ближнего Востока с последующей высадкой или убийством министров в зависимости от решения, принятого их правительством, был на грани срыва.

Самолет вылетел из Триполи в час ночи и снова направился в Алжир. Но, когда он пролетал над Тунисом, авиадиспетчеры отказались дать разрешение на посадку. Однако Карлос не нуждался в чьих-либо разрешениях и пренебрег этим запретом. Он приказал командиру самолета заходить на посадку, но диспетчеры отключили освещение взлетно-посадочной полосы. “Мы знали, что схватка, скорее всего, разразится в момент нашего прибытия в Тунис, — с горечью вспоминал Карлос. — Это было глупо со стороны тунисцев. Пилот устал, и мы сказали, чтобы он возвращался в Алжир. Мы тоже устали. Мы не спали четыре дня, наши нервы были на пределе, и отдых был абсолютно необходим”.^{187}

В 3:40 ДС-9 снова приземлился в Дар-эль-Бейде, аэропорту на окраине Алжира. Карлос снова уединился с министром иностранных дел Бутефликой, который отнюдь не был рад его возвращению. Вскоре Карлос вернулся в самолет и сел рядом с двумя самыми ненавистными заложниками Ямани и Амузега-ром. “Я не знаю, что мне делать, — сказал он. — Я демократ, а вы даже не понимаете, что означает демократия. Я посовещаюсь сейчас с коллегами, и мы решим, что с вами делать. Когда решение будет принято, я сообщу вам о нем”.

Министры не слышали, о чем говорил Карлос со своими сообщниками у кабины пилота, но они видели, что Крёхер-Тидеман и Халид были чем-то раздражены. Министры молча ждали своей участи. Затем Карлос вернулся. “Мы решили отпустить вас в полдень, так что теперь вам ничего не угрожает”.

“Зачем же откладывать? — спросил Ямани. — Сейчас глубокая ночь, и если вы освободите нас прямо сейчас, мы все сможем наконец отдохнуть”. Карлос ответил, что ему надо подержать всех в напряжении до полудня. “Мы выключим свет и закроем иллюминаторы, — предложил он. — Зная, что ваша жизнь вне опасности, вы можете спокойно спать”. Крё-хер-Тидеман, которая, судя по всему, возражала против сохранения жизни министрам, пришла в ярость от миролюбия Карлоса. “Да пошел ты…!” — закричала она.

Затем алжирцы вновь связались с Карлосом и попросили его вернуться в зал VIР, чтобы продолжить переговоры. Через два часа Карлос вернулся в самолет и сразу направился к Ямани и Амузегару. Шейх Ямани заметил, что его настроение резко изменилось — возможно, под давлением алжирцев. “Я покидаю самолет, — объявил Карлос. — А вы можете это сделать через пять минут”. Группа Карлоса вышла из самолета вместе с ним. Ямани заподозрил, что самолет будет взорван. Прождав пять минут, он двинулся к выходу, но его заместитель вызвался сделать это первым: “Я пойду, может, они ждут у трапа, чтобы пристрелить вас.”

Когда наконец все оставшиеся заложники осмелились покинуть самолет и пройти в зал для особо важных персон, куда их препроводила полиция, они оказались в одном помещении с теми, кто похитил их за 44 часа до этого. И тут замысел Хаддада чуть было не осуществился. Когда Ямани и Амузегар сели, чтобы обсудить с алжирским министром иностранных дел Бутефликой выпавшие на их долю испытания, к ним с безумным видом подошел Халид, который начал им угрожать, нервно почесывая грудь. Бутефлика пихнул ему в руку стакан сока, дав тем самым возможность алжирским полицейским обыскать его. Они обнаружили, что Халид нарушил приказ Карлоса и спрятал свой пистолет под мышкой. “Я пришел, чтобы привести в исполнение вынесенный этим преступникам приговор, — заявил Халид полицейским, — а вы не дали мне это сделать”.^{188}

Карлос подготавливал себе длительные овации. На пути из аэропорта черный автомобиль, на переднем сиденье которого развалясь сидел Карлос, притормозил возле группы журналистов. В течение минуты Карлос пристально разглядывал их, после чего кортеж из трех машин, в которых располагались его сообщники, двинулся дальше.^{189}

Интересно, что именно Эрнандес Акоста подтвердил замершему в ожидании миру, что лидер венских похитителей и знаменитый венесуэльский террорист Карлос по кличке “Шакал” является одним и тем же лицом. Прилетев из Алжира в аэропорт имени Шарля де Голля в Париже, Акоста процитировал хвастливый рассказ Карлоса об убийстве офицеров ДСТ и показал представителям французской полиции письмо, переданное ему Карлосом. Оно было адресовано госпоже Эльбе Санчес, дом 28, резиденция Лас Америкас, авеню Лас Америкас, Каракас.

Министерство внутренних дел Франции, расстроенное тем, что положительная идентификация автора письма может вынудить Париж оказать давление на правительство дружественного Алжира с целью экстрадиции Карлоса, поспешно заявило об отсутствии этого документа. “Нет прямых доказательств, — гласило заявление министерства внутренних дел, — что подобное письмо существует, уже не говоря об отсутствии каких-либо его копий в распоряжении руководства французской полиции”. Спустя несколько часов министерство внутренних дел признало ложность своих утверждений и заявило, что Эрнандес передал полиции фотокопию письма. Но и это не соответствовало истине. Эрнандес Акоста полагал, что из соображений чести он должен с уважением относиться к личной жизни автора письма, которого он охарактеризовал как “молодого, порывистого и склонного к разглагольствованиям человека”. Он не разрешил полиции снять фотокопию письма, и в рапорте, написанном в это время, содержится лишь фотокопия конверта.^{190}

Согласно заявлению министра внутренних дел, графологическая экспертиза не смогла однозначно установить связь между надписью на конверте и теми заметками, которые были найдены на парижском складе оружия Карлоса. Зато Скотленд-Ярд в считанные часы устранил сомнения своих французских коллег, установив, что адрес на конверте сделан той же рукой, что и записи, найденные на квартире Анжелы Отаолы. Их автором и организатором налета в Вене, несомненно, являлся Ильич Рамирес Санчес по прозвищу Карлос Шакал.

Передача письма через венесуэльского министра была на редкость неосмотрительным и одновременно вызывающе демонстративным поступком. Не было никакой необходимости делать из Эрнандеса Акосты личного курьера. Карлос мог просто наклеить на конверт почтовую марку и опустить его в любой почтовый ящик, и французская полиция, охотившаяся за ним, ничего бы не узнала. Однако, как показала его раздача автографов, Карлос в прямом смысле слова хотел расписаться в своем участии в этой операции.

“Оглядываясь назад, — говорил Кляйн, — я думаю, им двигал авантюризм и деньги”.^{191} Венская операция обеспечила его и тем, и другим: сохранив жизнь Ямани и Амузегару, Карлос разбогател. По оценкам западных разведывательных служб, он заработал на этом двадцать миллионов долларов. И ему снова удалось скрыться безнаказанным.

6. РЕВОЛЮЦИОНЕР-РЕНЕГАТ

Звезды — очень плохие исполнители. Ты тоже не выполнил мои распоряжения. Мои боевые бригады не предполагают присутствия в них звезд. Так что можешь идти. (Вади Хаддад — Карлосу).


В январе 1976 года в Афины прилетел Дуэйн Р. Кларидж, заместитель директора ЦРУ по ближневосточным операциям в арабских странах. Центральное разведывательное управление, обеспокоенное той опасностью, которой подвергались жены и дети офицеров, несущих службу в Бейруте, приняло решение эвакуировать их из Ливана и расселить в гостиницах греческой столицы. Жены — молодые женщины тридцати с небольшим лет — не могли поверить в то, что им что-либо угрожает, и высказывали недовольство решением ЦРУ. Так что официально Кларидж был послан в Афины для того, чтобы успокоить их. Кларидж выслушал их жалобы, но, несмотря на все его сочувствие, его больше волновала другая проблема, ради которой он и покинул Лэнгли.

ЦРУ стало проявлять интерес к Карлосу в 1974 году, когда обновленное отделение в Бейруте прослышало о многообещающем новичке, появившемся в рядах Народного фронта, располагавшегося в ливанской столице. В это же время бейрутское отделение ЦРУ начало получать неопределенные сведения о том, что Народному фронту Хаддада помогает Советский Союз. И действительно, в мае 1975 года глава КГБ Юрий Андропов охарактеризовал Хаддада как “официального информатора разведывательной службы КГБ”.^{192}

И хотя у ЦРУ не было сведений о том, что Карлос угрожает американским интересам, было решено начать против него активные действия, поскольку он представлял собой возможную угрозу.^{193} После убийств на улице Тулье американцы провели консультации с ДСТ. Однако отношения между двумя секретными службами были достаточно прохладными, и французы дали ясно понять, что они не заинтересованы в совместной работе.

“После операции в Вене Карлос всех довел до ручки, — пояснил Кларидж много лет спустя. — Он заставил выглядеть секретные службы демократических стран глупыми и некомпетентными. И хотя престиж ЦРУ не пострадал, нас тревожила деятельность Карлоса, поскольку она затрагивала такие важные вопросы, как палестинское движение. Поэтому мы задумались над тем, что здесь можно предпринять”.^{194} Управление держало у себя в руках сильную карту — человека, знакомого с Карлосом. И истинная цель поездки Клариджа в Афины и заключалась в розыгрыше этой карты.

Вид Акрополя, купающегося в лунном свете, плохо окупал пронизывающий зимний холод, который Клариджу приходилось терпеть в баре, расположенном на крыше афинской гостиницы. Но Кларидж хотел гарантировать полную безопасность своей встрече, и пронзительный холод давал гарантии, что ему и его гостю никто не помешает. Вскоре к нему присоединился потенциальный агент, завербованный офицером ЦРУ в Бейруте, имя которого не разглашалось. Кларидж мало что о нем знал — привлекательный, хорошо образованный европеец, придерживавшийся левых взглядов и бегло говоривший по-английски, — единственное, что было о нем известно, так это то, что он имеет доступ к Карлосу. “Если Карлос будет убит, значит, так тому и быть”, — сказал Клариджу старший офицер в штабе ЦРУ перед тем, как тот отправился в Афины.

Пока Кларидж осторожно изучал агента, тот рассказывал о Карлосе, называя его чуть ли не харизматической фигурой, и неторопливо объяснял, что заставило его принять предложения ЦРУ. “Он утверждал, что ему надоели террористы с их непредсказуемостью и манией преследования, но я думаю, что на самом деле ему нужны были деньги, — вспоминал позднее Кларидж. — И это мне было больше по душе: идеологические предпочтения могут меняться. Его возможности были многообещающими, но не стопроцентными. Так или иначе, надо было попробовать, и я решился. Когда я закончил, он сказал, что все понял и будет стараться”.^{195} Через месяц президент Форд исполнительным указом 11905 запретил совершать убийства государственным агентствам. В своей автобиографии, опубликованной с разрешения управления публикаций ЦРУ, Кларидж написал, что не просил агента нарушать этот указ.

В действительности агенту было сказано, что ЦРУ хочет получить предварительную информацию о том, когда Карлос в следующий раз отправится во Францию, Великобританию или Западную Германию. Но, кроме того, ему было обещано десять тысяч долларов, если он сумеет организовать убийство Карлоса или убьет его сам. “Я подозревал, что у него не хватит мужества самому нажать на курок, — пояснял Клэрридж. — К тому же у него не было прикрытия; он работал один. Его возможности добраться до Карлоса были весьма ограничены, так что, если бы это удалось, это было бы просто счастливым случаем. В то время мы полагали, что Карлос находится в Бейруте или в одной из близлежащих стран, и у нас не было никаких сведений о том, что он в Европе. После Вены он старался держаться поближе к своим палестинским коллегам, так что агент мог вообще с ним не встретиться”.^{196}

Вена породила Карлоса. Или, точнее, она породила миф о “Шакале” Карлосе. Не последнюю роль в создании этого мифа сыграл и сам Карлос. Занимаясь делом, в котором осторожность зачастую является наилучшим проявлением доблести, Карлос потрудился расписаться на всех страницах саги о захвате ОПЕК. Он неустанно занимался саморазоблачением, но именно письмо к матери, переданное Эрнандесу Акосте, хоть и проигнорированное французами, предоставило Скотленд-Ярду доказательства того, что во главе боевиков в Вене стоял действительно Карлос.

За одну ночь Карлос стал воплощением терроризма. Налету на ОПЕК были посвящены многочасовые передачи по телевидению и тысячи газетных статей по всему миру. Освещение в печати совершенного Карлосом убийства двух офицеров ДСТ не выдерживало с этим никакого сравнения. Газета “Аврора”, редакция которой была взорвана Карлосом, изумлялась, говоря об этом “проницательном и склонном к эксгибиционизму цинике, который насмехается над государственными границами и западной полицией с оскорбительной наглостью”.

С тех пор имя Карлос Шакал стало ярлыком, который мировая пресса начала приклеивать к любому преступлению вне зависимости от того, насколько это соответствовало действительности. Через два месяца после венских событий, в марте 1976 года, египетский еженедельник “Аль Муссавар” сообщил, что у Ливии теперь появился новый лидер, которого зовут Карлос. В мае газеты распространили слух, что именно

Карлос застрелил среди белого дня на оживленных улицах Парижа посла Боливии во Франции. В том же мае 1976 года пронесся слух, что Карлос взорвал себя в Тель-Авиве в аэропорту Бен Гурион вместе с израильским офицером секретной службы. Несколько раз сообщалось о его аресте, попытках ареста, а также о его смерти.

В результате Карлос сам уверовал в образ, созданный газетами. Он требовал, чтобы друзья переводили ему статьи, которые он не мог прочитать. Читал он или нет “День Шакала” Форсайта до того, как эта книга была найдена в лондонской квартире, служившей ему складом оружия, неизвестно, зато он прочитал ее позднее и постоянно сравнивал себя с описанным в романе убийцей.

Однако в Вене Карлос достиг не только всемирной известности. Позднее он уверял Кляйна, что решил не убивать министров и приостановить операцию после того, как алжирское правительство предложило ему деньги и убежище: “Народный фронт не смог бы защитить меня от преследований Саудовской Аравии и Ирана”.^{197} Через несколько лет Карлос заявил, что получил от Саудовской Аравии выкуп в 50 миллионов долларов. Но он отрицал, что присвоил эти деньги себе: они были потрачены на дело революции. Если бы он взял хотя бы один цент, убеждал он одного из своих адвокатов, он подписал бы тем самым себе смертный приговор.^{198}

Бассам Абу Шариф подтвердил, что Карлос получил крупную сумму, а Кляйн цитировал слова Карлоса, который совершенно открыто признавался в этом сам: “Он получил деньги, а затем припрятал их в безопасном месте в Алжире. Для себя, а не для нашей группы. В мире терроризма махинации совершались постоянно. Никогда нельзя было понять точно, кто дергает за веревочки. Когда на операции выделялись такие огромные суммы денег, без махинаций было не обойтись. Речь шла о сотнях тысяч долларов”.^{199}

Кто управлял Карлосом? Кляйн говорил, что налет на ОПЕК осуществлялся по заданию “одного из арабских президентов”, которого он отказывался называть. “Все сведения о конференции и предпринимаемых мерах безопасности были получены нами от представителей страны, являвшейся членом ОПЕК, которая присутствовала на этой сессии”, — вспоминал Кляйн.^{200} Западные разведывательные службы не сомневались, что теракт был оплачен Ливией и, возможно, Ираком. Ливия хотела навязать арабскому миру свою политику по отношению к Израилю, а Ирак был раздражен сопротивлением Саудовской Аравии повышению цен на нефть. Из всех членов ОПЕК только эти две страны, кстати, патронировавшие Народный фронт, были непримиримыми врагами Саудовской Аравии и Ирана. Сам Карлос никого не называл, но и по прошествии времени он продолжал жестоко критиковать Ливию за отказ предоставить ему самолет в аэропорту Триполи, чем, по его словам, она показала, что не возражает против резни, когда на кон были поставлены жизни заложников.^{201}Много лет спустя один из сообщников Карлоса подтвердил, что полковник Муамар Каддафи оплатил налет на ОПЕК, обещая за это Карлосу в качестве награды 1 миллион долларов ежегодно.^{202}

Пока весь мир ломал себе голову, куда пропал Карлос после своего театрального отъезда из аэропорта Алжира, Австрия, предполагавшая, что он все еще находится в Алжире, обратилась с просьбой о его экстрадиции. Но австрийский посол в Алжире был вежливо извещен, что между Австрией и Алжиром не существует официального соглашения об экстрадиции, а поэтому просьба не может быть выполнена по причинам юридического свойства. Франция воздержалась от того, чтобы последовать примеру Австрии, хотя у нее на руках имелись материальные доказательства (письмо Карлоса матери) того, что нападение на ОПЕК было делом рук Карлоса. Франция полагала, что требование арестовать Карлоса может оскорбить их бывшую североафриканскую колонию и всколыхнуть неприятные воспоминания об убийствах на улице Тулье. Лучше было не будить спящих собак. И шакалов тоже.

Таким образом, президенту Алжира Хуари Бумедьену было позволено взять Карлоса под свою защиту. “Когда алжирцы предложили нам политическое убежище в обмен на заложников, мы согласились, — объяснял впоследствии Карлос. — Алжир относился к нам лояльно и дружелюбно”.^{203} Глава государства баловал Карлоса своим гостеприимством, предоставив в его распоряжение живописно раскинувшуюся виллу с превосходным видом на Алжир, в которой в свое время отдыхал главнокомандующий вьетнамской армии генерал Гиап. Кроме того Бумедьен предоставил Карлосу телохранителей.

Карлос оставался на этой вилле по меньшей мере в течение двух недель, пока поправлялся Кляйн, которого он навещал в больнице. За это время он успел несколько раз пообедать с министром иностранных дел Бутефликой, обнявшим его, когда он вышел из самолета, а также поужинать с главой секретной службы и начальником полиции. Когда Кляйн настолько окреп, что смог выписаться из больницы, начальник полиции потряс его тем, что начал петь дифирамбы его покойному соотечественнику Адольфу Гитлеру.

Через три недели после венских событий Карлос и поправившийся Кляйн улетели в Ливию. Не успели они выйти из самолета, как были приветливо встречены телевизионными операторами, посланными государственной радио- и телекомпанией для освещения их прибытия.

Согласно сообщениям французской разведки, расходы Карлоса в Алжире были оплачены полковником Каддафи. После серии официальных встреч, которые были вполне объяснимы в стране, которая финансировала и занималась подготовкой боевиков арабского и неарабского происхождения, полковник предоставил Карлосу и Кляйну частный самолет, чтобы они могли вылететь на собрание представителей Народного фронта в Южный Йемен.^{204} Отказ Каддафи арестовать Карлоса обеспечил Ливии почетное место в “черном списке” пособников терроризма, составленном американцами. После чего Каддафи в том же году разрешил Карлосу еще дважды посетить Ливию.

Февральская встреча в Адене, ставшая некрологом венской операции, отрезвила Карлоса. Протагонисты собрались перед лицом наставника Карлоса Вади Хаддад, который за два года до этого основал в столице Южного Йемена оазис марксизма-ленинизма. Присутствие Хаддада на всех докладах, растянувшихся на несколько дней, создавало нервозную атмосферу. Он все это время хранил ледяное молчание и лишь вел записи. Отчет превратился в обмен взаимными обвинениями и перебранку, в которой участники венской операции пытались оправдаться перед Хаддадом.

Карлос и Крёхер-Тидеман резко осуждали Кляйна за то, что он позволил уйти иракскому агенту службы безопасности. Они обвиняли его в том, что он слишком долго провозился с коммутатором и не проявил должной агрессивности, отражая нападение спецподразделения австрийской полиции. Кляйн отвечал, что иракский агент уже уходил с поднятыми вверх руками, а у него в тот момент было много других, более важных дел, так что его вполне устраивал уход со сцены лишнего персонажа. Но эти объяснения не могли удовлетворить Карлоса и Крёхер-Тидеман. По их словам, Кляйн подверг их опасности, поскольку Крёхер-Тидеман пришлось взять агента на себя при полном бездействии со стороны Кляйна. Но, несмотря на попытки Карлоса сделать Кляйна козлом отпущения, ему не удалось избежать дотошного расследования со стороны Хаддада. Снова и снова он пересказывал события, которые привели к отмене запланированного турне по ближневосточным столицам и отказу от убийства шейха Ямани и Амузегара.

Группа Карлоса напряженно ожидала решения Хаддада. После бурного обсуждения Карлос и Кляйн были отправлены в тренировочный лагерь Народного фронта, находившийся неподалеку от бывшей резиденции британского губернатора в Адене. И ветераны Вены снова сели за парты и окунулись в премудрости военной теории. Взрывную практику они проходили в пустыне.

Контингент студентов состоял из представителей различных радикальных групп, которые представляли собой не менее взрывоопасную смесь: там были марксисты и христиане-фалангисты всех мастей. Предусмотрительный Хаддад распорядился, чтобы боевики вступали в разговоры с представителями других движений только с его разрешения. Тест, предложенный кандидатам в отряд смертников, только усугубил обстановку. Он предполагал, что курсанты занимаются привычными делами, держа в одной руке гранату, а в другой — заряженный автомат, откладывать которые запрещалось в течение трех недель.

Не удивительно, что после напряженных венских событий Карлосу и Кляйну было скучно в лагере. Чтобы как-то убить время, а также поддержать физическую форму, Кляйн начал бегать трусцой по пустыне. После занятий оба отправлялась в ночные клубы Адена потанцевать и выпить, где Карлос не скупясь тратил деньги. “Самолетный террорист”, как называл его Кляйн, близко сошелся с офицерами “Штази” (восточно-германской тайной полиции), обосновавшимися в Адене. По ночам, чтобы освежиться после пьянки, друзья зачастую отправлялись поплавать в “Заливе дипломатов” — одном из немногочисленных пляжей Адена, куда не заходили акулы.

Полгода, проведенные Кляйном бок о бок с Карлосом, предоставили ему отличную возможность близко познакомиться с ним. Кляйн пришел к выводу, что одной из характерных черт Карлоса было тщеславие. Объявление о розыске Карлоса, распространенное Западной Германией, задело его гордость настолько, что он собрался обратиться к западногерманским властям с протестом против того, что его голова оценивалась в ту же сумму, что и остальных боевиков: он счел это личным оскорблением.^{205} Этим же тщеславием объясняется неистребимая любовь Карлоса к маникюру и педикюру; а Кляйн доводил его до бешенства своими насмешками над тем, что он постоянно моется и принимает душ. С точки зрения Кляйна, Карлос был “страшно сексуально озабоченным типом”:

“Он очень заботился о своей внешности. Он принимал душ по меньшей мере полтора часа. Потом, как младенец, с ног до головы посыпал себя тальком. Он буквально обливался одеколоном и духами. Когда он выходил из ванной, от него так разило парфюмерией, что мухи дохли. Как-то мы поспорили. Поскольку его лицо уже было всем известно, ему предложили сделать пластическую операцию в Швейцарии. Однако его волновало лишь то, что у него слишком большая грудь, как у 14-летней девочки, и он хотел знать, нельзя ли ее подвергнуть операции. Когда мы купались, он никогда не снимал футболку”.^{206}

Вердикт Хаддада гласил, что Карлос нарушил приказ, отказавшись расстрелять министров по делам нефти и освободив их за выкуп (который он поделил с Хаддадом) и предоставление безопасности. Политические интересы были принесены в жертву на алтарь мамоне, в результате единственной акцией, получившей общественный резонанс, стало невразумительное выступление австрийского радио на французском языке. Хаддад изгнал своего ученика, произнеся следующее: “Звезды — очень плохие исполнители. Ты тоже не выполнил мои распоряжения. Мои боевые бригады не предполагают присутствия в них звезд. Так что можешь идти”.^{207}

Позднее Карлос утверждал, что добровольно ушел из Народного фронта и что его палестинские друзья горько оплакивали его уход.^{208} На самом деле он был изгнан. И виной тому стали жадность и недисциплинированность.

Хаддад разрешил Карлосу скрыть этот факт, предоставив ему время на размышления, чем он будет заниматься после того, как лишился поддерживавшей его организации. Расстроенный Карлос сетовал на некомпетентность Народного фронта. “Я не хочу больше иметь с ними ничего общего, моя репутация слишком страдает от этого”, — жаловался он Кляйну.

С точки зрения Кляйна, единственной целью Карлоса было создание имиджа, который был бы столь же неразрывно связан с его именем, как кличка “Шакал”. Разница была лишь в том, что он торговал не мылом, а терактами. “Карлос говорил: «Чем больше обо мне пишут, чем больше рассказывают о том, как я опасен, тем меньше будет у меня трудностей, когда я столкнусь с настоящими проблемами», — вспоминал Кляйн. — У него была своя теория совершения массовых убийств. Он говорил: «Чем ужаснее будут совершенные мною акты насилия, тем с большим уважением будут ко мне относиться. Например, если меня поймают во Франции, меня просто вышлют из опасения ответных действий». Эта репутация и обеспечивала ему безопасность”.^{209}

Любимой темой обсуждения для Карлоса была не политика, а его будущая карьера. Он избегал политических дискуссий даже с палестинцами. Он избавился от идеологического наследия своего отца: “Он руководствовался теперь словами Хо Ши Мина: “Несите революцию во все страны”. Поэтому он переезжал из одной страны в другую, стараясь повсюду вызвать брожение. Он не любил коммунистов, он считал их продажными. Он не причислял себя к марксистам… скорее он видел себя международным революционером, чем-то наподобие Че Гевары”.^{210}

Карлосу потребовалось время на то, чтобы выбрать для себя новое поприще. Глубоко уязвленный жесткими словами Хаддада, он покинул тренировочный лагерь в Адене и без предупреждений отправился к Абу Шарифу в Бейрут. “Он выглядел ужасно. Я никогда не видел его в таком отчаянии, — вспоминал Абу Шариф. — Он сказал, что будет действовать самостоятельно, создаст собственную боевую группу, возможно, в Южной Америке, где много фашистов, с которыми надо разобраться. Но я знал, что из этого ничего не получится. Для того чтобы возглавлять такие операции, нужен выдающийся ум, а передо мной был исполнитель, которому не удалось выполнить свою задачу”.^{211}

Отстранение Карлоса оставалось тайной в течение нескольких месяцев, что отчасти объясняет тот факт, что пресса в июле 1976 года, когда был похищен аэробус компании “Эр Франс”, посаженный в аэропорту Энтебе, называла его местонахождением Уганду. В действительности он все еще находился в тренировочном лагере в Адене. Ему пришлось следить за событиями по сообщениям радио, и его отсутствие в этой операции свидетельствовало о холодных отношениях с Хаддадом. Однако уже через несколько часов после угона самолета газеты сообщили, что возглавляет эту операцию Карлос. На самом же деле заложники оказались в руках его старого друга Уил-фрида Бёзе и его группы, позднее назвавшей себя “отрядом имени Че Гевары” вооруженных сил Палестинского фронта освобождения.

Сведения о том, что Бёзе, который выбрал для похищения аэробус, так как “самолеты «Эр Франс» похищать легче, чем самолеты Эль-Аль”,^{212} отделил обладателей израильских паспортов от остальных пассажиров, привели Карлоса в ярость. Это было редким проявлением солидарности с евреями с его стороны. В действительности Хаддад приказал Бёзе убить всех израильских заложников вне зависимости от того, будут выполнены требования похитителей или нет, и этот разговор был перехвачен израильтянами.

Через несколько дней отрад десантников израильских вооруженных сил атаковал здание аэропорта в Энтебе, где находилось 106 еврейских заложников. Когда группа захвата ворвалась внутрь, Безе решил было взорвать заложников, но затем передумал. Он успел сделать всего несколько выстрелов, прежде чем свалился подкошенный шквалом огня. Бёзе погиб через сорок пять секунд после начала операции “Удар молнии”, во время которой израильтяне, разгневанные радушным приемом, оказанным президентом Уганды Иди Амином угонщикам, сожгли одиннадцать советских “МиГов”, стоявших на взлетных полосах. Руководитель операции подполковник Ионатан Нетаньяху (старший брат премьер-министра Израиля Беньямина Нетаньяху) был убит угандийским солдатом выстрелом в спину.

Карлос не скрывал своего восхищения действиями израильтян. И Кляйн подумал тогда: “В нем есть что-то от доктора Джекила и мистера Хайда”.^{213}





Разведка Западной Германии узнала о визите Карлоса в Югославию и поставила об этом в известность своих югославских коллег из Совета по национальной безопасности. Западная Германия настаивала на аресте Карлоса и выдаче его Бонну. Карлос, который путешествовал под фальшивым именем по алжирскому дипломатическому паспорту, был арестован и препровожден в спешно приготовленную лично для него тюрьму, занимавшую целый этаж в помещении федеральной полиции на улице Сараевской, 34, в Белграде.

Тюремщиком Карлоса оказался начальник корпуса федеральной полиции словенец Павле Целик, высокий и румяный социолог тридцати с лишним лет, которому отпустили всего один день для организации места заключения Карлоса. “Я не знал, о ком идет речь. Мне сказали только, что этот человек останется в тюрьме до суда, и еще, что его давно уже разыскивает правосудие и он очень опасный враг государства”.^{214} И только благодаря своим друзьям Целик узнал, что усатый иностранец, доставленный под усиленной охраной в импровизированную тюрьму, был Карлосом. Он прибыл в сопровождении Кляйна и телохранителя. Карлос не выказывал никакой тревоги. Целик отмечал его “удивительное спокойствие, что, впрочем, было вполне естественным, учитывая род его занятий.\"^{215}

По прошествии четырех дней, в течение которых Карлос удостоился посещения министра внутренних дел Югославии Франьо Герлевича, маршал Тито распорядился его освободить. Присутствие Карлоса в Белграде во время подготовки к предстоявшему визиту президента Франции Валери Жискар д’Эстена не слишком устраивало Югославию. Белград парировал довольно серьезные обвинения Бонна и Вашингтона, уверяя немцев и американцев, что, по имеющимся сведениям, Карлоса в Югославии нет. “Это было политическое решение, принятое на самом верху, — говорил Целик. — Как полицейский, я обязан был подчиниться… Шла “холодная война”. Поэтому было вполне логично, что социалистические страны предоставляли убежище террористам, которые боролись против капиталистических режимов. Югославия пыталась оставаться нейтральной… Отпустив Карлоса, мы выиграли, поскольку против Югославии не было совершено ни одной террористической акции”.^{216}

Карлосу и Кляйну сообщили, что они будут отправлены в столицу Ирака Багдад первым же самолетом, который по пути совершит посадку в Дамаске. Затем их посадили в машину, и Карлоса бросило в холодный пот, когда в расписании международных рейсов он не нашел рейса на Багдад. Однако его опасения, что их с Кляйном могут доставить совсем в другое место, оказались беспочвенными. Однако в аэропорту Дамаска сирийцы внезапно запретили им взлет. Ни у Карлоса, ни у Кляйна не было с собою оружия. “Если мы выйдем из самолета, они нас убьют”, — сказал Карлос своему спутнику. В самолет попыталась войти группа из нескольких человек, назвавшихся уборщиками, но их оттопыривавшиеся карманы выдавали в них сотрудников тайной полиции. Однако пилот потребовал, чтобы они не входили в кабину самолета, которая, согласно международным правилам, является суверенной территорией. “Карлос вооружился топором, какие всегда имеются на борту самолета, — вспоминал Кляйн. — Его все больше и больше охватывал страх; впервые я видел его настолько испуганным. Мне тоже было страшно”.^{217}

После пятичасовых переговоров, за время которых “команда по уборке” ухитрилась отвинтить у самолета шасси, чтобы он не мог взлететь, югославским дипломатам, к которым обратился Карлос, удалось надавить на сирийцев, и они дали разрешение на взлет. После этого Карлос и Кляйн благополучно долетели до Багдада, где их снабдили телохранителями и бронированным американским лимузином.^{218}

Венские ветераны провели в Ираке несколько недель. То, что Саудовская Аравия объявила награду за голову Карлоса в размере 1 миллиона долларов, и инцидент в Дамаске явно свидетельствовало о шаткости их положения. И Карлос решил перебраться в Южный Йемен — страну, где его не предадут. Покровительство ливийского полковника Каддафи, оплачивавшего все его расходы, служило дополнительной гарантией его безопасности. Таким образом, благодаря своей славе и опыту Карлос вскоре оказался в тренировочном лагере под Аденом, где начал исполнять обязанности инструктора по подготовке многочисленных радикальных групп.^{219}

Однако амбиции Карлоса не могли быть удовлетворены обучением будущих боевиков. Как он заявил скептически настроенному Бассаму Абу Шарифу в Бейруте, он собирался создать собственную организацию. Однако он все еще не решил, где это делать — в Южной Америке, на Ближнем Востоке или где-нибудь еще. И несмотря на то, что он установил влиятельные контакты в Алжире, Ливии и Ираке, ему по-прежнему не хватало новобранцев и постоянного источника финансирования, которые были необходимы для создания подобной организации.

Однако ему быстро удалось найти себе помощника. Он бесцеремонно воспользовался связями, установленными Хаддадом, и вновь обратил свой взор на Революционные ячейки Западной Германии. Поскольку Бёзе был убит во время угона самолета в Энтебе, Карлос послал за Йоханнесом Вайн-рихом, который помогал ему во время первого нападения на самолет “Эль-Аль” в аэропорту “Орли”. Через два месяца после операции в “Орли” Вайнрих был арестован во Франкфурте, поскольку использовавшиеся автомобили были взяты в прокат на его имя. После восьми месяцев, проведенных в тюрьме, он был выпущен на поруки по состоянию здоровья, после чего скрылся и находился в бегах. Вайнрих принял предложение Карлоса, и ему было поручено уговорить Ганса Иоахима Кляйна.

В течение всего времени, проведенного рядом с Карлосом, Кляйн скрывал свое растущее неприятие применения насилия. Его сомнения уже вызвали бурные споры с Карлосом накануне налета в Вене, и ему не хотелось провоцировать новый взрыв. Когда Вайнрих приехал в шале в Итальянских Альпах, где скрывался Кляйн, между ними разразилась бурная полемика. Кляйн понял, что дни его сочтены. Он отрекся от Народного фронта, заклеймил насилие как таковое и сбежал в Милан. В апреле 1977 года он отослал свой пистолет вместе с письмом в журнал “Шпигель”, выдав попутно планы убийства Революционными ячейками двух членов еврейской общины в Германии, после чего ушел в подполье. “Если мои бывшие друзья узнают, где я, они меня убьют. Если меня поймает полиция, мне не миновать тюрьмы, и кто знает, может быть, мне суждено там остаться до конца жизни”.^{220} Какие бы чувства ни испытывал Карлос по отношению к Кляйну, он их держал при себе. Даже много лет спустя он отказывался отвечать на вопросы немецких следователей о роли Кляйна в венской операции.^{221}

Отступничество Кляйна было для Карлоса ударом. Его близкий друг не только отказался примкнуть к новой организации, но и переметнулся на другую сторону. В этот момент Карлос принимает решение отдохнуть от сложностей ближневосточной политики и иссушающей жары Аравийского полуострова и отправляется в Латинскую Америку. Он едет в Колумбию, чтобы изучить возможности повтора революционных подвигов своих предков на латиноамериканских просторах. Однако он решает, что эта территория ему не подходит, и снова возвращается на Ближний Восток. Пока Карлос продолжал заниматься поисками нового поприща, Хаддад и Народный фронт пытались выработать новую стратегию. Ни захват заложников в Вене, ни угон самолета в Энтебе нельзя было считать успешными операциями. Однако Хаддад отказывался верить в то, что он теряет нюх, поэтому он начал планировать новый угон самолета. Карлос, вернувшийся к этому времени в Аден, снова не был привлечен к готовящейся операции.

Вместо него в четверку, выбранную для того, чтобы смыть унижение в Энтебе, вошла Сухалия Андрос. 13 октября 1977 года, через день после того как Карлосу исполнилось 28 лет, был угнан “Боинг-737” компании “Люфтганза”, летевший в Сомали. 86 пассажиров были объявлены заложниками, выкуп составлял 13 миллионов долларов и немедленное освобождение палестинских боевиков и членов группы Баадер-Майнхоф.

В течение последующих пяти дней командир самолета Юрген Шуман был вынужден подчиняться приказам угонщиков и сажать лайнер в Италии, на Кипре, в Бахрейне, Дубайе и Южном Йемене. Пассажирам было велено сидеть пристегнувшись к креслам, и их поливали керосином, одеколоном и спиртными напитками из бара, угрожая поджечь. Заложники вспоминали, что Андрос с гранатами в руках и чеками, привязанными к кольцам на пальцах, походила на фурию, которая непрерывно о£>ала на них.

В Южном Йемене обезумевший руководитель группы Махмуд бросился с побоями на капитана Шумана за то, что тот разговаривал с представителями власти в Адене. Несмотря на возражения Шумана, он заставил его встать на колени в центральном проходе и обвинил в попытке бегства. “Да или нет?” — визжал Махмуд, после чего запихал в рот капитану дуло пистолета и нажал курок. Андрос встретила это взрывом хохота. “Женщины едва успели прикрыть своим детям глаза, как капитан повалился замертво, — вспоминал один из пассажиров. — Они так и оставили его лежать на полу, и нам приходилось перешагивать через его тело, когда мы шли за водой или в туалет”. Затем тело капитана Шумана было сброшено вниз на взлетную полосу.^{222}

После того, как второй пилот посадил самолет в аэропорту Могадишо в Сомали, и за девяносто минут до крайнего срока, ультимативно выдвинутого угонщиками, подразделение “зеленых беретов” западногерманских GSG-9, беря реванш за фиаско на Олимпийских играх 1972 года в Мюнхене, предприняло попытку штурма. Ослепленная, как и все остальные в самолете, вспышками магнезиевых осветительных гранат, брошенных офицерами безопасности С АС, Андрос едва успела укрыться в туалете, откуда открыла огонь по своим преследователям. Ответные очереди полностью изрешетили дверь. Андрос получила семь пуль в конечности, залив кровью портрет Че Гевары на футболке, прежде чем вывалилась в проход. Уже когда ее, стонущую от боли, уносили на носилках, она нашла в себе силы поднять два пальца в знак победы и крикнуть: “Арабы победят!” и “Палестина!” Из всех угонщиков в живых осталась она одна.

Новая неудача Хаддада со всей очевидностью показала Карлосу, что пришло время реализовывать собственные планы. Жесткие ответные меры Израиля и Западной Германии в Энтебе и Могадишо показали, что тактика Хаддада требует усовершенствования. В сопровождении офицеров ливийской разведки Карлос в декабре 1977 года совершил путешествие в Ирак. По сведениям французской разведки, во время этого визита Карлос встречался с президентом Ирака Саддамом Хусейном.^{223} Ирак, с благословения своей мощной тайной полиции “Аль Мухарабат”, состоявшей из выучеников КГБ, первым оказал Карлосу поддержку.

Могадишо стал лебединой песней Хаддада. В марте 1978 года бывший наставник Карлоса скончался в возрасте 49 лет при загадочных обстоятельствах: официальная версия утверждала, что от лейкемии в клинике Восточного Берлина, однако ходили слухи, что его отравили иракцы. Его соратник Хабаш оплакивал его, как истинного великомученика: “Вади никогда не был террористом. Он был мягким человеком, у которого на глаза наворачивались слезы при виде детских страданий. Он был гуманистом и революционером, который ненавидел зло. Он был для нас Че Геварой”.^{224}

Карлос, без сомнения, подписался бы под словами, сказанными другим бывшим учеником Хаддада, лидером японской “Красной армии” Шигенобу Фусако: “Он уделял огромное внимание деталям. Для него не было ничего важнее секретности. Малейшая ошибка при нем была исключена. Он одурачил множество секретных служб, включая Моссад. Даже сейчас, после своей смерти, он остается нашим учителем и образцом для подражания”.^{225}

Смерть Хаддада подействовала на Карлоса подобно катализатору. Она избавила его от могущественного соперника в борьбе за благосклонность государств Ближнего Востока, предоставила боевиков, ранее преданных лично Хаддаду, и сделала его востребованным предводителем наемников, не зависимых от уз палестинского движения. Не опасаясь нареканий от уже мертвого и погребенного учителя, Карлос позаимствовал название для своей группы “Организация арабской вооруженной борьбы” у Мишеля Мухарбала, убитого им в Париже за три года до этого. Это название впервые было упомянуто после смерти Мухарбала в статье, опубликованной в газете Народного фронта “Аль Хадаф”.

Для того, чтобы привлечь покровителей, готовых оплачивать акты насилия, совершаемые по их заказу, Карлос должен был обладать профессиональной армией, готовой взрывать, убивать и похищать людей. Он стремился к тому, чтобы выполнять сразу несколько заказов, поэтому он должен был иметь организацию, способную выполнять одновременно несколько операций в одной и той же или разных странах. Выполнение каждого задания должно было сопровождаться тщательной разработкой плана, детальным наблюдением за объектом, что, в свою очередь, требовало большого числа участников, обладающих самыми различными способностями и навыками.

Карлос нуждался не только в сплоченной группе исполнителей, преданных своему делу, но и в международной сети “кротов”, которых можно было бы быстро использовать для выполнения конкретных заданий: длительной слежки за определенными объектами, переправки оружия и взрывчатки через границы или организации безопасных явок. Кроме этого Карлосу нужны были надежные помощники, не являющиеся полноправными членами организации, но готовые снабжать группы фальшивыми документами, вести разведывательную работу и при необходимости собирать деньги.

Группа лиц, принесшая клятву на верность Карлосу после смерти Хаддада, состояла из людей разной национальности. Здесь были сирийцы, ливанцы, западногерманские и швейцарские радикалы. Ядро организации Карлоса, члены которого выполняли только его приказы, было сформировано из представителей западногерманских Революционных ячеек, с которыми он уже работал в предыдущих операциях. Карлос также заручился поддержкой офицера сирийской разведки Али аль-Иссы по кличке Абу Хакам.

Ценным приобретением Вайнриха стала его подружка, в которую он влюбился после развода со своей американской супругой. Вайнрих познакомился с дочерью почтового служащего Магдалиной Копп, когда, по окончании курсов фотографии в Западном Берлине, она не смогла найти себе работу и устроилась в принадлежавший ему книжный магазин “Красная звезда”. В это время Копп была замужем, и у нее была маленькая дочь, которую воспитывали ее родители. Однако отношения с Вайнрихом привели ее к разводу с мужем, после чего в начале 1970-х годов она стала членом Революционных ячеек, где приобрела репутацию специалиста по подделке документов.

После того, как Вайнрих рассказал о ней Карлосу, тот попросил познакомить его с ней, и Копп вылетела в Алжир, где в то время находился Карлос. Карлос пришел в восторг от хрупкой рыжеволосой красавицы с волоокими глазами и тонкими чертами лица, которая была всего на год моложе его. Несмотря на ее отношения с Вайнрихом, Карлос тут же начал ухаживать за ней, не испытывая при этом особых угрызений совести.^{226} Сначала Копп сочла Карлоса льстецом. Однако, когда он позднее явился к ней в гостиницу с бутылкой вина, она встретила его ухаживания более благосклонно, и они провели ночь вместе, после чего ее мнение о Карлосе изменилось в лучшую сторону: “Он был настоящий соблазнитель. Очень обаятельный. Он знал, как обольстить женщину”.^{227} Впрочем, партнерство Карлоса с Вайнрихом от этого не пострадало. Как позднее замечала Копп: “А что он мог сделать? Куда бы он делся?”^{228} В последующие годы Карлос без сомнений оставлял Копп на попечение Вайнриха, когда ему было нужно уезжать за границу.

После того, как через несколько месяцев после смерти Хаддада Карлос сформировал ядро своей организации и заручился поддержкой некоторых арабских стран, он начал искать покровителей в Восточной Европе. И в этом он также следовал примеру своего покойного опекуна.

* * *

Приблизительно в то же время, когда ЦРУ наняло агента для выполнения грязной работы, французская секретная служба тоже начала охоту за Карлосом. Она была инициирована в конце 1970-х годов президентом Франции Валери Жискар д’Эстеном, приказавшим секретному подразделению СДЕКЕ задержать Карлоса во время его следующего появления во Франции или в Европе.

В штаб-квартире СДЕКЕ, находившейся на закопченной северо-восточной окраине Парижа за кладбищем Пер Лашез, дело было поручено молодому и блестящему выпускнику военной академии Сен-Сир Филиппу Рондо, бывшему всего на тринадцать лет старше Карлоса. Глава секретной службы, граф Ален де Гажнерон де Мароль, считал Рондо французским Лоуренсом Аравийским из-за его широких связей в арабском мире. С непоколебимой картезианской логикой Рондо начал с самых истоков, с родины того, кому предназначено было стать его добычей. Его группа с помощью некоторых дружественных секретных служб сосредоточила свое внимание на семье Карлоса, особенно на его родителях.

Письмо его матери Эльбе, переданное Карлосом через венесуэльского министра по делам нефти после венских событий, свидетельствовало о теплых чувствах, которые он к ней испытывал. К тому же у СДЕКЕ были сведения о том, что Карлос навещал своих родителей. Французы решили использовать любовь Карлоса к родным, особенно к Эльбе, как брешь в его системе безопасности.

В Колумбию был отправлен полковник секретной службы, которому удалось подружиться с Эльбой, проживавшей там после развода с Рамиресом Навасом. В 1977 году Карлос был замечен в ресторане колумбийской гостиницы, но офицер разведслужбы совершил грубейшую ошибку, заговорив со своим спутником по-французски. Карлос, сидевший за соседним столиком, тут же покинул ресторан. “Карлос был очень осторожным парнем. Он обладал повышенным чувством опасности подобно опытному воину или охотнику, — признавался граф де Мароль, служивший в свое время в И-ом ударном батальоне коммандос в Индонезии и Алжире. — В подполье выживают только бдительные”.^{229}

В это время за границей другой офицер секретной службы свел знакомство с Рамиресом Навасом в Сан-Кристобале, завоевав расположение последнего тем, что выдал себя за любителя велосипедного спорта. Затем пресса широко распространила сообщения о том, что Рондо с благословения Парижа отправляется в Южную Америку, чтобы поднести Рамиресу Навасу концентрат вируса “гепатит А”, усиленный, при необходимости, прививкой вируса “гепатит В”.^{230} В соответствии с этим малопривлекательным планом Карлос, узнав о болезни отца, должен был броситься к его постели, где его уже ожидали бы агенты СДЕКЕ, чтобы отправить его на маленьком частном самолете в Вест-Индию или Французскую Гвиану. Впрочем, этот план так и не был реализован, и все офицеры французской секретной службы были отозваны на родину.

Ничего сверхъестественного в том, что секретные службы могли бы воспользоваться ядом для устранения своей жертвы, не было, хотя обычно подобные методы скорее ассоциировались с действиями КГБ, а не западных разведок. По заявлению одного из старших офицеров французского тайного подразделения СДЕКЕ, “убийство является обычной работой. Сотрудники послушно исполняют приказы и гордятся своим мастерством, которое ни в чем не уступает навыкам работников КГБ или гестапо”.^{231} Об этом же говорит Рондо в своем эссе о работе секретных служб: “Специальные операции — это продолжение дипломатии другими способами. Конечно, кто-то может счесть, что любые подобные «специальные операции» в странах западной демократии являются нелегальными, антиконституционными, аморальными и недостойными”.^{232}

Если приказ об убийстве Карлоса и существовал, он мог исходить только от французского президента. Однако, когда Жискара д’Эстена спросили, выдавал ли он разведке лицензию на убийство Карлоса, его брови изумленно поднялись вверх: “Даже вопроса не стояло о том, чтобы его убивать.

Такого приказа никогда не было. Существовало задание идентифицировать его, следить за ним, сблизиться с его родными и, выяснив его намерения, захватить его, когда он появится в Европе. Никаких планов внешних операций не было. Офицеры не предлагали мне ничего подобного. Мы уважаем международные законы и правосудие. Мы хотели привлечь его к суду”. Однако, уйдя в отставку, бывший президент Франции признался: “Если бы обстоятельства сложились иначе и Карлос был бы вооружен, исход мог бы быть другим”.^{233}

Граф де Мароль, позднее возглавивший разведку С ДЕКЕ и ушедший в отставку после неудачной попытки покушения на полковника Каддафи в августе 1980 года, со смехом отнесся к предположению о том, что кто-либо из его людей мог прибегнуть к заражению вирусом: “Это из разряда фантастики. Это противоречит этике нашей службы. Задача заключалась в том, чтобы присутствовать везде, где могла появиться намеченная жертва, и наши люди действительно были повсюду”.^{234} Ресторан в Колумбии оказался местом, где французская секретная служба ближе всего подобралась к Карлосу за очень долгое время.

Задание Жискара д’Эстена так и не было выполнено. Согласно ошибочным утверждениям секретной службы, Карлос не появлялся в Европе все то время, пока Жискар д’Эстен занимал свой кабинет, то есть до мая 1981 года. Передавая свой пост Франсуа Миттерану, он поставил победившего представителя социалистов в известность об операции по поимке Карлоса:^{235} “Я сказал Миттерану, что операция не закончена, рассказывая ему об ответственности президента в нерегламентированных вопросах, но он не проявил никакого интереса и ничего мне на это не ответил. Все было закончено к лету 1981 года. Я не знаю, чем это было вызвано”.^{236} Рондо, тем не менее, не сдался. По словам бывшего главы СДЕКЕ Александра де Маранша, “с тех пор для Рондо это стало делом чести”.

7. СОЮЗ, ЗАКЛЮЧЕННЫЙ В ПРЕИСПОДНЕЙ

Карлос был страшным хвастуном и совершенно неуправляемым авантюристом. Ночи он проводил в барах с револьвером на боку в окружении девиц, где пил как лошадь. (Глава восточногерманской разведки генерал Маркус Вольф).


Несмотря на неблагоприятное начало, роман Карлоса с Магдалиной Копп развивался вполне успешно. Она была столь же кротка и застенчива, насколько Карлос напорист и самоуверен, однако его слава “революционера” способствовала завоеванию Копп, которая разделяла его взгляды. В январе 1979 года двадцатидевятилетний Карлос заключил в Ливане брак с Копп, которая была чуть моложе его.^{237} По-видимому, в этот период времени, совпавший с поворотной точкой его карьеры, Карлос решил придать большую стабильность своей личной жизни. Благодаря Вене он понял, что заказной терроризм является доходным делом, обеспечивающим деньги и славу. Изгнание из рядов Народного фронта побудило его начать все сначала уже не в качестве члена какой-то организации, а в качестве руководителя собственной армии.

Для того, чтобы выяснить, какое впечатление он произвел на разведывательные службы стран коммунистического блока, Карлос появился в Восточном Берлине, который являлся настоящей “шпионской” столицей эпохи “холодной войны”. Группа Карлоса неизбежно привлекла к себе внимание агентов “Ministerium fiir Staatssicherheit” (министерства государственной безопасности) или сокращенно “Штази” — главную ненавидимую всеми опору Германской Демократической Республики. КГБ, принимавший непосредственное участие в ее рождении, определил ее структуру, цели и методы, в частности включавшие трудоемкую работу по созданию картотек по примеру царской тайной полиции. Имея в своем распоряжении секретную службу, контрразведку, тайную полицию и даже параллельную судебную систему, Штази держала под наблюдением каждого из семнадцати миллионов жителей Восточной Германии, которая считалась самой контролируемой страной в новейшей истории. Подобно КГБ, Штази считала себя щитом и мечом коммунистической партии, насчитывая в своих рядах более 400 000 агентов и служащих.

Генерал Эрих Мильке, занимавший пост министра государственной безопасности начиная с 1957 года, играл роль Большого брата для жителей Восточной Германии. Сын ремесленника, занимавшегося изготовлением телег, Мильке бросил школу в возрасте 16 лет и начал работать разносчиком. В 1925 году он начал сотрудничать в коммунистической газете “Rote Fahne” (“Красное знамя”), но вскоре стал бойцом уличных отрядов коммунистической партии Германии, боровшейся против нацистских банд в Берлине. В 1931 году Мильке со своим товарищем застрелил на городской площади двух полицейских, после чего сбежал в Москву. Будучи убежденным сталинистом, он не терпел возражений и на всех официальных приемах неизменно поднимал тост за своего героя, провозглашая троекратное “ура” в честь “организатора и вдохновителя наших побед”. По словам главы иностранной разведывательной службы генерала Маркуса Вольфа, Мильке был “настоящим извращенцем даже по тем специфическим стандартам морали, которые бытуют в мире шпионажа”^{238}.

Впервые восточные немцы обратили внимание на пропалестинский терроризм после убийства израильских спортсменов в августе 1972 года во время Мюнхенских Олимпийских игр. По распоряжению главы Восточной Германии Эрика Хонек-кера Штази установила контакт с палестинскими боевиками. Эта деликатная задача была поручена Вольфу, известному на Западе как “человек без лица”, поскольку до 1979 года никто не представлял себе, как он выглядит.

“Хонеккер встретился с Ясиром Арафатом в конце 1972 года, — вспоминает Вольф, — а еще позднее, в Москве, мой заместитель, ответственный за связи с арабскими странами, переговорил с Арафатом и сообщил ему, что мы готовы предоставить ему поддержку при условии, что территория ГДР не будет использована как опорный пункт для проведения террористических акций. Разумеется, было бы наивным полагать, что это условие будет выполняться. Мы также дали понять Арафату, что весьма огорчены акцией в Мюнхене”.^{239} С точки зрения Вольфа, обе стороны только выиграли от дальнейшего сотрудничества. Палестинские офицеры отправлялись в Восточную Германию, где обучались шпионажу, владению оружием и применению взрывчатых веществ, а также тактике ведения боевых операций. Штази, в свою очередь, получала необходимую информацию об Израиле и арабских странах, которую не могла бы получить иным способом и которую Вольф с гордостью передавал в Москву.

В 1975 году Мильке образовал в министерстве государственной безопасности новый департамент, “подразделение XXII”, номинально отвечавшее за контроль и противодействие иностранным террористам на территории Восточной Германии, а на самом деле поддерживавшее тесные связи с палестинцами и другими повстанческими движениями. Контртеррористическим это подразделение только называлось. Оно не столько противодействовало терроризму, сколько фиксировало происходящее. Противодействие вызывали лишь те иностранные боевики, которые угрожали ГДР и другим странам советского блока. Боевикам, проезжавшим через Восточную Германию транзитом и постоянно проживавшим в ней, офицеры Штази предлагали политическое убежище и поддержку в обмен на обещание не совершать в ГДР никаких актов агрессии. Члены крайне левой западногерманской организации “Группировка Красной армии” постоянно укрывались на территории Восточной Германии. Палестинцы тоже были здесь желанными гостями, поскольку считалось, что они занимаются “международным освободительным движением”.

Еще не просохли чернила на мирном договоре 1979 года между израильтянами и Египтом, когда в конце марта до Штази дошли слухи от одного из арабских источников о том, что в Восточный Берлин приезжает Карлос.^{240} Офицеры Штази взяли под контроль гостиницу “Штадт Берлин” (сейчас переименованную в “Форум”) — роскошный отель, мрачно возвышавшийся над Александр-плац. Карлос зарезервировал себе место в этой одной из немногих открытых для иностранцев гостинице под именем йеменского дипломата Ахмеда Али Фаваза. В одном из своих первых донесений, касающихся Карлоса, Штази осторожно отметила его политическую лояльность и привела слухи, распускаемые ЦРУ, о том, что Карлос является агентом КГБ. “Западная пресса уже внесла свой вклад в дискредитацию Палестинского освободительного движения и в разжигание антикоммунистической истерии, заявив, что Карлос действовал по заданию “восточноевропейских секретных служб”.^{241}

Опасаясь вступать в непосредственные контакты с Карлосом, офицеры Штази ограничились тем, что дали ему ясно понять, что он находится в их поле зрения. Слежка и беседы с правой рукой Карлоса Иоханнесом Вайнрихом, который тоже приехал в Восточный Берлин, вскоре прояснили цель их приезда. Написанный генералом Ирмлером, ближайшим соратником Мильке, рапорт под грифом “Совершенно секретно. Вернуть после прочтения” был передан министру, его первому заместителю Герхарду Найберу и Вольфу, после чего был подробно обсужден на заседании политбюро под председательством Хонеккера. Вайнрих не скрывал намерений Карлоса:

“Создать базы в столице ФРГ и засылать агентов из группы Карлоса с заданиями в Западную Германию и Западный Берлин; установить постоянные контакты с Йеменом, Ираком и Ливийской республикой, а также с Народным фронтом в столице Восточной Германии; добывать оружие, взрывчатку, деньги и информацию… осуществлять вооруженные нападения и теракты, направленные против конкретных лиц, с целью противодействия империалистической политике Соединенных Штатов и сионизма; возобновить контакты с анархо-террористическими силами в Западной Германии и в Западном Берлине. К тому же группа хотела бы получить гарантии того, что посольства Восточной Германии и Советского Союза в Дамаске помогут организовать ей опорные пункты в Сирии”.^{242}

“Фундаментальная идеологическая ориентация” Карлоса сыграла ключевую роль в его оценке Штази, которая отметила, что он “борется против империализма, расизма и колониализма, а также других реакционных сил. Вооруженная революционная борьба является приоритетной для группы Карлоса. А социалистические страны рассматриваются им как плацдарм для развертывания боевых сил”.^{243}

Эта организация, которая, как и весь остальной госаппарат Восточной Германии, была едина в своих идеологических взглядах и исповедовала принцип “враг моего врага — мой друг”, не произнесла ни единого слова осуждения в адрес Карлоса. Несколько обескураженная длинным списком намеченных жертв и целей, Штази с трудом разобралась в том, с кем же все-таки собирается бороться группа Карлоса. Тем не менее его безоговорочное руководство не укрылось от взора бдительной Штази. Во всех отчетах Карлос называется истинным создателем новой организации и ее бесспорным лидером. С точки зрения Штази, Карлос также являлся организатором международных связей своей группы с другими государствами и их секретными службами.

В апреле 1979 года фигура Карлоса отдельно обсуждалась на заседании замминистров внутренних дел стран Варшавского Договора, проходившем в Праге. В процессе подготовки к проведению Олимпийских игр в Москве русские, памятуя о резне, учиненной в Мюнхене, были крайне обеспокоены вопросами обеспечения безопасности и в связи с этим оказывали сильнейшее давление на своих союзников, требуя самой точной информации о намерениях боевиков вообще и Карлоса в особенности. Попытка выработать единый подход к действиям подобных групп ни к чему не привела. Задуманный Советами тактический ход собрать максимально возможное количество информации от своих союзников, не выдавая им ничего взамен, закончился бессмысленным коммюнике, предостерегавшим о происках “реакционных сил”, толкающих террористов на перенос их деятельности на коммунистическую почву.

“Я никогда не встречался с восточногерманскими лидерами и их разведывательными службами, — утверждал Карлос.

— И если генерал Мильне нес ответственность за «управление» мною, мне об этом ничего не известно. И мне интересно было бы узнать, как он это делал и чего сумел достичь”.^{244} Но архивные документы Восточной Германии свидетельствуют о другом. Карлос нуждался в поддержке со стороны государства, которое могло бы предоставить ему убежище и постоянно снабжать необходимыми орудиями его ремесла: деньгами, оружием, явочными квартирами и разведывательными данными. Из всех стран, заключивших с Карлосом этот недостойный союз, самой щедрой оказалась Восточная Германия. Карлосу объяснили, что он может рассматривать руководство страны как своих “союзников в борьбе против империализма”. А Мильке выпустил специальную инструкцию, в соответствии с которой власти должны были поддерживать Карлоса и другие подобные группы “во время транспортировки оружия, предназначенного для боевиков в зоне их операций”. Этой зоной была вся Западная Европа и Западная Германия в частности.^{245}

По словам Вольфа, в течение трех десятилетий возглавлявшего службу внешней разведки, Штази пошла на сделку с Карлосом потому, что хотела тем самым защитить Восточный блок: “Я могу понять образ мыслей Мильке: он хотел нейтрализовать террористов на территории социалистических стран и Германской Демократической Республики. Иными словами, мы хотели защитить самих себя. Министерство старалось следить за перемещением террористов через наши границы, следовательно, речь шла не столько о поддержке, сколько о наблюдении за ними”.^{246}

Еще одной причиной осторожного обращения с Карлосом были дипломатические паспорта, выданные несколькими арабскими странами, включая Южный‘Йемен, которыми пользовался он сам и остальные члены его группы. Штази не хотела рисковать отношениями между ГДР и этими странами.

Покидая Аден, Карлос заручился хорошими связями с властями Южного Йемена. Его счета за проживание в гостиницах Восточного Берлина были любезно оплачены посольством Народной Демократической Республики Йемен за счет южнойеменских налогоплательщиков. Эти паспорта красноречиво свидетельствовали не только об уровне высокого покровительства, оказываемого Карлосу; они также избавляли самого Карлоса и его сообщников от досмотров при въезде в любую страну. Даже в случае обнаружения в их багаже оружия, взрывчатки или боеприпасов, которые они часто провозили с собой, у пограничной службы не было полномочий на их арест. Согласно Венской конвенции о дипломатических привилегиях, максимум, что могла сделать таможенная служба, — это вернуть обладателей дипломатических паспортов в ту страну, из которой они прибыли.

Свойственная бюрократии осторожность требовала постоянного потока донесений, часто помеченных грифом “Совершенно секретно” и время от времени доходивших до политбюро. Приезды и отъезды соратников Карлоса строго фиксировались, и за ними постоянно велась слежка. Гостиничные номера в отеле “Штадт Берлин”, “Метрополь” и “Палас отель”, равно как и снимавшиеся квартиры, были нашпигованы жучками. Принадлежавшие им вещи обыскивались. Переписка Вайнриха и Карлоса, а также записные книжки последнего постоянно перлюстрировались. Особенно информативными были записи Вайнриха, у которого была привычка записывать все сведения о деятельности группы, ее контактах и расходах.

По крайней мере вначале, Карлоса не слишком возмущали тщательные досмотры, проводимые Штази. В одном из ранних отчетов говорится, что он называл сотрудников службы безопасности “международными террористами”, что в устах Карлоса могло звучать только как похвала, и считал их людьми “открытыми, скромными и общительными”.

Как и подобало гражданам советского сателлита, они получили “основательное марксистское образование и обладали ясным мышлением”. Штази с почтением отмечала, что номер Карлоса в “Палас отеле”, напоминавшем симбиоз мавзолея и военной крепости, был превращен в “разведывательный центр. Приходящие на имя группы Карлоса телексы тут же переправлялись в другие страны, если адресат отсутствовал”.^{247}

В течение последующих месяцев офицеры Штази, включая полковника Гарри Даля, главу контртеррористической Секции XXII, и майора Гельмута Фогта, ответственного за ее международное подразделение (Секция XXII/8), несколько раз встречались с Вайнрихом. Вайнрих был основным связным Штази, поскольку он жил в Восточном Берлине, в то время как Карлос постоянно находился в разъездах. Он приезжал ненадолго и тратил все свое время на встречи с арабскими дипломатами, хождение по магазинам и посещение баров.

В результате своих наблюдений Штази пришла к выводу, что Карлос является идейным главой группы, а Вайнрих исполняет обязанности интенданта. Именно Вайнрих снабжал членов частной армии настоящими (и фальшивыми) паспортами, водительскими удостоверениями, сертификатами о вакцинации и другими документами. Его заметки свидетельствуют о том, что группа располагала неограниченным количеством паспортных бланков многих стран (включая Соединенное Королевство, Францию, несколько латиноамериканских государств и даже Израиль). Используя свой предыдущий опыт хозяйствования в книжном магазине, тридцатидвухлетний Вайнрих вел подробную отчетность.^{248} Он занимался организацией поездок, включая заказ гостиничных номеров и получение виз. Он поддерживал связи с организацией баскских сепаратистов ЭТА, с греческой ЭЛА и Революционными ячейками, одним из основателей которых был он сам. Он способствовал налаживанию связей с агентами из Сирии, Ливии и Йемена, работавшими на секретные службы в Восточном Берлине. Штази вызывала у Вайнриха все большую настороженность, поэтому он постоянно составлял списки новых кличек для членов группы. Правда, все его усилия были напрасны — фотокопии этих списков немедленно оказывались в руках его покровителей.

Карлос добился поддержки Штази, но его амбиции простирались далеко за пределы ГДР. Как только он наладил свои дела в Восточной Германии, 2 мая 1979 года он совершил свою первую поездку в столицу Венгрии Будапешт. Ничего глупее нельзя было придумать. Когда во время регистрации в отеле “Интерконтиненталь” его попросили предъявить кредитную карточку, он раздраженно бросил свой кейс на стойку и раскрыл его. Первое, что предстало взгляду консьержа, был огромный пистолет, лежавший на толстых пачках сто долларовых купюр. Карлос и сопровождавший его Вайнрих приехали по дипломатическим паспортам Южного Йемена под именами Ахмеда Али Фаваза и Мохаммеда Хусейна.

Предупрежденные гостиничными служащими контрразведчики Службы госбезопасности Венгрии навели справки и быстро установили личность путешественников. Но как и Штази, когда та впервые обратила внимание на эту пару, венгры воздержались от прямых контактов. Лишь во время третьего визита Карлоса в Будапешт венгерская контрразведка, ожидая совета из Москвы, решила взять его под свое наблюдение.

Карлос к этому времени уже снимал виллу на улице Венд, расположенной на “Холме роз” — фешенебельном районе на правом берегу Дуная, в котором жили члены политбюро, дипломаты и состоятельные бизнесмены. Вечером 29 августа служба наблюдения заметила, что он в сопровождении жены и Вайнриха выходит на улицу и садится в такси. Офицер контрразведки воспользовался этим обстоятельством и в их отсутствие обыскал виллу, обнаружив там боеприпасы и оружие. В это же время агенты госбезопасности, посланные главой разведывательной службы генералом Микло-шем Редей, обнаружили Карлоса, Вайнриха и Копп в аэропорту, где они явно кого-то ожидали. Карлос вскоре понял, что за ним следят, и уехал на такси вместе с Вайнрихом; Копп села в другую машину. Карлос и Вайнрих возвращались на виллу в сопровождении целого эскорта. Карлос пообещал шоферу круглую сумму, если тот сумеет оторваться от “хвоста”, но его попытки ни к чему не привели. Вскоре после полуночи, когда они, наконец, оказались на вилле, Карлос вышел на дорогу и повернулся лицом к одному из автомобилей преследования с сидящими в нем офицерами контрразведки. Он достал свой пистолет “парабеллум-38”, медленно прицелился и примерно с 30-ти метров выпустил в дверь автомобиля пять пуль, две из которых попали в переднее сиденье чуть ниже расположившегося на нем офицера. Как объяснил потом Карлос, номерной знак автомобиля не был венгерским, и он решил, что его преследуют секретные службы Запада.

Отношения Карлоса с венграми вряд ли улучшились, когда на следующий день он с криком “руки вверх!” набросился на другого офицера, следившего за ним. Приставив дуло пистолета к его виску, Карлос препроводил его в ближайший полицейский участок. Через несколько дней Карлос понял, что, если он хочет остаться в Будапеште, ему нужно получить на это хотя бы молчаливое согласие венгров, и смиренно обратился к ним с просьбой о покровительстве и^защите. Общение с Карлосом было поручено полковнику Йозефу Варге из подразделения контрразведки.

Когда Варга в сопровождении двух офицеров явился в виллу Карлоса, тот пригласил всех пройти внутрь, усадил их и положил на стол крупнокалиберный револьвер. Однако вскоре Карлос понял, что венгры безоружны, и тогда он приказал безропотной Копп убрать оружие, добавив, что его надо взять за ствол во избежание излишних подозрений со стороны гостей. Варга поставил Карлоса в известность, что о его длительном пребывании в Венгрии не может быть и речи, и возмущенный венесуэлец разразился длинным монологом о мировой революции: “Как социалистическая страна может отказаться помогать борцу с империализмом, Америкой и другими странами, угнетающими простых людей?” На что Варга ответил, что Карлос может бороться с кем угодно, но только не на территории Венгрии, и определил крайний срок его выезда из страны.^{249}

Венгерская разведка ожидала советов из Москвы. Но резидент КГБ в Будапеште, генерал Александр Александрович Косов, молчал. Когда же венгры напрямую обратились в международный отдел КГБ, то получили ответ, что Москва знакома с Карлосом лишь в связи с тем, что он был исключен из университета им. Патриса Лумумбы за свое поведение. Что же касается Венгрии, то она является независимым государством и должна сама решать, как ей поступать. “Если бы у Советов были с Карлосом деловые отношения, они сообщили бы нам об этом, — считал полковник Варга. — Они нам ничего не сообщили и ясно дали нам понять, что это наше дело”.^{250}

Возможно, полковник Варга надеялся, что первая его встреча с Карлосом окажется и последней. Однако им предстояло еще встретиться более двадцати раз. В последующие пять лет Карлос сделал Будапешт своей основной базой. Сначала они с Копп сняли для себя отдельную виллу, а затем политбюро предоставило им несколько явочных квартир в черте города. По словам офицера разведки, “Карлос вел образ жизни космополита, человека мира”,^{251} проводя время с женщинами, которых поставляла ему секретная служба за спиной Копп, и потягивая лучшее виски. Напиваясь, он любил палить из своего пистолета в потолок.

Щедрость венгров уравновешивалась жесткой слежкой и тщательными обысками квартир группы Карлоса.^{252} Кроме того, венгры постоянно отказывались предоставлять Карлосу оружие и взрывчатку, превращая жизнь полковника Варги в непрерывный кошмар: “Я побаивался Карлоса. Поэтому постоянно держал под рукой своих людей. Однажды они чуть не ворвались в дом, когда Карлос начал лупить кулаком по столу. Время от времени его охватывала такая ярость, что он становился абсолютно неуправляемым. Я не хочу сказать, что он был сумасшедшим, но у него был бешеный темперамент, и он был способен на насилие и жестокость”.^{253} Однако вопрос об аресте Карлоса никогда не поднимался. Генерал Редей считал его неприкасаемым: “Мы знали, что, если с Карлосом что-нибудь случится, вся его группа объявит джихад Венгрии. И все наши посольства за рубежом станут объектами их мщения”.^{254}

Несмотря на свои административные обязанности, выполняемые в группе Карлоса, Вайнрих тоже был способен на агрессию, что он продемонстрировал в венгерском консульстве в Праге в ноябре 1979 года. Спеша попасть в Будапешт, Вайнрих потребовал, чтобы чиновник консульства выдал ему визу немедленно. Однако у чиновника зародились сомнения в подлинности паспорта, выданного Южным Йеменом на имя Табета Али Бена Али, и он отказал Вайнриху, который в ответ вытащил автоматический пистолет и, положив его на стол, потребовал, чтобы тот связался с йеменским посольством. После телефонного звонка чиновнику пришлось извиниться. Йеменское посольство сообщило ему, что паспорт Вайнриха не только действителен, но и выдан с разрешения самых высоких властей, поэтому любое неподобающее обращение с его владельцем будет рассматриваться Республикой Йемен как оскорбление.

Тем не менее, не все страны советского блока, где Карлос пытался основать свои базы, принимали его с распростертыми объятиями. Постоянно совершая поездки по странам Варшавского Договора, Карлос заметил, что некоторые правительства терпят его присутствие с трудом, в то время как другие страны охотно предоставляют ему явочные квартиры и позволяют устраивать склады оружия. Югославия, к примеру, закрывала глаза на провоз оружия с Востока на Запад и предоставила в его распоряжение виллу в Белграде. Чехословакия позволила ему и его группе пользоваться ее тренировочными лагерями. Болгария была не более чем перевалочным пунктом, хотя члены его организации разгуливали по окрестностям Софии не пряча своих пистолетов.

“Война, — говорил Клаузевиц, — является продолжением дипломатии иными средствами”. Поэтому, установив связи с секретными службами большинства стран Советского блока, Карлос счел, что с дипломатией покончено, и он может перейти к военным действиям.

Даже после разрыва с Народным фронтом Карлос позаботился о том, чтобы сохранить контакты с некоторыми палестинскими группами, включая НФО [2], который, по крайней мере публично, всячески порицал акции Хаддада. Как и во взаимоотношениях с Восточным блоком, Карлос прибегнул к услугам офицера разведки Амина Эль Хинди, отвечавшего за безопасность арафатовской организации ФАТХ. Палестинцы решили продолжить свои взаимоотношения с изгнанником, и Эль Хинди начал выполнять роль посредника между Карлосом и Абу Айадом — главой разведывательного управления Народного фронта освобождения Палестины. В 1979 году Карлос и НФО договорились о совместной операции по организации убийства короля Хусейна — “предателя”, армия которого восемь лет назад вышвырнула бойцов Палестины из Иордании. Но Карлос заломил слишком высокую цену, и проект лопнул.^{255}

Расстроенный неудачей с убийством Хуссейна, Карлос решил усовершенствовать свой имидж. Во время короткой остановки в Западном Бейруте в конце 1979 г. он дал большое интервью своему другу, ливанскому поэту и журналисту Ассаму эль Джунди. Карлос показал Джунди свои поэтические опыты и попросил его написать свою биографию. Когда Джунди выбрал фотографию Карлоса к статье, тот подписал ее: “Выдающемуся поэту от начинающего поэта. Карлос”. Интервью было опубликовано в трех номерах журнала “Аль Ватан аль Араби”[3], который выходил в Париже на арабском языке. Согласно материалам Штази, подтвержденным одним из сотрудников журнала, материал о Карлосе был написан в сотрудничестве с палестинцем, который в свое время завербовал Карлоса в ряды Народного фронта. Речь шла о Бассаме Абу-Шарифе.

Это интервью было не простым делом. Представления Карлоса о дружбе и его своеобразное чувство юмора могли довести любого, как вспоминал один из его близких приятелей. Однажды между ними завязался спор из-за карт или какой-то другой ерунды, и Карлос начал звереть.

“Если ты еще раз так начнешь разговаривать со мной в присутствии других, ты об этом очень пожалеешь”.

Через некоторое время приятель ушел спать, но в восемь утра его разбудил стук в дверь. Это был Карлос с пистолетом в руках.

“Помнишь фильм, в котором один ковбой говорит другому: я могу убить тебя из-за денег, могу убить из-за женщины и могу убить просто так, потому что ты мой друг”? — осведомился Карлос, не удосуживаясь даже войти внутрь, и приставил дуло к голове приятеля, не преминувшего позднее указать, что это был большой пистолет советского производства.

“Я убью тебя просто так, потому что ты мой друг”, — сказал Карлос и крепко обнял своего обомлевшего приятеля. Таковы были его представления о шутках.^{256}

Это интервью привело французскую полицию в редакцию “Аль Ватан аль Араби” в поисках убийцы с улицы Тулье. Но редактор еженедельника ливанец Валид Абу Зар отказался помогать полицейским. Через несколько недель Абу Зар оказался в Багдаде, где Бассам Абу-Шариф познакомил его с одним человеком: “Вы знакомы? — спросил он Абу Зара. — Вы писали о нем”. “Значит, это Карлос,” — ответил редактор. “Мы пожали друг другу руки и заговорили о политике, — вспоминал позднее Абу Зар. — Карлос рассказывал о том, что на Ближнем Востоке и в Европе может восторжествовать свобода, а Израиль и империалистическая Америка могут быть уничтожены. Всем было понятно, что это нереально. Но Карлос был тогда законченным идеалистом”.^{257} Карлос скрыл от редактора, что крайне недоволен публикацией. Он был убежден, что статья принесла ему больше вреда, чем пользы, и решил в прямом смысле слова уничтожить ее автора. Материалы Штази свидетельствуют о том, что Карлос считал это интервью частью заговора, организованного секретными службами Ирака с целью его дискредитации за отказ сотрудничать с ними.^{258}

Валид Абу Зар не боялся опасностей. В свое время упитанный очкастый редактор в течение многих лет боролся с сирийским режимом. Когда возглавляемая им газета “Аль Мохаррер” подвергла критике ввод сирийских подразделений в Бейрут, ее редакция в столице Ливии была окружена солдатами и танками оккупационной армии. В течение двух часов здание подвергалось обстрелу, во время которого были убиты трое охранников и менеджер газеты. Газета была прикрыта, а сам Абу Зар перебрался в Париж, где начал издавать “Аль Батан аль Араби” организовавшую кампанию против сирийского правительства и предоставившую свои страницы лидерам сирийской оппозиции. На имя редактора начали поступать угрожающие послания. В 1979 году он едва избежал смерти, когда банда вооруженных ножами убийц ошибочно напала на его соседа. Тот выжил.^{259}

Опубликованное интервью с Карлосом прибавило Абу Зару еще одного врага. В записях, сделанных Карлосом весной 1980 г., копии с которых были сняты венгерской разведкой в Будапеште, содержались подробные планы помещений редакции “Аль Ватан”. С точностью до минуты в них были отмечены передвижения сотрудников газеты, включая самого Абу Зара, а также прилагались фотографии нескольких ведущих журналистов.^{260} Одна из записей, возможно сделанная Вайнри-хом, откровенно говорила о намерениях организаторов операции: “Эти две фотографии показывают, как можно совершить убийство прямо перед зданием редакции”. Карлос планировал убить редактора и одновременно с этим взорвать здание газеты. Бомба с дистанционным управлением, заложенная в автомобиль, должна была взорваться в тот момент, когда мимо нее проходил Абу Зар. В то же самое время внутри здания должна была взорваться другая бомба.^{261}

Вскоре после публикации интервью Карлос поручил убийство автора статьи, Ассама Эль Джунди, кандидату в члены его организации, двадцатидвухлетнему курдскому беженцу Джамалю аль-Курди в качестве проверочного испытания. Однако новобранец отважно отказался выполнять это задание; избежать гнева Карлоса ему удалось лишь потому, что за это взялся один из ближайших помощников Карлоса, скорее всего Исса. 19 июня 1980 года в ливанском городе Бурже эль Бражне “неустановленный убийца” выстрелил журнали-сту Джунди в голову из пистолета с глушителем. Пуля проделала огромное отверстие за ухом Джунди, но журналисту удалось выжить.

Исса, который, как и Карлос, в свое время был последователем Хаддада, являлся его единственным сообщником, разговаривавшим с ним на равных, согласно сообщениям Штази.^{262}То, что в качестве своего основного исполнителя Карлос выбрал Иссу, офицера сирийской секретной службы, было явным признаком его новой стратегии в области выбора союзников. Отношения Карлоса с Ираком разладились в начале 1979 года после того, как он сначала обиделся на самовластное поведение иракских секретных служб, а потом испугался, что они накажут его за отказ выполнять порученные ему задания в обмен на их поддержку. Поэтому он очень нуждался в новом спонсоре, и Исса играл жизненно важную роль в налаживании взаимоотношений с Сирией, которая в августе 1976 года пыталась захватить Карлоса и Ганса Иоахима Кляйна в дамасском аэропорту.

Не будучи более связанным с Народным фронтом и возглавляя свою собственную организацию, Карлос с помощью Иссы убедил сирийцев в том, что может быть им очень полезен. Начиная с 1979 года сирийцы начали гостеприимно встречать Карлоса каждый раз, когда он посещал Дамаск, предоставляя ему склады оружия, явочные квартиры и тренировочные лагеря. Возможности Иссы были неограниченны. Он связал Карлоса с братом президента Сирии Рифатом аль-Асадом,^{263} возглавлявшим батальоны обороны, прозванные “Розовыми пантерами” из-за цвета обмундирования, которые представляли собой мощную военную силу. В начале марта 1981 года Карлос лично встретился с президентом Сирии Хафизом аль-Асадом во время переговоров о посадке в Сирии угнанного пакистанского самолета, в которых он исполнял роль посредника.

Поддержка Сирии очень помогала Карлосу в Восточной Европе. Когда офицеры Штази запросили посла Сирии в Восточном Берлине о действительности дипломатического паспорта Иссы, тот ответил, что подобные документы выдаются членам палестинских групп по личному распоряжению президента Асада. В июле 1980 года Карлос пользовался сирийским дипломатическим паспортом, выданным на имя Мишеля Хури, а Копп — на имя Мариам Тума для переправки оружия и боеприпасов из Восточного Берлина в Венгрию. Сирийский посол в Восточном Берлине был лишь одним из многих сирийских дипломатов, оказывавших поддержку Карлосу. Остальные сирийские посольства в странах советского блока — в Венгрии, Чехословакии и Болгарии — получили из Дамаска точно такие же указания.

В середине 1980 года Карлос вылетел из Адена в Восточный Берлин через Москву, снова используя сирийский дипломатический паспорт. В его багаж, полученный “Аэрофлотом”, входил огромный металлический ящик, адресованный сирийскому посольству в Восточном Берлине.^{264} Через некоторое время Вайнрих под именем Абдулы Наби Мохаммеда Хусейна, сотрудника йеменского посольства, также провез в Восточную Германию тяжелый сверхпрочный чемодан. В чемоданах находились десять ручных гранат, пять полуавтоматических пистолетов “беретта”, двенадцать девятимиллиметровых пистолетов “браунинг”, пять детонаторов, сто запалов, четыре реактивных снаряда РПГ-75 советского производства и боеприпасы. Вся эта партия предназначалась для передачи организации баскских сепаратистов ЭТА.

Несмотря на дипломатическое прикрытие, эта операция потерпела неудачу, когда Штази, предупрежденная таможенной службой, конфисковала весь арсенал. “В то время все опасались оказывать излишнее давление на группу Карлоса, чтобы не стать его жертвами, — признавал позднее полковник Гюн-тер Джекел, советник Штази, работавший с Насером и Мен-гисту. — Русские молчали. Это давало обильную пищу для размышлений. Но несмотря на это мы задержали оружие”.^{265}Карлос отправил Вайнриха вести переговоры со Штази, его энергичный протест — он обвинил ГДР в нарушении соглашения с Советами о транзите оружия — был передан замми-нистру Найберу. Поскольку Вайнрих гарантировал, что оружие не останется в Восточном Берлине, а перейдет из рук в руки баскским сепаратистам, Найбер приказал вернуть конфискованное оружие.

После этой заминки два члена ЭТА отправились за грузом. В октябре месяце в Восточный Берлин на микроавтобусе “Тойота” с французскими регистрационными номерами прибыли Патрик Шаброль и Эдит Кересбар. Младший офицер Штази Вильгельм Боростовский препроводил их в полицейский гараж в центре города, где под покровом ночи оружие было передано Вайнриху и представителям ЭТА. Оружие было спрятано под крышей автобуса, и он отправился в обратный путь через государственную границу в районе Мариен-борна после того, как пограничники Восточной Германии получили от Штази указания не досматривать груз. “Не знаю, совершала ли ЭТА теракты по заданию группы Карлоса в обмен на доставленное оружие, — объяснял позднее полковник Джекел. — Члены ЭТА собирались его использовать в борьбе за освобождение Сальвадора”.^{266}

Затем помощь Карлосу предложила Куба. Офицеры DGI, кубинской разведки, числившиеся в кубинских посольствах стран Варшавского Договора в качестве дипломатов, поддерживали революционные организации по всему миру. Хуан Мигель Рок Рамирес, представитель DGI в Восточном Берлине, неоднократно встречался с Вайнрихом, а в мае 1980 года Вайнрих посетил Кубу. Но уже в 1981 году, возможно под влиянием крестового похода, объявленного против терроризма президентом Рейганом, руководство Кубы решило оборвать отношения с Карлосом и распорядилось закрыть остров для его деятельности.^{267}

Из всех режимов Восточного блока, которые обслуживал Карлос, самой отвратительной была диктатура Николае Чау-шеску и его жены Елены. И немногие преступления Карлоса могут поспорить с тем, что было совершено этим “карпатским гением” в его решимости смести все преграды, стоящие на пути к его культу личности. После переговоров с политической полицией Чаушеску “Секуритате” Карлос начал готовиться к очередной резне — убийству пяти румынских диссидентов и членов их семей, проживавших в изгнании.^{268}

3 февраля два наиболее непримиримых критика режима Чаушеску, проживавших в Париже, бывший министр внутренних дел Николае Пенеску и писатель Пауль Гома, получили по почте адресованные им бандероли. 85-летний Пенеску, распечатав пакет, обнаружил в нем книгу, написанную Никитой Хрущевым. Раскрыв ее, он привел в действие спрятанное внутри взрывное устройство. Гома же, который до этого уже дважды получал письма с угрозами с тех пор как поселился во Франции, почувствовал неладное и вызвал полицию. Обе бандероли были посланы по распоряжению Карлоса и изготовлены с помощью баскских террористов ЭТА.^{269} Карлосу не удалось осуществить покушение и на трех других диссидентов, включая бывшего заместителя начальника внешней разведывательной службы Румынии (DIE) генерала Иона Михая Пакепу, приговоренного к смерти за побег в США в 1978 году.

В верхней части списка врагов Секуритате значились два кита пропагандистских битв между Востоком и Западом: радио “Свободная Европа” и “Свобода”. Спонсируемая ЦРУ и вещавшая из Мюнхена на страны советского блока на всех восточноевропейских языках, эта станция первой сообщила о закрытом докладе Хрущева, разоблачавшем культ личности Сталина. Когда же она стала освещать восстание “Солидарности”, начавшееся в Польше в начале лета 1980 года, коммунистические режимы удвоили свои усилия по жесткому глушению передач радиостанции.

Опросы, проведенные в Румынии, показали, что три четверти населения регулярно слушали новости именно по этим двум каналам. Глушение оказалось малоэффективным, и тогда Секуритате распорядилась поставить начиненный взрывчаткой автомобиль возле здания радиостанций, расположенного на окраине Мюнхена в районе весьма популярного Английского парка. Взрыв, произведенный поздно вечером 21 февраля 1981 года, разрушил большую часть здания. 8 из 30 человек, работавших в этот субботний вечер, были ранены. Но несмотря ни на что, уже через час радио “Свободная Европа” снова вышло в эфир.

Секуритате, которая, согласно данным венгерской разведки, предоставила Карлосу план здания, устроила ему торжественный прием, когда он приехал в Бухарест после взрыва, хотя ему и Не удалось вывести из строя “Свободную Европу”. Однако на кону стояли не только дружеские объятия и славословия. Карлос заработал на этом, согласно утверждениям западных разведслужб, 400 000 долларов и снискал благосклонность одной из самых сомнительных секретных служб Восточного блока. Теперь Секуритате не отказывала ему ни в чем. Он получил конспиративную квартиру в самом центре Бухареста, шестьдесят паспортов на вымышленные имена (некоторые из них были дипломатическими), три пусковые установки с восемнадцатью реактивными снарядами и дистанционные управления румынского производства.^{270} Ему даже предоставили банковский счет в Бухаресте за номером 47112103502, который был открыт Анной Луизой Крамер (или Магдалиной Копп) в Румынском банке внешней торговли.^{271}

* * *

В апреле 1980 года Карлос написал вежливое письмо венгерскому лидеру, которого он называл “товарищ Янош Кадар”. В письме он выражал признательность и благодарил “за предоставленную возможность пользоваться территорией Венгрии для подготовки революционных операций”, а также “за обеспечение безопасности и свободного проезда”. “Мы осуществляем наши международные связи с венгерской территории, укрепляя контакты с революционерами всех стран без каких-либо помех со стороны венгерских властей. Социалистические страны позволяют свободно передвигаться нашим вооруженным группам и совершенствовать связи между различными организациями…” — писал он.^{272}

Но по мере того, как активность группы Карлоса возрастала, отношение к ней венгров становилось все более прохладным. В апреле 1981 года, через два месяца после взрыва в Мюнхене, венгр Варга известил своих коллег в Восточном Берлине (Даля, Джекела и Фогта), что он собирается выслать Карлоса и его единомышленников к середине следующего месяца.^{273} 15 мая Андреас Петрешевич, глава недавно созданного отдела по борьбе с терроризмом, пригласил Карлоса и Вайнриха к себе в кабинет, предварительно установив камеру за стеклянной дверцей шкафа. Зернистая пленка запечатлела подробности встречи, произошедшей под большим портретом Ленина, во время которой Петрешевич и его помощник предупреждали гостей по-русски о том, что западная разведка вышла на их след. Они вручили Карлосу запрос Интерпола (сфабрикованный венграми), в котором сообщалось о его местонахождении в Будапеште. “Вы должны ликвидировать свои операционные базы на территории Венгрии, — жестко потребовал от Карлоса Петрешевич. — Вы должны прекратить использовать Венгрию в качестве штаба своего движения — это становится опасным. Ваши действия могут оказаться под угрозой. Более того, если вы не остановитесь, интересы Народной Республики Венгрии могут также оказаться под утрозой.

Карлос слушал Петрешевича с видимым беспокойством, глубокомысленно надув губы и то вынимая, то вновь засовывая руки в карманы. Вайнрих с бешеной скоростью конспектировал происходящее. “Вы идете на уступки империалистам, — взорвался Карлос. — У нас есть определенные соглашения, а вы их нарушаете”. Петрешевич возразил, что никаких письменных соглашений не существует, и в примирительном тоне добавил, что Венгрия может пойти лишь на краткие визиты Карлоса.

Ерзая на месте и постоянно оглядываясь по сторонам, Карлос снова взорвался негодующей речью, на этот раз по-испански: “Я не знаю, что такое письменные соглашения. Я признаю единственный документ”. И с этими словами он распахнул свой пиджак и указал на пистолет, покоившийся в кобуре у него на поясе. Затем Карлос потребовал доступа ко всем секретным донесениям тайных служб Восточной Европы, касающихся террористической деятельности в Западной Германии, после чего разразился политической речью, изобилующей риторикой, которую он так любил: “В течение многих лет мы боролись и проливали свою кровь не ради собственного благополучия, а ради победы социализма. Мы ведем борьбу с врагами нашего лагеря в интересах угнетенных масс всего мира. У нас один общий враг”. Подобная лексика была отлично известна всем присутствующим, однако дипломатические способности Карлоса, основанные по большей части на угрозах, обеспечили ему небольшой тайм-аут.^{274} Контрразведка оставила его под наблюдением, и ее прослушивающие устройства зафиксировали реакцию Карлоса на сообщение по радио об убийстве египетского президента Анвара Садата, совер-шейного исламскими радикалами во время военного парада 6 октября 1981 года. “Мы только что лишились контракта с Каддафи на 4 миллиона долларов! — закричал он. — У нас все уже было готово”.

Карлос становился обузой не только для венгров. Его непредсказуемая личность раздражала и его восточногерманских покровителей, и их окончательное мнение о характере Карлоса было весьма неблагоприятным. Их отчеты, неизбежно отражающие свойственную Штази манию преследования, подчеркивают непредсказуемость и неконтролируемость Карлоса. Его комплекс превосходства и ненадежность, замечали сотрудники Штази, свидетельствуют о неумении идти на компромиссы. При любом противодействии он теряет над собою контроль и начинает руководствоваться соображениями мести.

Несмотря на то, что к концу 1981 года силы Карлоса, по оценке Штази, доходили до 40 человек в Европе и 200 членов в арабских странах, его считали настолько неуправляемым, что он не рассматривался в качестве серьезной воинской силы в случае перерастания “холодной войны” в вооруженное противостояние. “Мильке считал, что в случае войны дисциплинированные члены западногерманской «Группировки Красной армии» могут быть использованы как диверсанты в тылу врага для взрывов мостов и нападений на стратегические объекты, — вспоминал генерал Вольф. — Но Карлосу никто не доверял. Все его поведение говорило о том, что его нельзя использовать для проведения серьезных операций. Он был неуправляем”.^{275}

Равным образом Штази, взращенная на коммунистической ортодоксии, не слишком одобряла его своеобразную идеологию. “Карлос считает себя марксистом и коммунистом, но его взгляды примитивны, а зачастую и ошибочны”, — неодобрительно говорилось в одной статье.^{276} Его бесконечные разглагольствования о коммунизме и мировой революции были лишены логики, а его политические цели были псевдореволюци-онными. По мнению Штази, группа Карлоса мало соответствовала тем громким названиям, которые она любила себе давать: “Мировая революция”, “Международная революционная организация\" или “Организации международных революционеров”.

Роскошный образ жизни, который вел Карлос, также плохо согласовывался с образом террориста, предпочитающего держаться в тени. Он часто останавливался в “Палас-отеле”, отвергая советы Штази держаться менее заметных мест и не высовываться из своего номера. Напротив, все вечера он проводил в барах или ночных клубах, не расставаясь с пистолетом, висевшим у пояса, и напиваясь до потери сознания в компании самых дорогостоящих проституток, совмещавших обязанности агентов Штази. Он имел привычку обедать в самых дорогих ресторанах, где все, что он заказывал, тут же аккуратно передавалось Штази. Вайнрих не меньше Карлоса любил общество роскошных женщин, которым он представлялся как “доктор Салиби”, служащий системы ОПЕК. “Мильке чувствовал себя очень неудобно из-за присутствия Карлоса в ГДР, — рассказывал генерал Вольф, называвший Карлоса «челове-ком-бомбой» из-за тех страшных последствий, которые он мог навлечь на своих опекунов из Штази. — Карлос играл не по правилам. И это было ужасно”.^{277} Штази отмечала, что Карлос постоянно рисковал “быть опознанным коммандос или специалистами Моссада”.

Опасения Мильке оправдались, по крайней мере частично, когда в начале августа 1979 года министерство иностранных дел Западной Германии уведомило венгерского посла в Бонне о пребывании Карлоса в Будапеште, назвав при этом даже гостиницу “Интерконтиненталь”, в которой тот остановился (здесь немцы допустили ошибку). Но этот шаг западных немцев не повлек за собой никаких последствий. Через несколько месяцев западногерманская разведка точно установила местонахождение Карлоса и Вайнриха, но не стала делать эти сведения достоянием широкой публики, опасаясь ухудшить отношения, существовавшие между двумя Германиями.

Даже если Штази и хотела арестовать группу Карлоса, она боялась это сделать, опасаясь, что остальные его единомышленники останутся на свободе. Наличие влиятельных друзей, которыми террористы обзавелись среди секретных служб пятнадцати стран, по преимуществу арабских, заставляло Штази проявлять осторожность. ‘Труппа Карлоса занимала особое положение в связи с тем, что члены ее пользовались арабскими паспортами, — пояснял полковник Джекел. — Таким образом, в деле были замешаны дипломатические отношения. А конкретнее, они в основном пользовались сирийскими дипломатическими паспортами. До 1980 года паспорта были по преимуществу иракскими или йеменскими. Естественно, это сильно затрудняло действия наших подразделений по борьбе с терроризмом”.^{278}

Штази обратилась за помощью к КГБ, но запрос оказался безрезультатным. КГБ не мог сообщить восточным немцам ничего нового. Штази отметила, что “наши друзья” (обычное выражение, обозначавшее КГБ) подтвердили лишь то, что Карлос — марксист и учился в университете им. Патриса Лумумбы. Подобное отношение Москвы означало лишь, что русские заинтересованы его деятельностью, но не более того. Карлос не был советским агентом. Через много лет он писал об этом сам: “Я никогда не был агентом какой-либо секретной службы, тем более КГБ, и никогда не стремился им стать”.^{279}В тысячах донесений, сохранившихся в архивах Штази, нет ни единого упоминания о том, что Карлос был агентом КГБ, хотя и Карлос, и Вайнрих любили намекать на свои связи с Кремлем и неоднократно утверждали, что КГБ получал информацию об их деятельности.

Архивы Штази свидетельствуют о том, что Карлос несколько раз посещал Москву, пытаясь заручиться поддержкой Советов. Открыто провозглашавшаяся Карлосом причастность к борьбе палестинцев, бесспорно, должна была привлечь к нему внимание Москвы, поскольку Советский Союз поддерживал как Народный фронт, так и экстремистские организации палестинского сопротивления. Но самое большое, на что были готовы пойти Советы, так это на то, чтобы он провез через Москву чемодан с оружием, которое затем было продано баскским сепаратистам.

Один из документов Штази приводит слова Карлоса, заявлявшего, что только Москва может помочь ему установить более теплые отношения с другими коммунистическими странами и что он подумывает о том, чтобы обратиться напрямую к руководству Советского Союза.^{280} Подобная бравада была весьма характерна для Карлоса, который многое бы отдал за то, чтобы быть признанным КГБ.

Генерала Маркуса Вольфа с обеих сторон железного занавеса считали “человеком Москвы”, к тому же он был близким другом бывшего главы КГБ, а затем Генерального секретаря КПСС Юрия Андропова. Вольф исключает возможность того, что Москва в свое время могла связаться с таким ненадежным человеком, каким был Карлос. “Он был последним человеком, с кем мог бы связаться КГБ, — утверждал Вольф. — Если уж он не был завербован во время своего обучения в университете Лумумбы, то вряд ли его стали бы вербовать, когда он стал уже действующим террористом. Такой шаг был бы слишком опасен для КГБ”.^{281}

В материалах Штази содержатся копии донесений с подробным описанием передвижений Карлоса и его сообщников вместе со сведениями о перевозимом ими оружии. Секретные службы СССР, Венгрии, Польши, Румынии, Чехословакии и Болгарии обменивались этими данными, которые, вне зависимости от того, посылались они в Москву или нет, систематически переводились на русский язык исключительно для пользования офицерами КГБ, прикомандированными к подразделениям секретных служб всех стран Варшавского Договора.

Молчание Москвы мало способствовало уничтожению атмосферы страха и недоверия, с которыми секретные службы Восточного блока относились к Карлосу. По мере того как росли опасения, что общественное мнение Запада не преминет обвинить коммунистических лидеров в пособничестве терроризму, если местонахождение Карлоса станет известным, старшие офицеры разведки Восточной Германии и Венгрии все чаще обсуждали этот вопрос. Протоколы этих встреч также переводились на русский язык и передавались резидентам КГБ.

Венгерские службы разведки непрерывно ходатайствовали о высылке Карлоса из страны, но все, чего им удавалось добиться, — это его отсутствия в течение нескольких недель или месяцев на время проведения встреч лидеров коммунистического блока, партийных конференций, визита иностранных делегаций или проведения Всемирной ассамблеи лютеран. Но после этого Карлос неизменно возвращался. Полковник Варга утверждал, что группа Карлоса не получала никакой поддержки и не привлекалась к сотрудничеству. Однако он признавал, что Карлос мог планировать свои террористические операции в конспиративной квартире в Будапеште, добавляя с легким оттенком сожаления: “Оглядываясь назад, думаю, и этого не надо было позволять”.^{282}

8. ГРЯЗНАЯ ВОЙНА 

Наша группа будет вести грязную войну с Францией до тех пор, пока силой не освободит всех заключенных. (Вайнрих на допросе по поводу доставки в Восточный Берлин 53 фунтов взрывчатых веществ).


Личная армия Карлоса действовала уже в течение полутора лет, когда он согласился организовать теракт на территории Франции. В январе 1982 года он заключил союз с экстремистски настроенной организацией швейцарских защитников окружающей среды с тем, чтобы вывести из строя атомную станцию, построенную в Крей-Мальвилле в центре Франции. До этого времени непритязательная Магдалина Копп играла незначительную роль в организации своего мужа. Однако на этот раз ей была поручена доставка реактивного пускового устройства РПГ-7, которое за семь лет до этого Карлос и Вайнрих столь неэффективно пытались использовать в аэропорту “Орли” во время нападения на самолет авиакомпании “Эль-Аль”.

18 января около полуночи они выпустили с противоположной стороны Роны пять ракет, которые попали во внешнюю оболочку атомного реактора. Однако ракеты оказались недостаточно мощными, чтобы пробить метровую бетонную оболочку, рассчитанную на то, чтобы выдержать падение самолета.^{283} Несмотря на незначительность причиненных разрушений, Копп позднее чрезвычайно гордилась своей ролью в этой операции. “Французы полностью заслужили это, — утверждала она, — своей гнусной политикой в области применения атомной энергии”.^{284} Увы, жене Карлоса предстояло это испытать на себе.

До той поры ее роль сводилась к подделке документов и к тому, чтобы поддерживать добрые отношения с террористическими движениями в Европе, такими, например, как баскская ЭТА. Через месяц после нападения на атомный реактор Карлос доверил ей более серьезное задание. В качестве напарника ей был предоставлен швейцарский новобранец Бруно Бреге — высокий, хорошо сложенный парень со скорбным выражением лица. Устав от изучения наук в луганском[4] лицее и вдохновленный легендами о Че Геваре, Бреге в 1970 году, как и Карлос, оставил дом в возрасте 19 лет и отправился добровольцем воевать в Ливан в рядах Народного фронта. В июне 1970-го, всего через несколько недель после начала новой жизни, Бреге появился в хайфском порту с двумя килограммами взрывчатки под плащом. Он собирался взорвать “Башню Соломона” — небоскреб в Тель-Авиве. Однако дальше израильской таможни ему пройти не удалось, где пограничники сочли его плащ несколько странной одеждой при палящей жаре. “Я согласился провезти взрывчатку в Израиль за 5000 долларов”, — нагло заявил он. Но его выдал багаж — запалы советского производства, немецкие детонаторы и медные бирки, помеченные буквами НФОП (Народный фронт освобождения Палестины).

Когда в сентябре 1970 года Народный фронт угнал в Иорданию несколько самолетов, одним из требований Хаддада было освободить Бреге. Но Израиль не пошел на уступки. И результат был достигнут с помощью менее жестких методов. Родителям Бреге позвонил профашистски настроенный швейцарский банкир, симпатизировавший палестинцам, по имени Франсуа Жену, который вызвался помочь своему соотечественнику, “поступившему, как бойскаут. В том возрасте, когда его сверстники не интересуются вообще ничем, он решил, быть может, просто по глупости, сделать что-нибудь «интересное»”. Жену вступил в гуманитарное общество, в котором состояли такие выдающиеся люди, как Жан-Поль Сартр, Симона де Бовуар, Ноам Хомски и другие интеллектуалы. В результате этой кампании юный швейцарец, который стал первым европейцем, осужденным в Израиле за пропалестинскую деятельность, был освобожден в 1977 году после отбывания 7 лет из 15, полагавшихся ему по приговору.

В феврале 1982 года Копп и Бреге по распоряжению Карлоса отправились из Будапешта в Париж, используя фальшивые австрийские паспорта. Однако какой-то жулик стащил у Копп ее сумку, в которой находилось 50 000 долларов, ее австрийский паспорт и еще два запасных паспорта. Еще через два дня эта пара была замечена в подземной автостоянке на Елисейских Полях возле подержанного “Пежо-504”, который, несмотря на свой почтенный возраст, имел новенькие номерные знаки. Охранники, встревоженные их поведением и заподозрившие в них угонщиков, попросили предъявить документы на машину.

Поскольку никаких документов у подозрительной пары не оказалось, им предложили подождать, пока охранник не позвонит в полицию. Но Бреге выхватил из-под своей куртки девятимиллиметровый “герстал ГП-35” — автоматический пистолет бельгийского производства — и приказал охраннику положить трубку, после чего бросился бежать вместе с Копп. Та на улице была схвачена полицией. Но Бреге прицелился в полицейского и нажал курок. Пистолет дал осечку, и Бреге был тоже схвачен.

Среди немногочисленных женских принадлежностей полиция обнаружила конверт с двумя тысячами долларов. У мужчины оказалось при себе два паспорта. “Я солдат”, — сказал Бреге по-английски полицейскому, который надевал на него наручники. Более продуктивным оказался обыск “Пежо”: четыре пятисотграммовые упаковки взрывчатки “пентрит”, которая редко встречалась в это время, две чешских гранаты, часовой механизм, установленный на половину одиннадцатого вечера, электробатарея с проводами, а также еще один пистолет марки “ГП-35”.

В помещении уголовной полиции на набережной Орфевр на берегу Сены от этой пары ничего не удалось добиться. В течение многочасовых допросов они повторяли одну и ту же фразу: “Мы члены — международной революционной организации. Мы не собирались причинять вреда французским интересам и осуществлять какие-либо акции на территории этой страны”.

Французы даже не догадывались о том, кого они поймали. Правда, они довольно быстро выяснили, что паспорта стрелявшего мужчины, выданные на имя швейцарца Анри Ришо и француза Жильбера Дюрана, были фальшивыми. Что до второй фигурантки этого дела — “такой заурядной, что никто на улице не обернулся бы, чтобы посмотреть ей вслед”, как не без ехидства заметил один из полицейских, — то у нее при себе не оказалось вообще никаких документов, удостоверявших ее личность, не было их и в гостинице, где она остановилась.

Но с помощью коллег из западногерманской криминальной полиции французы идентифицировали эту пару и выяснили их прошлое. Что касается Копп, то разведслужбы Западной Германии разыскивали ее за доставку взрывчатых веществ группе Баадер-Майнхоф. К несчастью для немецкой полиции, их данные давно уже устарели, так как она все еще значилась там как подруга Вайнриха, а не как жена Карлоса. Французской полиции также удалось узнать о досрочном освобождении Бреге.

Однако эта информация мало что давала. Среди вещей, принадлежавших Бреге, был найден адрес ресторана неподалеку от парижского муниципалитета, постоянным посетителем которого значился мэр Парижа Жак Ширак. Может, эта пара намеревалась взорвать ресторан? Но в машине не было обнаружено ни одного детонатора. Поэтому, возможно, в их задачу входила лишь доставка снаряжения. Было установлено, что машина принадлежала Мишелю Жако, безработному бухгалтеру коммунисту, за которым не числилось никаких связей с террористами. Он делил квартиру с одним корсиканцем, подозревавшимся полицией в связях с сепаратистами, которые взрывали общественные здания на этом средиземноморском острове.

Этими результатами нельзя было похвастаться, но контрразведчиков из ДСТ в этом нельзя было винить. Они узнали о приезде Бреге в Париж от своих осведомителей из западно-германской разведки, которые отслеживали его связи с Восточной Германией и палестинскими экстремистами. Кроме того, им было известно о его встречах с левыми боевиками в Париже, но все эти сведения не были вовремя переданы ни полиции, ни следователю Жану-Луи Дебре. В результате, именно Карлос оказался человеком, который в силу собственной халатности восполнил пробелы в познаниях французской уголовной полиции.

* * *

Когда сведения об аресте Копп и Бреге дошли до Карлоса через 24 часа, он находился в Будапеште, откуда пара и начала свое злосчастное путешествие. Эта информация дошла и до службы госбезопасности Венгрии, и 17 февраля, через день после произведенных во Франции арестов, ее офицеры поставили Карлоса в известность, что на этот раз он должен исчезнуть из Венгрии безотлагательно. Венгры опасались, что французские следователи рано или поздно установят личности арестованных и обнаружат ее связи с Карлосом и Будапештом. Карлос пообещал уехать, хотя и настоял на нескольких неделях отсрочки.

Карлос пригласил Вайнриха и еще четырех членов группы, и после нескольких часов дискуссии 23 февраля появилось написанное по-французски письмо, позднее датированное 23 числом. Карлосу понадобилась неделя, чтобы должным образом отреагировать на аресты. По-прежнему пребывающий в уверенности, что именно его взрывы в аптеке Сен-Жермен в Париже вынудили правительство уступить восемь лет назад, Карлос собрался повторить то же самое во имя спасения своей жены.

“Его превосходительству господину Гастону Деффере —

Государственному министру и министру внутренних дел

Хочу уведомить Вас:

Во-первых: двое активистов нашей организации Магдалина Цецилия Копп и Бруно Бреге были арестованы в Париже французскими силами безопасности.

Во-вторых: наши активисты были арестованы при выполнении задания, которое не было направлено против Франции, в соответствии с распоряжениями руководителей организации.

В-третьих: наши активисты не заслуживают тюремного заключения в качестве наказания за преданность делу революции.

В-четвертых: наша организация никогда не бросает своих активистов.

По решению центрального руководства нашей организации заявляю следующее:

1) Мы не согласимся с пребыванием наших товарищей в тюрьме.

2) Мы не потерпим, чтобы они были высланы в какую-либо другую страну.

Поэтому мы требуем:

1) Немедленно прекратить допросы наших активистов.

2) Освободить их в течение 30 дней со дня написания этого письма.

3) Возвратить нашим людям все захваченные у них документы.

4) Разрешить нашим товарищам вместе вылететь обычным рейсом в любую страну по их выбору, как это принято в отношении обладателей французских паспортов.

Мы не испытываем враждебных чувств по отношению к социалистической Франции, и я искренне советую Вам не вынуждать нас к чему-либо подобному.

Заверяю Вас, что содержание этого письма будет держаться нашей организацией в тайне. Хотя, не скрою, что мы были бы заинтересованы в том, чтобы оно стало достоянием общественности.

Надеемся, что все вскоре закончится и разрешится самым благополучным образом.

От имени Организации арабского вооруженного сопротивления — рука арабской революции

Карлос.

P.S. Ниже находятся отпечатки моих больших пальцев для идентификации письма”.



Карлос передал это письмо Кристе Марго Фрёлих, бывшей учительнице, проживавшей в Ганновере, в Западной Германии, с которой его познакомил Вайнрих. Фрёлих, участвовавшая ранее в работе “Группировки Красной армии” и Революционных ячеек, присоединилась к группе Карлоса за год до этого. Она приехала в Будапешт, чтобы забрать у Карлоса письмо, которое затем вечером 26 февраля передала во французское посольство в Гааге вместе с запечатанным письмом самому послу.

В обоих письмах был приведен полный официальный титул адресата. Французский посол в Голландии именовался “Его превосходительство господин Жан Юргенсен, Чрезвычайный и Полномочный Посол”. Несмотря на жаргонизмы и орфографические ошибки письмо к французскому министру поражало своим самоуверенным тоном — Штази назвала его “чванливым”. Трудно припомнить случай, когда угрозы высказывались в столь учтивой форме. Складывалось ощущение, что 32-летний Карлос, удобно расположившись за столом Деффере, пытается разрешить с ним на равных какой-то щепетильный бюрократический вопрос.

Французское посольство в Гааге было выбрано не случайно. Именно там в сентябре 1974 года японская “Красная армия” с помощью Карлоса захватила 11 заложников, пытаясь вызволить из тюрьмы своего товарища Фуруйю. А посол Юргенсен, к которому Карлос обращался с таким уважением, во время Второй мировой войны сражался в рядах Сопротивления, точно так же, как и министр внутренних дел Деффере. Служба информации у Карлоса действовала очень оперативно.

Терроризм для нового французского руководства левого толка был предметом весьма щекотливым. С момента избрания социалиста Франсуа Миттерана в мае 1981 года президентом Франции правые начали подвергать его критике за слишком мягкое отношение к преступникам. Вашингтон открыто критиковал его за отсутствие прогресса в расследовании убийства помощника военного атташе Чарльза Р. Рея. Западные союзники тоже не отставали от американцев, оказывая на Миттерана постоянное давление. Итальянцы обвиняли президента Франции в потворстве “Красным бригадам”, которые обосновались во Франции с момента его прихода к власти. И тогда для придания кабинету более сурового облика министром внутренних дел был назначен семидесятилетний Деффере, известный в своем родном Марселе как “крестный отец” и правивший городом железной рукой.

“Я прошу Вас, — со всевозможной учтивостью писал, обращаясь к французскому послу в Гааге, Карлос, — лично позаботиться о том, чтобы это письмо как можно быстрее было доставлено господину Гастону Деффере. Дело не терпит отлагательств! Благодарю Вас за содействие”. Посол послал письмо непосредственно своему старому товарищу по Сопротивлению. И лишь позднее он поставил министра иностранных дел в известность об угрозах Карлоса через более официальные каналы.

Собрав руководство полиции и секретных служб, министр внутренних дел беспечно заявил, что у них с Карлосом много общего. “Деффере заявил нам, что Карлос обратился именно к нему, так как в свое время он (Деффере) тоже занимался террором, когда возглавлял подпольную сеть Сопротивления в Провансе, — вспоминал Пьер Марион, в то время глава разведывательной службы С ДЕКЕ. — Он сказал, что именно благодаря его боевому прошлому лишь он из всего правительства может вести переговоры с Карлосом. Мы смотрели на него, широко раскрыв глаза от удивления. Я сказал, что с Карлосом нельзя вести переговоры, что на него можно действовать только силой. Но Деффере смотрел на это иначе. Он считал Карлоса своим братом по оружию и сказал, что хочет встретиться с ним лично, «лицом к лицу»”.^{285}

Для многих это явилось открытием. То, что министр правительства был готов разговаривать с человеком, которого большинство французов считало террористом, стало характерной чертой французской политической жизни. “Французы никогда не захлопывают дверь прежде, чем чего-нибудь не попробовать, — замечал позднее один из офицеров «МИ-6». — Как нации им гораздо больше нравится импровизировать”.

Подтекст письма не ускользнул от Деффере. “Когда вы получаете подобное послание, все сразу становится понятным”, — сетовал министр внутренних дел. В считанные часы после того, как письмо попало в руки министра, он приказал увеличить число своих личных телохранителей и добавил еще одну машину сопровождения.

ДСТ подняла документы по делу об убийстве на улице Тулье и проверила отпечатки пальцев. Они не оставили сомнений в том, кто являлся автором письма. Деффере приказал держать письмо в тайне и не ставить о нем в известноть даже незадачливого судью Дебре, который вел дело об аресте Бреге и Копп. Но 5 марта популярная газета “Франс-суар” напечатала письмо на первой странице. Деффере пришел в такую ярость, что “у него пена выступила изо рта”, как утверждал один из высокопоставленных чиновников. “Это слишком серьезный вопрос, — неистовствовал министр. — Карлос — страшный человек. У него есть своя организация. С этим надо считаться. Те, кто разгласил содержание письма, совершили непростительную ошибку. Если завтра начнут убивать людей, отвечать за это будут они”. Министр составил список подозреваемых в утечке информации, но виновный так и не был найден. Публикация письма разгневала Карлоса не меньше, чем Деффере.

Деффере позволил себе столь публично выразить свой гнев, потому что опасался, что подобная утечка информации может подвигнуть Карлоса на применение насилия. Однако истинной причиной их ярости было то, что эта утечка грозила раскрыть их усилия по-джентльменски разрешить все противоречия путем секретных переговоров. Что касается французского правительства, это обнаруживало его стремление превратить страну в свободный от терроризма заповедник, даже ценой примирения с преступником, разыскиваемым по обвинению в убийстве двух офицеров ДСТ.

* * *

Несмотря на его страстное желание встретиться с Карлосом, Деффере так и не удалось это сделать. Вместо этого ему пришлось иметь дело с его представителем Жаком Верже, самым скандальным адвокатом Франции.

Родившийся в Таиланде в 1925 году, Верже перебрался во Францию, где приобрел печальную известность “адвоката дьявола”, с готовностью берущегося защищать самые безнадежные дела, которые он проводил, следуя самым радикальным тенденциям. Чем более безнадежным было дело, тем больше ему это нравилось. Адвокат написал о своей стратегии защиты целую книгу, опубликованную в предгрозовое время 1968 года, в которой он описывал то, что сам называл “defence de rapture” — тактикой разрушительной защиты, которая отрицала саму правомочность противной стороны, осуждала судей и бросала вызов политическому истеблишменту. Угрозы были характерной чертой стиля Верже.

Многие черты Верже импонировали Карлосу. В юности он был лидером сталинистского толка студенческой организации французской компартии. Его идеалами были другой ловкий адвокат Максимилиан Робеспьер и Наполеон. Затем он издавал маоистский журнал “Революция”, был боевиком в рядах мозамбикских повстанцев, сражавшихся против колониальных войск Португалии в Мозамбике и Анголе, и являлся сторонником палестинских и алжирских борцов за независимость. “Как можно понять преступника, — писал Верже несколько позже, — если самому, хотя бы в воображении, не испытать суть преступления”.^{286} Сам Верже перешел в ислам, чтобы жениться на Джамиле Бухиред, “борце за свободу”, которой он помог избежать смертного приговора, опубликовав в ее защиту страстный памфлет.

Период жизни Верже с весны 1970 года до конца 1978-го покрыт мраком тайны, которую он всячески поддерживал, говоря, что провел это время “в Зазеркалье”. Его дружба с юным кампучийцем Пол Потом давала основания подозревать, что это время он провел среди “красных кхмеров”. В соответствии с другой версией, он отбывал длительный срок заключения в Китае, Советском Союзе или в Алжире. “Твои тайны — это твоя кровь. Разгласишь — умрешь”, — гласила пословица берберов, которую любил повторять Верже.

По сведениям французской разведки, именно в этот период времени Верже мог познакомиться с Карлосом. Сам Верже это отрицал, говоря, что сведения о Карлосе получил от Копп и Бреге, которых ему поручили защищать. Через много лет Верже весьма лестно отозвался о Карлосе: “Он представлял собою современную смесь идеалиста и человека действия. Он восхищался опытом Кубы и легендарной фигурой Че Гевары и решил до конца посвятить себя борьбе палестинских арабов…”^{287}

57-летний Верже проявил такую энергию, защищая Копп и Бреге, что Штази назвала его “одним из важнейших контактеров группы”.^{288} Верже и другие адвокаты обеспечили Карлосу возможность общаться с заключенными и быть в курсе судебного расследования. Вайнрих, который за этот период времени, по меньшей мере, один раз встречался с Верже в Восточном Берлине, передавал через него деньги и письма, среди которых было и оптимистичное послание его бывшей подруге: “Надеемся, у вас все в порядке. Мы делаем все, чтобы вытащить вас оттуда…”^{289}

Деффере дал указание своему официальному советнику Ролану Кессу не пресекать возможные контакты с Карлосом. В результате, Кессу и Верже встречались каждые две недели в период с марта по август 1982 года. Кессу дал уничижительную характеристику Верже: “Помню, к. — у< он часами простаивал перед зеркалом, произнося свои речи и постоянно приглаживая волосы. Было очевидно, что он сам любуется собой. Он объяснял, что адвокат это художник, а судебная защита является произведением искусства”.^{290} Верже убеждал Кессу, что “не в интересах Франции” держать эту пару в тюрьме, и предлагал установить “прямой контакт” с самим Карлосом. Он даже пытался добиться аудиенции у президента страны Франсуа Миттерана, но глава личной канцелярии президента Жан-Поль Колльяр ответил на его просьбу отказом.

Затем в ход пошли угрозы. Верже дважды встречался с Луи Жуане, советником премьер-министра Пьера Моруа. Сначала Жуане принял Верже у себя в кабинете, а затем, ввиду деликатности переговоров, пригласил адвоката на завтрак к себе домой. “Я спросил Верже, поддерживает ли он контакты с Карлосом, так как он выступал с угрозами от его имени, — вспоминал Жуане. — Он ответил, что поддерживает с ним связь, давая зашифрованные объявления через газету «La Matin du Paris»”.^{291} Жуане успокоил Верже в отношении предстоящего суда над Копп и Бреге, заверив того, что правительство надавит на судью, чтобы приговор не оказался слишком суровым: “Третья власть наиболее послушна и податлива влиянию правительства”.

Однако еще до того, как дело поступило в суд, на судью Дебре начали оказывать давление через прокурора Парижа Пьера Арпаланжа. “Прокурор начал убеждать меня в том, что дело не заслуживает такого шума, и посоветовал мне не слишком усердствовать, так как по нему может быть принято внесудебное решение”, — вспоминал Дебре.^{292} Его заверения, что он не поддался на это давление, расходятся с судебным приговором, который был вынесен сообщникам Карлоса. Один из свидетелей, присутствовавших на встрече Дебре с Арпаланжем, вспоминает, что судья просто получал приказы от своего начальства.

Полицейские, поймавшие Бреге, настаивали на том, что он пытался убить одного из них, в связи с чем Дебре вначале обвинил Бреге в незаконном владении оружием и взрывчаткой и в покушении на убийство. В соответствии с законом Бреге должен был предстать перед судом присяжных, учрежденным исключительно для рассмотрения дел по особо тяжким преступлениям. Но затем судья, ссылаясь на недостаточность улик, снял обвинение в покушении на убийство, хотя эксперты по баллистике и доказали, что Бреге нажал на курок, но пистолет дал осечку.

Снисходительность Дебре свидетельствовала о том, что Копп и Бреге предстанут 15 апреля перед городским судом, где их ожидал значительно более мягкий приговор, чем тот, который мог быть вынесен в суде присяжных. “Шантаж Карлоса придал всему исключительную щекотливость и привел к тому, что правительству пришлось серьезно повертеться, — пояснял помощник прокурора Ален Марсо. — Правительство в лице Деф-фере и министра юстиции Робера Бадентера подталкивали правосудие к тому, чтобы поскорее закончить это дело и отпустить обвиняемых. А судебные органы позволяли давить на себя”.^{293}

Словно в подтверждение реальности угроз Карлоса, двухмесячные переговоры, предшествовавшие суду, были отмечены перестрелками и взрывами. Все жертвы— как в Европе, так и на Ближнем Востоке — были французами. 15 марта пятикилограммовая бомба была взорвана на вилле в Бейруте, где располагался Французский культурный центр. 5 человек получили ранения. А 29 марта в 8:41 вечера, через 4 дня после истечения срока ультиматума, предъявленного Карлосом Деф-фере, к северу от Лиможа на воздух взлетел трансевропейский экспресс Париж — Тулуза. Десять килограммов пентрита разорвали на части 60-летнюю женщину и ее дочь. Тело одной из жертв было отброшено на шестьдесят с лишним метров от поезда, другому пассажиру оторвало голову. 5 пассажиров погибли, 30 получили ранения. Машинист поезда, каким-то чудом уцелевший в груде окровавленного и искореженного железа, не дал поезду сойти с колеи.

“Бесспорно, это Карлос, — написал в своем дневнике специальный советник Миттерана Жак Аттали. — Президент воспринял эти новости довольно хладнокровно. В этом не было ничего неожиданного. Все было заранее известно: любовь Карлоса к Магдалине Копп недешево обошлась Франции”.^{294} Пока Деффере усиливал полицейские патрули на железнодорожных станциях, в полицию позвонил неизвестный, который говорил по-французски без малейшего иностранного акцента. “От имени Террористического интернационала и как личный друг Карлоса я беру на себя ответственность за взрыв экспресса «Капитоль». Если вы не освободите наших друзей, Бруно Бреге и Магдалину Копп, мы осуществим и другие, еще более ужасные акции”.^{295} Террористический интернационал являлся общим названием для организаций террористов, занимавшихся подрывной деятельностью. Взрыв поезда, спланированный Вайн-рихом по поручению Карлоса, был осуществлен баскскими сепаратистами ЭТА в обмен на оружие.^{296}

Бомба была спрятана в огромном портфеле, который, с точки зрения следователей, был погружен в поезд помощницей Карлоса Кристой Марго Фрёлих незадолго до отправления экспресса с вокзала “Аустерлиц” в Париже. Она оставила портфель в 18 вагоне, который был зарезервирован для обладателей специальных карточек VIP, выдаваемых железнодорожной компанией. Этим поездом собирался ехать мэр Па-рижа и бывший премьер-министр Жак Ширак, отправлявшийся по делам в Коррез, однако в последнюю минуту он передумал и решил лететь самолетом. Позднее Карлос писал, что взрыв, “совершенно очевидно’* был попыткой покушения на жизнь Ширака.^{297} Согласно материалам Штази, основанным на записях Вайнриха, Верже дал ему понять, что Ширак возражает против каких-либо переговоров с группой Карлоса. В день взрыва Вайнрих записал: “29.3. «Капитоль». Ширак (!) забронировал место в купе\". Однако очевидных доказательств того, что Карлос или Вайнрих знали об этом в момент установки бомбы, не существует.

3 апреля французское посольство в Гааге, куда в свое время Карлос отправил письмо на имя Деффере, получило записку, подписанную местным отделением западногерманской “Группировки Красной армии”. Она была немедленно переправлена в ДСТ, и ее содержание сохранялось в тайне французскими властями. Эта записка свидетельствует о тесных взаимоотношениях Карлоса с западногерманским движением, а также о том, что он не собирался останавливаться на достигнутом.

“Французскому посольству в Голландии.

Мы заявляем о своей поддержке нашего товарища Карлоса и планируемых им акций. Мы требуем немедленного освобождения наших товарищей Бруно Бреге и Магдалины Копп. Они томятся у вас в тюрьме. Если вы полностью не удовлетворите это требование, мы со своей стороны предпримем против вас действенные меры. Они будут сравнимы с тем, что делаете вы в своем государстве, когда уничтожаете свободу и угнетаете человеческое достоинство. Это послание — первое и последнее. Если оно не будет принято вашим правительством, это будет означать, что оно отказывается от диалога. Наш долг — защищать наших товарищей, ибо, когда государство попирает демократию с помощью тюрем, сопротивление становится долгом каждого. Революция победит”.^{298}



Суд над Копп и Бреге должен был начаться 15 апреля, но из-за забастовки тюремной охраны эта дата была перенесена. Тем же вечером в Бейруте 28-летний офицер Ги Кавалло, служащий французского посольства, и его 25-летняя жена Мари-Кэролайн, преподавательница математики, находившаяся на седьмом месяце беременности, готовились к приходу гостей. “Эта территория находится под защитой французского посольства”, — гласила трехцветная наклейка на двери квартиры, расположенной в районе, контролировавшемся вооруженными отрядами палестинцев и сирийцев.

Когда прозвенел звонок у входной двери, Мари-Кэролайн посмотрела в “глазок”, но различила лишь огромный букет гладиолусов и роз. Букет был настолько большим, что из-за него ничего не было видно. Она открыла дверь и протянула руки к цветам. Две пули, выпущенные из пистолета калибра 7.65 мм с глушителем, прошили ее насквозь. Бросившийся ей на помощь муж был убит двумя выстрелами в голову. Прибывшие гости увидели кровь, вытекавшую из-под закрытой двери. Они ворвались внутрь и обнаружили тела убитых; Мари-Кэролайн продолжала сжимать цветы. Официально Ги Кавалло числился в посольстве шифровальщиком, но на самом деле он работал на французскую секретную службу СДЕКЕ, что еще раз свидетельствует о том, насколько хорошо была поставлена у Карлоса осведомительная работа. Теперь на руках Карлоса была кровь обеих секретных служб Франции — СДЕКЕ и ДСТ.

* * *



В сенсационной статье, прозвучавшей горьким пророчеством, газета за неделю до убийства Луи Деламара, французского посла в Бейруте, в сентябре 1981 года опубликовала сведения о том, что сирийская разведка собирается убить Деламара за то, что Франция потребовала вывести иностранные войска, и прежде всего сирийские силы, с территории Ливана. Сирийцы проявили свое недовольство три месяца спустя, 19 декабря. Заряд пластиковой взрывчатки, заложенный на четвертом этаже редакционного здания, должен был сработать в 8:14 утра и был обезврежен экспертами за минуту до взрыва, в 8:13. Следствие установило, что к попытке теракта был причастен Мокэйл Кассуа, культурный атташе сирийского посольства.^{300} Но Франция не захотела ухудшать и без того напряженные отношения с Сирией, и министр юстиции приказал прокуратуре скрыть это обстоятельство.

В том же году, в декабре, Карлос посетил столицу Сирии Дамаск, где остановился в отеле “Меридиан”. Вернувшись в Будапешт в сопровождении двух сирийцев, он распорядился о возобновлении наблюдения за “Аль Ватан аль Араби”.^{301} Бреге, входивший в группу слежения, прислал Карлосу подробный отчет о распорядке дня главного редактора Валида Абу Зара. Однако через месяц после ареста Копп и Бреге Карлос снова прилетел в Дамаск, чтобы встретиться со своим патроном и братом президента Сирии Рифатом Асадом. Считается, что в этот же приезд он встречался со своим спонсором из сирийской разведки военно-воздушных сил полковником Хайта-мом Саидом. Несколько недель спустя просочились слухи о том, что французская государственная телекомпания ТФ-1 в конце апреля собирается показать документальный фильм, посвященный убийству французского посла в Бейруте. Сирийская разведка решила взорвать телецентр. Но ТФ-1 была слишком большой и дорогостоящей мишенью, поэтому вместо нее сирийцы решили взорвать “Аль Ватан аль Араби”. Сирийцы хотели убить двух зайцев — наказать журнал и предупредить новую французскую администрацию, чтобы та не лезла в сирийско-ливанские отношения и не смела требовать вывода иностранных войск из Ливана.

В начале апреля арабский информатор предупредил Вали-да Абу Захра, что в Париж прибыло сирийское подразделение коммандос численностью в 30 человек, которое готовится к проведению супероперации. К сожалению, информатор не знал, против кого готовится эта акция. Абу Захр поставил в известность ДСТ и окружил себя девятью телохранителями. Министр Деффере отдал распоряжение полиции об охране дома главного редактора, а также помещений редакции. Поставить охрану снаружи на фешенебельной улице Марбеф ему не пришло в голову.^{302}

19 апреля неряшливо одетая женщина сорока с небольшим лет вошла в агентство по прокату автомобилей “Хертц” в аэропорту Любляны и спросила, может ли она арендовать машину. Она предъявила швейцарский паспорт и швейцарские водительские права, выданные на имя Маргит Штадельман, и сказала, что собирается ехать в Вену, где и вернет машину через неделю, то есть 26 апреля. Ей выдали ключи от оранжевого “Опеля-кадета” с австрийскими номерными знаками.

И паспорт, и водительские права были поддельными; за два дня до этого они были изготовлены и выданы ей специалистами Штази, когда по дороге в Любляну она останаливалась в Восточном Берлине. Настоящее имя женщины было Криста Марго Фрёлих. За три недели до этого она поместила бомбу в экспресс “Капитоль”. В тот же день, когда она арендовала машину в Любляне, она оказалась в маленьком городке под названием Постожня, славящемся своими пещерами, а также пиротехниками. В соответствии с инструкциями, полученными от Карлоса, она должна была доехать до Парижа и передать машину, начиненную взрывчаткой, сообщнику. Чтобы запутать следы, в Триесте и Лионе она воспользовалась еще двумя фальшивыми удостоверениями, выданными на имя Мари Циммерман и Беатрис Оденаль.^{303}

21 апреля была взорвана бомба перед кабинетом военного атташе во французском посольстве в Вене, где Карлос впервые заявил о себе во время нападения на ОПЕК. При взрыве был убит австрийский полицейский. Вечером того же дня французский телевизионный канал ТФ-1 показал документальный фильм, посвященный убийству посла Деламара, при этом из программы был убран материал, подготовленный “Аль Ватан”, свидетельствовавший о причастности к этому сирийских спецслужб. А еще позднее к тунисскому ресторану “Шез Бебер” на улице Марбеф подъехал оранжевый “Опель-кадет”, за рулем которого сидел молодой человек с тоненькими усиками.

Водитель по-французски спросил у официанта, не знает ли тот, кому принадлежит “Рено”, припаркованное напротив. Затем незнакомец подошел к владельцу “Рено”, обедавшему в ресторане, и спросил его, не будет ли он так любезен, чтобы поставить машину на другое место: “Я пробуду здесь всю ночь и хотел бы поставить на ваше место свой «Опель»”. Владелец “Рено” поднялся со своего места и вышел вместе с незнакомцем. За рулем “Опеля” сидел Иоханнес Вайнрих.^{304} А три этажа над рестораном занимала редакция “Аль Ватан аль Араби”.

* * *

ном на острове Сите. В переполненном зале суда, охраняемом элитным подразделением по борьбе с терроризмом ГИГН, Верже приветствовал Копп поцелуем в щеку.

В 9:02 на другом конце города Вайнрих переходил улицу Марбёф в самый разгар утреннего часа пик. За несколько секунд до этого Нелли Гильерме, тридцатилетняя секретарша в синем клетчатом костюме, раскрыла сумочку, чтобы достать письмо, которое она собиралась опустить в почтовый ящик, расположенный рядом с рестораном “Шез Бебер”. Когда на заднем сиденье “Опеля” взорвалось двадцать килограммов взрывчатки, град осколков обрушился на беременную Гильерме и отшвырнул ее на противоположную сторону улицы. Она скончалась от полученных ранений. Взметнувшийся на высоту нескольких этажей столб пламени поднял в воздух рассыльного Филиппа Руо и отбросил его на капот машины. Ему оторвало левую ногу. Другая молоденькая секретарша, Нелли Бартомью, остановившаяся по дороге на работу, чтобы купить в ближайшей булочной круассан на завтрак, получила ожоги и была ранена осколками в лицо. Продавцы из мясной лавки, примыкавшей к ресторану, бросились в глубь магазинчика в поисках укрытия. Когда они вышли наружу в своих белых передниках, под ногами хрустели осколки разбитого стекла, черный дым застилал солнце, а огонь пожирал автомобили и навесы над лавками. Истошно выла сигнализация, приведенная в действие взрывной волной, на земле лежали с десяток раненых, еще 58 человек с более легкими ранениями стояли и сидели тут и там в состоянии шока.

От “Опеля” осталась только часть передней подвески. Двигатель врезался в машину, стоявшую впереди. Искореженные части кузова были обнаружены на крышах соседних зданий. Оплавленное боковое зеркало приземлилось на террасу кафе возле Елисейских Полей, а ручной тормоз — во дворе радиостанции “Европа 1”.

Сообщение о взрыве, оглашенное в зале суда, не произвело видимого впечатления ни на бледную и хрупкую Копп, ни на крепыша Бреге. На протяжении всего слушания они продолжали хранить молчание, напоминая золотых рыбок в аквариуме за своим пуленепробиваемым стеклом. Говорил за них Верже. Для начала адвокат обвинил израильскую секретную службу Моссад в том, что именно она начинила машину Копп и Бреге взрывчаткой, а потом начал превозносить Карлоса: “В ожидании вашего решения этот отважный и смелый человек умеет сохранять хладнокровие как истинный политик”.

Верже обратился к суду со сногсшибающим ходатайством: “Они (Копп и Бреге) уже находятся вне вашей юрисдикции. И они выйдут на волю… Они — солдаты, заложники, пострадавшие за благородное дело. Они знают, что их друзья не успокоятся, пока они находятся в тюрьме. Республиканская Франция не может так себя вести. Сколько же им еще томиться за решеткой? 48 часов… месяц… три месяца? Чем дольше это будет длиться, тем больше прольется крови…”^{305}

В этой речи Верже публично повторил те угрозы, которые уже были озвучены им во время тайных переговоров с правительственными чиновниками. Мало того — адвокат обвинил Францию в том, что она не уважает негласных договоренностей о ненападении с некоторыми революционными движениями. Согласно Верже, эти договоренности основаны на принципе: “Если ты не совершаешь терактов на моей территории, я закрываю глаза на твое существование”. Карлос, по утверждению Верже, “требовал, чтобы подобные соглашения уважались. И точка”.^{306}

Говоря о человеке, разгласившем письмо Карлоса к Деф-фере, Верже заявил, что “именно он понесет ответственность за пролившуюся в результате проявленной им слабости кровь”. Это было одно из самых ярких проявлений взглядов Верже, убежденного, что он должен разделять со своими подзащитными все их чувства. Верже вел себя “как настоящий защитник терроризма”, — вспоминал председатель суда Жан-Жорж Демье. “Он провоцировал нас и открыто угрожал. Причем это делалось в такой форме, что какое-то время я вынужден был находиться под защитой полиции”.^{307}

Как предварительное следствие, так и процесс были тщательно срежиссированы. Полицейские, арестовавшие обвиняемых, не были вызваны в суд в качестве свидетелей, поскольку власти опасались, что они будут настаивать на том, что Бреге пытался убить одного из них. Результаты баллистической экспертизы, свидетельствовавшие о том, что Бреге действительно нажал на курок, в суд представлены не были. Прокурор, непосредственно подчиняющийся министерству юстиции, потребовал достаточно мягкого приговора: минимум три года для Бреге и два года для Копп. В своей двусмысленной речи он попросил суд “вынести важное, но взвешенное решение, в точности соответствующее проступку террористов”.^{308} Вердикт, вынесенный в день взрыва на улице Марбёф, оказался несколько более суровым: 5 лет тюрьмы для Бреге и 3 года для Копп плюс штраф в 10 тысяч франков для каждого.

Через несколько часов после взрыва Деффере резко осудил происшедшее: “Выбранные средства говорят об образе мыслей организаторов этой акции, которые готовы залить кровью Францию в отместку за то, к чему наша страна не причастна”. Одновременно он объявил о высылке из страны двух сирийских дипломатов: военно-морского атташе полковника Али Хасана и атташе по культуре Мокэйла Кассуа. Представители ДСТ пояснили прессе, что сирийцы не связаны со взрывом на улице Марбёф, но уже некоторое время находились под наблюдением по подозрению в шпионаже. Однако Кассуа был связан со взрывом возле здания “Аль Ватан”, происшедшим в декабре, а Хасан участвовал в организации избиения сирийских студентов во время демонстрации возле собора Сен-Жермен де Пре.^{309}

Во время следующей встречи с Вайнрихом и Иссой в Восточном Берлине Верже отругал их за организацию взрыва на улице Марбёф. Акция, заявил он, не помогла ни Копп, ни Бреге. Однако он беспокоился напрасно. Несмотря на то, что французские газеты не сомневались в причастности Карлоса к последним событиям, Деффере не собирался прерывать с ним переговоры.

Распоряжения, отданные министром внутренних дел главе отдела контрразведки ДСТ комиссару Жану Баклути, были совершенно ясны: “Деффере приказал мне оставить Карлоса и заняться сирийцами. Все было сделано для того, чтобы вина была свалена на Сирию. Высланные дипломаты стали просто козлами отпущения. Это было сделано для того, чтобы успокоить общественность и отвести внимание полиции от настоящих организаторов взрыва, чтобы можно было продолжить переговоры с Карлосом”. Однако ДСТ пренебрегла указаниями министра. “Мы продолжили расследование, касающееся Карлоса. Мы знали, что Верже в Восточной Европе встречался с представителем французского министра внутренних дел, и сделали свои выводы”.^{310}

Через день после взрыва на улице Марбёф президент Миттеран созвал в своем позолоченном кабинете в Елисейском дворце то, что Деффере назвал потом “кабинетом войны”, объявленной терроризму. На это заседание были приглашены министр внутренних дел Деффере, глава ДСТ Марсель Шале, Пьер Марион, переименовавший СДЕКЕ в ДГСЕ (Главное управление внешней безопасности), и генерал Жан Сольнье, глава президентской администрации. В результате этого заседания было принято решение о том, что Деффере будет еженедельно проводить совещания по вопросам борьбы с терроризмом. Но к концу июля эти встречи потеряли какой-либо смысл. Вместо выработки новой стратегии борьбы с терроризмом участники погрязли в обсуждении малозначительных вопросов, как, например, форма особых пропусков и воспоминания Деффере о его деятельности во французском Сопротивлении.

Не прошло и месяца после взрыва на улице Марбёф, как Карлос предпринял новую попытку. Реактивный снаряд был выпущен по французскому консульству в Бейруте, вследствие чего был разрушен целый квартал, в котором жили французские дипломаты. К счастью, никто не пострадал. В мае на территории посольства в том же Бейруте взорвалось двадцать пять килограммов взрывчатки, подложенной под автомобиль. В результате одиннадцать человек, включая пятерых служащих посольства, были убиты и 27 получили ранения. Советник Миттерана Аттали заметил по этому поводу в своем дневнике: “Сигнал понятен: многие считают наше присутствие там нежелательным. Неужто нас ждет что-то еще?”^{311}

Бойня, устроенная Вайнрихом, удостоилась похвалы еще одного адвоката, обслуживавшего группу Карлоса, а именно швейцарца Бернара Рамбера. В заметках Вайнриха, которого Карлос послал в Бейрут для подготовки всех этих акций, читаем: “Граф (кличка Рамбера) поздравил нас с успехом”. Заметки Вайнриха свидетельствуют о том, что готовились и новые акции. Французское и американское посольства в столице Ливана находились под постоянным наблюдением. В Париже подобное же наблюдение велось за домом министра юстиции Робера Бадинтера, в то время как Рамбер посвящал Вайнриха в детали охраны дома министра. Сам Рамбер, однако, отрицает это. В Риме другие члены организации Карлоса разрабатывали план нападения на французское посольство, располагавшееся в Палаццо Фарнезе.^{312}

Объекты для нападения выбирались сирийскими хозяевами Карлоса. “Насколько мне известно, и это является моим личным убеждением, за всеми действиями Карлоса, без всякого сомнения, стояли сирийские спецслужбы, — вспоминал полковник Штази Джекел. — Особенно это касалось терактов на территории Франции. А точнее, во всем этом участвовала разведслужба сирийских ВВС. Лично я уверен, что группа Карлоса была лишь орудием в их руках”.^{313}

Вайнрих сам объяснил цель этих акций, когда был задержан пограничной службой в конце мая в аэропорту “Берлин-Шене-фельд”, куда он прибыл рейсом ТАРОМ из Бухареста, имея при себе в качестве ручного багажа набитый взрывчаткой большой коричневый кожаный чемодан. Размахивая фальшивым сирийским дипломатическим паспортом, выданным на имя Джозефа Леона, он гордо заявил: “Наша группа ведет грязную войну с Францией и будет вести ее до тех пор, пока французы не освободят Копп и Бреге”.^{314} Штази, тем не менее, реквизировала взрывчатку. Позднее во время встречи с майором Гельмутом Фогтом, возглавлявшим подразделение по борьбе с терроризмом, и полковником Джекелом Вайнрих уточнил, что именно он подразумевал, говоря о “войне”: “До сих пор мы не занимались поголовным истреблением населения Парижа. Но мы в состоянии это сделать и безнаказанно уйти”.^{315}

“Грязная война”, которую вел Карлос, провалилась в июне, всего через два месяца после взрыва на улице Марбёф. Фрё-лих, перегонявшая в Париж “Опель-кадет”, была арестована в римском аэропорту Леонардо да Винчи при попытке пронести целый арсенал оружия в хитроумно переделанном чемодане, в котором под обшивкой было размещено три с половиной килограмма взрывчатки вместе с детонаторами. В чемодане также находился дешевый будильник, переделанный в таймер, и два электродетонатора. Следующие шесть лет Фрёлих, предъявившая при досмотре фальшивый немецкий паспорт на имя Мари Циммерман, провела в тюрьме.

После того, как взрывы перечеркнули все усилия Верже на переговорах, Вайнрих подготовил для него ультиматум, который он должен был выдвинуть в том случае, если французские власти предъявят ему какие-либо обвинения. В записке, написанной рукой Вайнриха, сказано: “Установка для Верже: Если во время встречи с представителями правительства его о чем-нибудь спросят, он должен отвечать в соответствии с директивами, полученными им от Карлоса, а именно: «Мы вступили в тайные переговоры с Деффере, а в ответ на это нам был брошен вызов. Мы его приняли и теперь будем сражаться с помощью доступного нам оружия до тех пор, пока наши товарищи не будут освобождены»”.^{316}После одной из акций Карлоса между Верже и французским чиновником произошел следующий абсурдный диалог: Чиновник — “Это ужасно… этот Карлос не хочет думать ни о ком, но, может быть, у него есть какие-то политические обязательства”. На что Верже ответил: “Может, и есть, месье, но уж точно не перед Францией”.^{317}

Необходимость снабжать Карлоса информацией заставляла Верже прибегать к весьма сложным процедурам, чтобы не навлечь на себя подозрения. Он аккуратно передавал послания туда и обратно, включая и такое: “Ваш долг, — писал Карлос Копп и Бреге, — выстоять психологически”. Каждый раз за неделю до своего приезда в Берлин Верже посылал телекс, подписанный “Жан” и адресованный в “Палас-отель” в Восточном Берлине на имя мистера Саида — имя, которым Вайнрих пользовался для получения писем. Официальным прикрытием для Верже во время подобных путешествий служило то, что он якобы посещал в Восточном Берлине немку, имевшую от Бреге ребенка. Если группе Карлоса нужна была встреча с адвокатом, ему посылалась почтовая открытка с бессмысленным текстом: “Поздравляем… счастливы… возле великолепной башни… с любовью — тысячи поцелуев. Твоя Даниела”. Подпись содержала особый юмор. Даниелой звали жену президента Франции Миттерана.

В Берлине Верже пользовался тайниками — испытанным и проверенным шпионским методом. Следственные документы по делу Копп и Бреге он оставлял в камере хранения на железнодорожной станции Фридрихпгграссе, пограничной между Восточным и Западным Берлином. А Вайнрих забирал их оттуда после того, как офицер Штази снимал с них копии. Вайнрих пробовал упростить процесс, попросив майора Фогта выдать адвокату специальный пропуск для прохода через Берлинскую стену. В апреле 1983 года он писал: “Верже уже много сделал для революции.” Но Штази, которая уже завела отдельную папку на Верже и предупредила о нем пограничные посты, отказала Вайнриху. Вайнрих сконфуженно отметил в одном из своих донесений: “Какой стыд! Верже отказали в визе”.

Карлосу так и не удалось освободить Копп и Бреге. Он даже подумывал о том, чтобы использовать в своих целях одно судебное дело Верже по обвинению офицера гестапо Клауса Барбье, прозванного за безжалостность “лионским мясником”. Барбье, возглавлявшему осведомительную службу гестапо в Лионе, было приказано уничтожить силы Сопротивления. Дважды заочно приговоренный французским судом к смертной казни, он был обнаружен в Боливии охотницей за нацистами Беатой Кларсфельд и арестован в феврале 1983 года. Сам Верже примкнул к движению “Свободная Франция” де Голля в возрасте 17 лет, но теперь без колебаний взялся защищать бывшего врага: “На свете не существует ни одного человека, который был бы полностью плохим или полностью хорошим. В глубине души самого заядлого преступника есть тайный уголок, что-то вроде личного рая, как и в глубине души самого достойного человека можно обнаружить выгребную яму, кишащую ужасающими гадами”.^{318}

Вайнрих и Карлос начали разрабатывать план похищения 69-летнего Барбье из тюрьмы Сен-Жозеф в Лионе. Единственное упоминание о Барбье в письме Вайнриха Карлосу свидетельствует об ужасе Штази, в который ее поверг этот план: “Идея с Барбье очень интересна. Не волнуйся, я не собираюсь обсуждать это с социалистами, но как-то обмолвился об этом Гельмуту (псевдоним майора Фогта). Он пришел в ярость”.^{319}