Народ поутих. Люди понимающе переглядывались. Некоторые стали исподтишка бросать по сторонам настороженные взгляды. Но потом всех опять охватило воодушевление, которое, однако, уже не перехлестывало через край. Тамор подозвал младшего офицера и что-то приказал ему на ухо. Офицер вытянулся и, четко отдав честь, повернулся к бойцам и протяжно проорал какую-то команду. Воины в колонну по одному шустро сбежали по трапу и, сомкнув щиты и взяв мечи наголо, выстроили четырехугольник, грозно сверкая глазами сквозь прорези надвинутых на лоб шлемов. Толла сошла вниз, держась за руку Тамора, а тающего от восторга Югора снес на плече дюжий боец. В самый последний момент, когда боец шагнул с трапа на причал, Югор на мгновение потерял равновесие и взмахнул правой рукой, показав ее из-под плаща. Толла замерла, а затем раздался возмущенный ропот, переросший в крики:

— Они ранили принца!

— Принц ранен!

— Проклятые горгосцы!!

Гул голосов нарастал. Толла подхватила Югора на руки, Тамор что-то коротко выкрикнул. Бойцы грянули в щиты рукоятями мечей и, грозно рявкнув: «Бар-ра»! — двинулись вперед, четко печатая шаг. Базиллиса с сыном прошли через толпу к подготовленной колеснице, которая немедленно рванула вперед. Когда колесница остановилась у ступеней дворца систрарха, так памятного по прошлой счастливой весне, возница отбросила поводья и бросилась к Толле. Это оказалась Беллона.

Вечером, когда подруги, вдоволь наговорившись и наплакавшись, сидели в покоях Беллоны, дверь отворилась и в комнату вошел Франк. Он обнял Толлу и погладил по голове, и она почувствовала, как слезы вновь сами собой катятся из глаз. Франк чуть отодвинулся и вытер ее слезы.

— Не плачь. Я был у Югора. Он спит.

Некоторое время они молча сидели, получая удовольствие просто от того, что они опять вместе. Но в конце концов у всех появилось ощущение сосущей пустоты. И каждый знал, чем оно вызвано. С ними не было Грона. Франк вздохнул:

— Знаешь, что сейчас творится в городе? Толла подняла на него влажные от слез глаза.

— Весь город шумит. Люди рассказывают, что, чтобы принудить тебя к предательству, мальчика страшно пытали. Народ возбужден. Говорят, что те, кто прибыли из других городов, уже спешно, в ночь, уехали обратно. Собирать ополчение.

Толла горько улыбнулась и опустила голову.

— Если бы все было так просто… Франк помолчал, потом тихо сказал:

— В Корпус призвали резервистов. Систрархи городов этим летом собирали ополчение. Казна базиллисы и корпусное казначейство закупили в три раза больше зерна, чем в прошлом году. — И он твердо заверил: — Мы готовы, сестра. Нет только вождя.

Толла, при этих словах поднявшая голову, тяжело вздохнула:

— Я даже не знаю, жив ли он… Франк столь же твердо ответил:

— Грон жив, и я уверен, что скоро он будет с нами, однако война не начинается в один день. Мы можем двинуть Корпус, но это едва сотня тысяч мечей, меньше четверти даже неотмобилизованной армии Горгоса. А нам нужно намного больше. Так что для того, чтобы поднять страну, нам нужен вождь именно сейчас. И потому я говорю не о Гроне.

Толла удивленно смотрела на брата:

— Но…

Франк не дал ей закончить:

— У нас прекрасные бойцы, выученные Гроном. У нас отличные командиры, тоже прошедшие его школу. У нас пока нет самого Грона, но… — он сделал паузу, потом, сурово сжав губы, вскинул голову, — есть его сын.

Толла вздрогнула, однако в следующее мгновение подалась к брату:

— Ты считаешь, что ОН бы уже начал? Франк молча кивнул. Толла задумалась:

— Я не знаю. Югор уже достаточно натерпелся за свою небольшую жизнь, чтобы бросать его в это…

Франк снова кивнул:

— Конечно, решать тебе.

Однажды утром, к исходу четверти, когда Толла уже была готова двигаться в столицу, Франк появился на пороге мрачнее тучи. Он пришел не один, а с Тамором. Толла, увидев их лица, смертельно побледнела, но Тамор успокаивающе вскинул руки:

— Не бойся, госпожа, у меня нет вестей НАСТОЛЬКО дурных.

Толла сглотнула и хрипло спросила:

— Что значит настолько? Тамор смущенно пожал плечами:

— Ну… Никто не видел Грона мертвым…

— Но и живым тоже?

— …и горгосцы считают, что он ушел. Толла обессиленно опустилась на ложе:

— Значит, твои корабли… Тамор кивнул:

— Да, они пришли ни с чем. Вернее, они взяли тучу народу и развязали им языки. Пленные в один голос твердят, что за пару дней до того Грон уничтожил два конных разъезда, но, как видно, прорваться к побережью все же не смог.

Толла секунду неподвижно сидела на ложе, потом поднялась:

— Объявите в городе, что завтра в полдень я буду говорить с народом.

На следующий день уже за час до полудня толпа заполнила не только центральную площадь, но и все прилегающие улицы. И люди все продолжали прибывать. Шли крестьяне с отдаленных виноградников, мукомолы, моряки с кораблей, стоявших в порту, купцы, наемники, торговые стражники, Всадники из ближних и отдаленных поместий, погонщики с купеческих караванов. Поэтому когда Толла вышла на балкон дворца систрарха, то невольно удивилась — пред ней предстало море людей, пришедших ее послушать. Люди облепили все крыши, заборы и деревья. Они увидели Толлу, и над площадью вознесся восторженный вопль. Толла оробело подумала, что едва ли ее смогут расслышать все, но тут же ее пронзила мысль, что жизнь ее мужа и детей зависит от такой ерунды, и она шагнула вперед и вскинула руки. Крики понемногу умолкли. Несколько мгновений базиллиса стояла, лихорадочно пытаясь вспомнить, о чем же собиралась говорить, наконец набрала воздуху и начала:

— Народ Элитии! Я хочу рассказать вам о детях. Любой народ имеет право называться народом, только если он думает о том, что оставит после себя! Кто придет на смену живущим сегодня? Как будут жить наши дети и дети наших детей? Сотни лет мы растили хлеб, давили вино, бороздили моря, защищали эту землю от врагов, зная о том, что ее унаследуют наши дети, и вот сегодня я говорю вам… — Она набрала побольше воздуху в грудь и выкрикнула: — ЭТОГО НЕ БУДЕТ!

Толпа взволнованно зашумела. Люди переглядывались. Толла перевела дух и снова вскинула руки:

— Там, за морем, в Горгосе и дальше, есть люди, которые, презрев богов и духов предков, возомнили себя властителями судеб. Они вознамерились стереть с лица земли этот мир, поднять моря и послать их на землю, обрушить горы и превратить в овраги поля. Дабы основать на месте нашего новый мир, в котором они стали бы властвовать. И сегодня я, базиллиса, которая не смогла защитить от них своих детей даже в собственном дворце, говорю вам: ОНИ СДЕЛАЮТ ЭТО! Я ЗНАЮ! — Она снова замолчала, но на этот раз над площадью царила мертвая тишина. — Вы никогда не задавали себе вопроса, люди, почему они украли именно меня? Не я была их целью. На протяжении многих лет они пытались убить или как-то еще остановить моего мужа. Того, кого вы знаете под именем Великий Грон. Но это не настоящее его имя. Эти люди, которые именуют себя Орденом, сумели отринуть власть Эора и Эноллы и запечатать наш мир. И тогда боги отправили нам в помощь своего посланца, наказав ему спасти мир от ужасной участи. И ОН ПРИШЕЛ.

Толла вновь умолкла. Толпа взволнованно шумела, люди переговаривались, для многих боги стали чем-то вроде лишнего горшка на полке, о котором вспоминаешь во время большой уборки, а все остальное время он тихо стоит в уголке: и не мешает, и есть не просит, а тут базиллиса говорит такое… Толла опять заговорила:

— Если им удастся остановить его, то спустя ровно восемь лет Орден выполнит то, что задумал. И наши дети погибнут вместе с нашей землей. И не ждите от них милосердия! Вспомните, что они уже сделали с моим сыном. Мы должны остановить их. Иначе мы не народ!

Несколько мгновений Толла смотрела на площадь затуманенными от слез глазами, а потом резко повернулась и покинула балкон.

К вечеру в ее комнате появился Франк. Толла играла с сыном, но когда вошел брат, она поцеловала Югора, позвонила в колокольчик и вызвала няню. Оставшись наедине с Франком, она спросила:

— Что говорят в городе? Франк покачал головой:

— Ты сделала смелый шаг, сестра. Ведь тебе могли бы не поверить, решить, что ты помешалась на почве… Ну ты понимаешь.

— Да, могли, — сказала Толла, — но я спросила: что говорят в городе?..

— Вспоминают подвиги Великого Грона. И, знаешь, многие сходятся на мысли, что такое действительно возможно только для посланца богов. — Он посерьезнел. — Но главное, знаешь, какой клич я услышал на улицах города? — И он вполголоса выкрикнул, воздев над головой сжатый кулак: — За руку Югора!

— Тогда… — Она тоже вскинула кулак и, зло сверкнув глазами, глухо произнесла: — За руку Югора!

Три зимних луны по Элитии растекалась ярость. Это было необычно, невероятно. Люди могут вспыхнуть сильной яростью в какой-то момент, но, как правило, человек быстро перегорает, и бешенство быстро проходит. Сейчас все было не так. Люди, услышав о Югоре и о том, что рассказала базиллиса, сначала просто ворчали — какие твари живут за морем, детей не щадят. Потом эти разговоры ширились, женщины, обсудив все в своем кругу, начинали испуганно теребить мужей. Люди подолгу задумывались над тем, что ждет их самих и их детей, и постепенно в разговорах за кувшином домашнего вина начинали стискиваться зубы и кулаки, а взгляды даже самых суровых, бросаемые на лохматые детские головки, полнились нежностью и тревогой. И вот уже кузнецы раньше, чем обычно, разжигают горны, старательно вспоминая о том, как куется лезвие меча или добрый шлем. Крестьяне, ковыряясь в железном хламе, собирают и тащат в кузню обломанные серпы, косы, зубья борон и, протягивая на заскорузлых ладонях откопанные медяки, неуклюже просят перековать их на что-то более грозное. Старые деды вытаскивали доски, подготовленные на домовины, и, в который уже раз придирчиво осмотрев их, сообща нанимали упряжку быков и везли в город к щитовикам, а потом, устроившись в сторонке, внимательно смотрели за тем, как добрый дуб превращается в мощный пехотный щит, окованный железом и с блестящим бронзовым умбоном в центре. И когда они возвращались обратно, в деревни, никто и не думал поднимать их на смех, как случилось бы еще пару лун назад. В городах на заброшенных пустырях вдруг сами собой начали появляться плацы, на которых можно было встретить горшечника и толстого купца, нищего и шустрого приказчика, молодого жреца и крепкого лавочника или владельца таверны. Все они старательно месили зимнюю грязь под хриплые выкрики старых сержантов и сотников, прошедших под знаменами Грона прежнюю войну. Цехи кузнецов-оружейников, заметив, что сильно возросло число заказов, неожиданно приняли решение снизить цены. Даже те, кто никогда не состоял в сословии гоплитов, выгребали последние деньги и покупали оружие. Систрархи городов заботливо ворошили запасы оружия и военных припасов и спешно ремонтировали телеги.

Страна поднималась на войну. С первыми теплыми днями на плато, раскинувшемся в двух часах пути от Эллора, там, где стояла армия в начале прошлой войны, возник стихийный военный лагерь. Сначала люди приходили в одиночку и семьями, но чуть позже стали появляться уже маршевые полки городов и цехов. Ветераны прошлой войны устраивали бурные встречи. Порой, когда прибывали старые знакомые, у костров засиживались допоздна, но с утра опять начиналась жесткая подготовка, потому что «Так учил Великий Грон». Ко Дню весеннего поцелуя на плато скопилось уже почти сорок тысяч человек, но поток только начал разрастаться. В этот же день трое богатейших столичных купцов заявили, что готовы выложить по десять золотых каждому, кто поднимет меч возмездия. Но старшина цеха ткачей, к которому они обратились с предложением, сурово ответил:

— Никто не меняет жизнь детей на золото. Каждый решит для себя сам.

Эти слова разлетелись по стране, как и то, что после такого ответа купцы просто раздали по тысяче золотых. Морские торговцы разрывали выгодные сделки, отказываясь отправляться за море на своих кораблях, и объясняли это тем, что их корабли скоро не будут лишними и дома.

Спустя четверть в военный лагерь пришел полк, сформированный из студентов университетов Роула. Их тут же разобрали в расчеты боевых машин. Крестьяне ладили вдоль дорог, ведущих к портам, бревенчатые сараи и свозили туда зерно и вяленое мясо, выставляя охотников ожидать спешащие воинские отряды и выдавать им пищу. К исходу луны, после Дня весеннего поцелуя, поток людей превратился в огромную реку. В восточных районах появились деревни, в которых все мужское население было либо пятнадцати, либо шестидесяти лет от роду. Но люди все шли и шли. Толла каждый день принимала во дворце депутации купцов, цехов, Всадников из различных районов страны с пожертвованиями на войну.

К середине весны, когда в портах скопилось почти две тысячи кораблей, каждый из которых мог везти не менее сотни воинов, армия двинулась к побережью. Толла и Югор ехали в простой боевой колеснице со снятыми косами на осях. Часто к Толле подходили депутации от различных полков и просили позволить понести мальчика, который уже стал живым символом будущей войны, рядом со своим знаменем. А на знаменах под названием города или области была вышита раскрытая детская ладонь и девиз: «За руку Югора!»

Мальчик устраивался на плече самого рослого и сидел, покачиваясь и держась здоровой ручкой за древко. Женщины, стоящие вдоль дорог, заметив колесницу базиллисы и мальчика с суровым лицом, сидящего на плечах воина, выталкивали детей вперед, чтобы базиллиса благословила их, а дети, получив ее благословение, долго бежали рядом со знаменосцем и молча смотрели на сына Великого Грона, чья отрубленная рука оказалась для врагов страшнее мощной длани самого могучего воина. Наконец, за две четверти до начала первой летней луны, армия вышла к побережью и начала грузиться на корабли. Когда Толла с Югором достигли побережья, там уже ждала их небольшая эскадра Корпуса, состоящая из пяти дирем во главе с «Росомахой» и десятка унирем.

Тамор прибыл с докладом в палатку базиллисы, и Толла Удивленно спросила:

— Послушайте, адмирал, я думала, что Корпус двинется вместе с нами.

— Корпус под командой генерала Дорна вышел две луны назад и сейчас идет маршем на север вдоль побережья, — доложил Тамор. — А флот во главе с адмиралом Гамгором должен сегодня на рассвете ударить по столице.

Толла несколько мгновений напряженно раздумывала над сказанным, потом покачала головой:

— Я считала, что мы должны ударить всеми своими силами в одном месте.

Тамор кивнул:

— Так и произойдет, но не сразу. На картах Грона Горгос покрыт сотнями Мест власти, так что о месте высадки сразу же станет известно. А мы не должны дать им время на то, чтобы мобилизовать армию. Совет командиров решил, что сначала нужно ударить в нескольких местах да уничтожить как можно больше разбросанных по гарнизонам солдат и только потом мы должны соединиться в районе Сдранга, чтобы покончить с оставшимися. — Тамор взял у стоящего за спиной бойца несколько туго скатанных рулонов: — Здесь двенадцать комплектов самых подробных карт Горгоса, которые есть у Корпуса. Отдайте их своим командирам, пусть, пока плывут, учат. Грон так делал, перед тем как… — Тамор запнулся, — отправиться в Горгос.

Толла закусила губу и взяла карты.

На следующее утро «Росомаха» на веслах обогнула мыс и, подняв паруса, устремилась в открытое море. Все водное пространство за ней было сплошь покрыто тысячами разнокалиберных кораблей, под завязку заполненных воинами. А на передней, абордажной площадке «Росомахи» стояли женщина и мальчик и смотрели вперед. Армия шла на Горгос, а они туда возвращались.

Часть IV

Смертельный удар

Хранитель Закона отложил перо и потер лицо ладонью. Потом отодвинул свиток и злобно скривился. На сегодня, пожалуй, все. Он бросил взгляд на полку со свитками. Вот уже четыре луны, как он занимал этот кабинет, но количество свитков и папок с листами дорогой тростниковой бумаги только росло. Слава Творцу, что удалось избавиться от этого выскочки. Когда он задумывал комбинацию с возведением в ранг Хранителя глупенького уродца — наблюдателя с Тамариса, мелкого островка на полпути между грозной Ситаккой и архипелагом Магрос, который даже не имел ни своего торгового, ни военного флота, все казалось очень удобным. Этот уродец должен был выполнить только одну функцию — стать мучеником. Письмо с предложением перемирия было не более чем предлогом для того, чтобы отправить его на заклание. Смерть новоиспеченного Хранителя должна была решить сразу множество проблем. Во-первых, прекратить ропот среди низших посвященных по поводу того, что Хранители живут слишком роскошно, скорее предаваясь развлечениям и разгулу, чем служа примером для младших в выполнении воли Творца. Хотя сам Хранитель Закона был одним из немногих, о ком не ходило таких слухов, но сомнения в праве Хранителей всевластно распоряжаться в Ордене накануне конца Эпохи… Во-вторых, его гибель должна была воочию убедить всех, что компромисс с Измененным невозможен. А то его появление и столь успешное противостояние Ордену вызвало внезапное возрождение ереси Иоминия, одного из Хранителей дальней Эпохи, который утверждал, что, раз Измененные приходят в наш мир, значит, такова воля Творца. И следовательно, надо сначала разобраться, что за человека ОН прислал в наш мир и с какой целью. В-третьих, Хранитель Закона рассчитывал, что Даже если каким-то чудом новый Хранитель останется в живых, то он станет послушным орудием в его руках. А кому и когда помешает лишний голос в Совете Хранителей? Так нет же! Этот болван оказался не только живучим, но и ревностным и добросовестным. И со всем своим рвением на ниве борьбы с Измененным каждый раз вмешивался в тончайшие нюансы интриги, которую Хранитель Закона плел в Совете. Сам он давно считал, что раз до конца Эпохи осталось, дай бог, одно-два десятилетия, то нечего и заниматься этим Измененным. Наоборот, следовало бы дать Измененному максимальную свободу и гарантировать ему полное невмешательство взамен лояльного отношения к Ордену, сосредоточив усилия на подготовке к концу Эпохи. А во время Катаклизма просто максимально усилить воздействие Творца на ту часть Ооконы, которая все это время находилась бы под властью Измененного. Тогда если даже произойдет чудо и он останется в живых после Катаклизма, то остаток его дней будет заполнен сплошной борьбой за выживание. Так что если после него и сохранится какое-нибудь грязное знание, то следующие поколения посвященных вполне будут способны его нейтрализовать. Но, поскольку догмы Ордена требовали для Измененного немедленного уничтожения, Хранитель Закона предпочитал помалкивать, публично одобряя усилия нового Хранителя Порядка и моля Творца, чтобы новоиспеченный Хранитель как можно меньше появлялся на Острове. И вот, пожалуйста, тот и здесь успел ему нагадить. Хранитель Власти, конечно, вовсе не был подарком, но его отец был прежним Хранителем Творца и оставил сыну немалое влияние, и потому Хранитель Закона приложил множество усилий, дабы приручить его. И надо было ему вляпаться в эту борьбу с Измененным… В дверь постучали. Хранитель Закона поспешно натянул на лицо маску внимания и озабоченности:

— Да-да?..

В дверях возникла фигура Верховного жреца.

— Прошу простить, господин. Пришло сообщение от Хранителя Порядка…

Новый Верховный жрец был сильно застенчив и пуглив. Хранитель Закона сделал выводы из ошибки с уродцем и на этот раз постарался, чтобы пост Верховного жреца занял человек, не способный вести самостоятельную игру. К тому же перед концом Эпохи посвященные, возглавляющие региональные сети, как правило, становились кандидатами на ритуальное заклание. Что-то типа «В тяжелый час он не покинул свой народ…» и тому подобная чепуха. Для нового поколения Ордена нужны были примеры высокой морали, и мало кому было известно, что многие из таких героев в момент совершения своего духовного подвига орали как резаные и пытались вплавь добраться до исчезающих на горизонте кораблей Ордена. С этим же можно было гарантировать, что такого не случится. Однако что нужно от него этому карлику?

— О чем сообщение?

Верховный жрец вздрогнул. Пожалуй, он был все-таки излишне пуглив. Хотя, с другой стороны, столь стремительный взлет из Старших распорядителей церемонии в Верховные жрецы…

— Он… Простите, господин, он просит, чтобы вы лично прибыли к Месту власти.

По лицу Хранителя Закона пробежала тень. Вот настырный кретин! Он и со столь дальнего расстояния умудряется надоедать ему. Если бы это происходило на Острове, Хранитель Закона только раздраженно поморщился бы и отослал личного секретаря с известием о том, что он сожалеет, но никак не может успеть. Но Верховный жрец стоял перед ним с благоговейным лицом. Как же, один Хранитель желает поговорить с другим! Хранитель Закона прекрасно читал на его физиономии, что событие, свидетелем которого может стать он, Верховный жрец, столь значительно и величественно, что он будет рассказывать о нем новым поколениям посвященных… Если, конечно, Творец дозволит ему до них дожить. Поэтому Хранитель покорно изобразил величие и, озабоченно нахмурив брови, двинулся к двери, на ходу изобретая способы мести настырному выскочке.

Место власти в подвалах храма было построено чуть ли не в прошлую Эпоху. Прошлый Катаклизм не особо затронул эту часть света, которая в те времена была населена полудикими племенами, приведенными посвященными в цветущую страну, жители которой считали, что почитание Единого бога, под именем которого они знали Творца, и послушание, истово выказываемое его могущественным слугам, ибо в ту Эпоху посвященные чувствовали себя в пределах Ооконы намного свободнее, гарантирует им богатство и безопасность. В какой-то мере так и было. Хранители сумели нейтрализовать несколько волн захватчиков, но не потому, что заботились о безопасности доверившихся им, а потому, что эти волны состояли из недостаточно диких племен. Воля Творца была выражена четко и ясно: ничто из достижений прошлой Эпохи не должно стать достоянием будущей, если конечно, это не одобрено Орденом и Творцом. Так что когда изнеженные граждане Благословенной страны, как они зачастую ее называли, прослышали о том, что с севера надвигается новая волна завоевателей, они только посмеялись над их будущими бессмысленными, как они были уверены, потугами. Однако захватчики пришли. И разрушили все, чего смогли коснуться. Охваченные ужасом остатки жителей некогда благословенной страны уверовали в то, что это была кара Единого бога за разврат распутство, невоздержанность и сластолюбие. И со страхом отвергли все, что еще оставалось целым из культуры и морали своего народа. Потому-то многое из того, что еще уцелело, оказалось для большинства средоточием зла и порока. И могло безбоязненно использоваться посвященными, объяснявшими свое появление и пребывание в подобных местах необходимостью выполнения специальных ритуалов, которые противодействовали злым силам. Из этих ритуалов и страха людей впоследствии и родился культ Магр и ее подручных: Щер и Зугар. А многое из созданного в прошлую Эпоху отошло по наследству нынешнему поколению посвященных. Сказать по правде, у Ордена был готов подобный сценарий и сейчас. За крутым Северным хребтом уже клубились неисчислимые полчища кочевников, но в связи с появлением Измененного воплощение в жизнь этого сценария пришлось отложить. Ордену все еще нужен был сильный Горгос. К тому же, скорее всего, в этот раз не получилось бы так удачно. Горгосцы, в отличие от своих дальних предков, все еще были слишком хорошими солдатами, чтобы быть растоптанными в прах дикими ордами примитивных кочевников. Когда Хранитель Закона шагнул под величественные своды древней пещеры, его невольно охватило благоговение. Нигде больше в Ооконе, за исключением самого Острова, не было столь древнего сооружения, которое еще действовало. Возможно, оно было построено даже ранее прежней Эпохи. Места власти были средоточием власти Творца и потому не подлежали отражению в Книгах Мира, и никаких сведений о том, в какую из Эпох Орден начал пользоваться Местами власти, не было. Он по недавно возникшей, но уже укоренившейся привычке обошел вокруг выложенного плитами Круга и коснулся стены с надписями на древнем языке. Быть может, это был язык прошлой Эпохи, но Хранителю Закона хотелось думать, что на нем изъяснялись Прародители, те первые, кого призвал Творец, чтобы нести его волю низшим. Иоминий в своем еретическом «Слове к лучшим» утверждал, что в первую Эпоху все живущие были взращены непосредственно Творцом и что они были любимыми детьми Творца, пока не взалкали большего могущества, чем и был вызван первый Катаклизм. На Острове не было таких свидетельств древности, ибо в начале каждой Эпохи Совет Хранителей тщательно уничтожал все связанное с прежней Эпохой, за исключением томов Книги Мира, хранящихся в единственном экземпляре в Архиве Хранителей, чтобы те, столкнувшись с необычным, могли приникнуть к источнику, содержащему мудрость прежних Поколений Ордена. Чего, впрочем, не было сделано даже в настоящее время. Хранитель Закона бросил последний взгляд на надписи и шагнул в Круг.

Когда были проделаны все магические ритуалы, в светящемся столбе света возникло изображение скрюченной фигуры Хранителя Порядка. Хранитель Закона выпрямился, невольно стараясь еще больше подчеркнуть разницу между собой и согбенной фигурой, виднеющейся в столбе света, и звучным голосом произнес:

— Что заставило тебя оторвать меня от дел, брат Хранитель? Хранитель Порядка мгновение помедлил, потом четко проговорил:

— Я точно установил, что Измененный не уплыл на корабле. В тот момент, когда мы прекратили поиски, он остался в Горгосе. Я нашел доказательства этому.

По лицу Хранителя Закона пробежала тень. Именно по его настоянию были прекращены масштабные поиски Измененного. И когда он две луны назад согласился с желанием Хранителя Порядка убыть на север, то это было вызвано скорее желанием избавиться от него, помноженным на полную уверенность в провале его миссии, чем действительным желанием найти следы или самого Измененного. И вот такое заявление. Он нахмурил лоб и вкрадчиво произнес:

— А ты уверен, что это не ошибка? Хранитель Порядка кивнул:

— Да, я нашел людей, которые видели Измененного спустя Две четверти после набега кораблей Корпуса.

— А точно ли это был он?

Может, Хранителю Закона и показалось, но у него сложилось впечатление, будто губы этого недомерка на мгновение сложились в презрительную улыбку, однако тон, которым он произнес следующую фразу, по-прежнему оставался спокойным и даже где-то почтительным:

— Тогда нам придется признать, что есть еще один человек, отвечающий описанию Измененного, у которого на шее тоже болтается Глаз Магр.

Хранитель Закона задумался. В общем-то на Измененного можно пока наплевать и забыть, сейчас его гораздо больше беспокоило состояние дел в Горгосе. Причем не только волнения черни, вызванные слухами об осквернении главного храма и похищении Багрового глаза Магр, в конце концов, чернь на то и чернь, чтобы всегда быть готовой к бунту по любому поводу или даже без него, но и ропот в сети Ордена. Однако он давно уже понял, что моменты, когда можно без опасений публично высказывать все свои мысли, встречаются чрезвычайно редко. Тут же ортодоксы типа Хранителя Мудрости или Хранителя Памяти поднимут вой, и хлопот не оберешься. И так ему последнее время приходится прилагать массу усилий, чтобы протащить через Совет подготовленные им решения.

— Вы информировали о своих открытиях Совет? Хранитель Порядка отрицательно мотнул головой:

— Нет. Поскольку вы являетесь высшим представителем Совета в Горгосе, я счел целесообразным сначала проинформировать вас.

Хранитель Закона удовлетворенно кивнул. Что ж, судя по этому шагу, карлик не совсем безнадежен.

— Тогда я предлагаю вам пока не беспокоить их. Где вы находитесь?

— Место власти милях в ста сорока севернее Игронка.

— Вот и прекрасно, — заметил Хранитель Закона. — Где-то в тех краях стоят лагерем войска принца, которые наш добрый император отправил на север для защиты горных проходов от диких кочевников. Я немедленно свяжусь с императором, и к полудню вы будете иметь в своем распоряжении потребное количество солдат. — И он закончил самым убедительным тоном — Мне кажется, что лучше предъявить Совету схваченного Измененного или доказательства его смерти, чем опять сначала поднять шум, а потом с сожалением констатировать, что нам снова не удалось выполнить задуманное.

Это была шпилька в адрес Хранителя Порядка, этакая мелкая месть за намек на то, что решение Хранителя Закона о прекращении поисков было преждевременным. И карлик это понял.

Он секунду смотрел на Хранителя Закона, потом молча кивнул и отключился. Хранитель Закона облегченно вздохнул. Что ж, не исключено, что из этой ситуации будет возможно даже извлечь какую-нибудь пользу. Во всяком случае, этот недомерок со своим неуемным рвением надолго застрял на севере и не будет мешаться под ногами.

Когда Хранитель Закона поднялся в свои апартаменты и бросил взгляд на клепсидру, то с досадой понял, что спать ему осталось не более пяти часов. Он быстро разделся и, тщательно проверив запоры на двери и на ставнях, улегся на ложе. С некоторых пор все обитатели главного храма Магр предпочитали спать с закрытыми ставнями.

Вся следующая четверть была до отказа заполнена важными встречами. Главы посвященных всех провинций, узнав о прибытии Хранителя Закона, валом повалили в главный храм Магр, зачастую таща за собой императорских наместников, командиров гарнизонов и толпы подчиненных. Хранитель Закона в принципе был даже доволен тем, что их не пришлось собирать специально. Он предпочитал собирать информацию из первых рук. Но вот число и качественный состав этих делегаций сильно затрудняли работу. Причем каждому из прибывших хотелось пролезть первым. А те, с кем Хранитель Закона уже пообщался, не спешили возвращаться обратно. Им казалось, что у них есть неплохие шансы на повторную аудиенцию. С одной стороны, это были их проблемы, но подобное столпотворение начало настолько раздражать Хранителя Закона, что он практически перестал покидать свои покои, а, следуя к Месту власти, брал в охрану не менее десятка дюжих посвященных. Однако нет худа без добра. Хранитель Закона чувствовал, что его личное влияние в Горгосе становится все более сильным. А интуиция подсказывала ему, что Горгос постепенно становится ключевым местом, от которого зависит выигрыш в самой важной интриге, которую он вел на протяжении уже почти двух десятков лет. Ее целью была безраздельная власть над Орденом, а значит, и над всем миром.

К исходу второй четверти Хранитель Порядка снова вызвал его к Месту власти. И опять это случилось после полуночи. Когда Верховный жрец, потея от страха, вновь появился у него в кабинете и сообщил эту неприятную новость, Хранитель Закона, с трудом подавив раздражение, кивнул и, накинув плащ, сделал знак посвященному, исполнявшему обязанности секретаря, вызвать охрану.

Через двор они прошли достаточно спокойно. Никто из забивших территорию храма посвященных и их спутников не предполагал, что Хранитель так поздно покинет свои покои. Спустившись к Месту власти, Хранитель Закона жестом отослал охрану и остановился перед вымощенным каменными плитами Кругом, оставив при себе только Верховного жреца. Тот уже давно ничего не решал самостоятельно, а только бегал за ним как домашняя собачонка. Но Хранитель Закона понимал, что если он хочет иметь не просто обузу, а удобный и эффективный инструмент, который позволит ему в нужный момент использовать весь колоссальный потенциал сети Горгоса, то он должен всячески поддерживать авторитет жреца. Поэтому Верховный жрец часто оставался в кабинете после того, как его покидали очередные посетители, и долго сидел в углу, распространяя по кабинету дух страха и растерянности. Хранитель Закона морщился, но терпел, а выйдя за порог кабинета, некоторое время спустя со значением жал руку Верховному жрецу, время от времени отпуская двусмысленные льстивые фразы вроде: «Благодаря вам я обрел это прекрасное решение проблемы…» Во всяком случае, по храму бродили невероятные слухи о том, что новый Верховный жрец обрел неслыханное влияние на самого Хранителя. Вот и сейчас он единственный стоял и потел рядом с Местом власти, наверное, больше не испытывая того благоговения, которое было написано у него на лице в первый раз, а страстно мечтая о той минуте, когда Хранитель Закона его отпустит.

Когда в центре Круга возникло яркое изображение Хранителя Порядка, Хранитель Закона нетерпеливо шагнул вперед:

— Вызов в столь неурочный час должен объясняться чем-то очень необычным, брат Хранитель?

Тот кивнул:

— Ты прав, брат Хранитель.

Столь фамильярное обращение изрядно покоробило Хранителя Закона. Хотя он сам обращался к этому выскочке подобным образом, но всегда считал это снисхождением. И тот, казалось, безропотно принял правила игры, обращаясь к Хранителю Закона всегда полным статусом, как низший к высшему.

— Что же произошло?

Хранитель Порядка судорожно стиснул руки.

— Мне срочно нужна связь с посвященными в диких племенах-Измененный добрался до кочевников, и мне кажется, что мы должны быть готовы к повторению сценария конца прошлой Эпохи. — И он добавил с нажимом: — Но в исполнении Измененного.

Хранитель Закона едва не разразился руганью. Этот недомерок просто помешался на Измененном. Четыре луны назад, когда, обуреваемый своей дурацкой идеей, он только собирался отправиться в путь, они вместе обсуждали вариант развития событий, при котором Измененный доберется до диких племен. И Хранитель Закона внятно объяснил ему, что менталитет диких племен специально был сформирован таким образом, что они не переносят иноземцев. Это была обычная практика Ордена, и хорошим примером ее служило общество Горгоса, где иноземцы были низведены до положения изгоев, парий. Так что если каким-либо образом Измененному удастся преодолеть все препятствия и достичь степей за Северным хребтом, то это было бы наилучшим решением проблемы.

— Брат Хранитель, перед вашим отъездом мы уже обсуждали этот вопрос. Если вы потеряли его след в северных степях, успокойтесь и возвращайтесь обратно. Значит, об Измененном можно забыть.

Хранитель Порядка упрямо дернул плечом:

— Брат Хранитель, вы, видно, не поняли, что я сказал. Измененный жив и собирается двинуть на Горгос дикие племена. Конный патруль захватил одного из степняков, и тот под пыткой рассказал о том, что Измененный жив и своими речами подвигает ханов на вторжение.

— А кто допрашивал пленника? — Я.

— Вы задавали ему именно эти вопросы? Об Измененном, о вторжении, о союзе ханов?

— Да.

— И он подтвердил ваши предположения, а не сам рассказал обо всем этом?

— Да, но…

Хранитель Закона снисходительно улыбнулся:

— Поймите, брат Хранитель, под пыткой человек может подтвердить все что угодно. Поэтому я прошу вас, успокойтесь. Если Измененный действительно ушел в степь, то он давно уже Мертв. — Он сделал паузу и попытался смягчить разочарование: — И даже если предположить чудо и вы окажетесь правы, то, как вы уже знаете, две луны назад император по моему совету отправил на север почти триста тысяч солдат, чтобы перекрыть диким племенам путь в Горгос. У степняков нет никаких шансов Даже если они и прорвутся через линию пограничных фортов Лицо Хранителя Порядка перекосилось от гнева.

— Я не прошу вас давать советы, брат Хранитель, я прощу вас дать мне возможность убедиться, что ваше предположение соответствует истине.

Это была уже наглость. Хранитель Закона на некоторое время даже потерял дар речи, а опомнившись, он елейно улыбнулся и холодно произнес:

— В таком случае, брат Хранитель, не смею вам мешать. Насколько я могу предполагать, вы находитесь на Месте власти у двойного пика. — За прошедшие зимние луны Хранитель Закона успел неплохо изучить географию расположения опорных точек Ордена в Горгосе. — Так что степи как раз начинаются от ваших ног. Вы можете и дальше следовать в том направлении, для того чтобы убедиться, что я говорю правду. Тем или иным способом, — ехидно закончил он.

Выйдя на воздух, Хранитель Закона остановился и поднял глаза к звездам. Нет, прошедшая неделя его определенно измотала. Так он не срывался уже давно. Но каков наглец… Он опустил голову и увидел, что пятеро стражников, охраняющих храм, взобрались на верхние ступеньки и тревожно всматриваются куда-то в даль. Хранитель Закона повернул голову в ту сторону и удивленно замер. Несмотря на то что до восхода солнца оставалось еще не менее шести часов, восточный край неба был озарен. Хранитель тупо смотрел на небо, пытаясь найти разгадку происходящему, как вдруг за его спиной послышалось тревожное оханье Верховного жреца:

— Ох, спаси Творец, никак, столица горит.

Хранитель Закона облегченно вздохнул. Столь необычное зрелище, как оказалось, имело вполне понятное объяснение. Он поразмыслил, не стоит ли вернуться и, связавшись с дворцом императора, выяснить, что происходит, но потом досадливо отбросил эту мысль. Паранойя, поразившая Хранителя Порядка, начала действовать и на него. Он обратился к Верховному жрецу:

— Утром пошлите гонца. Пусть узнает, что там, — и двинулся в сторону своих покоев. Все остальное могло подождать до завтра, а сейчас он собирался совершить омовение и лечь спать. Он еще не знал, что это была последняя ночь в его жизни.

Смерть пришла в столицу на рассвете. Два десятка «ночных кошек», прошлым вечером высаженных с униремы на пустынный лесистый берег милях в трех от начала мола, защищавшего столичный порт, под покровом темноты пробрались к башне с воротом, на который натягивалась цепь, перекрывавшая вход в гавань, и, бесшумно перерезав охрану, опустили цепь. Первыми в гавань ворвались диремы и, будя город боем бронзовых бил, задававших темп гребцам, на полном ходу ворвались в город по каналам, ведущим к Императорскому острову. Когда корабли приблизились к берегу на расстояние, позволявшее бить цель из корабельных катапульт, расчеты открыли стрельбу зажигательными снарядами. И вскоре от домов, окружавших гавань, вверх потянулись тонкие, но очень быстро густевшие струйки дыма. Диремы, беспрерывно стреляя из катапульт, на сумасшедшей скорости прошли каналы и начали высаживать десант сразу с двух сторон Императорского острова. Униремы, разделившись, высадили десант в порту, в самых богатых городских кварталах и у городских рынков, а часть из них, обойдя Императорский остров выше по течению, взяли под прицел ворота малой Императорской гавани, чтобы не дать ни единому человеку, находящемуся на Императорском острове, выскочить из захлопнувшейся ловушки. Во дворце успели поднять тревогу, и почти пять тысяч золотоплечих, составлявшие личную охрану императора, торопливо выстраивали фалангу на плацу перед императорским дворцом. Золотоплечие были спокойны. Эта атака казалась им скорее приступом безумия, чем чем-то действительно опасным. Потому что число нападавших вряд ли могло превышать тысяч тридцать — сорок, а в городе и не более чем в часе марша от него находилось почти семьдесят тысяч отборных солдат. Раньше их было намного больше, но почти две трети войск ушли с принцем и легатом Драггой на север, защищать горные проходы от диких кочевников, которые последние несколько лет сильно досаждали окраинам северных провинций. Но и тех, что оставались, должно было с лихвой хватить на то, чтобы вышибить дух из любых налетчиков. А если еще вспомнить о том, что в городском ополчении числилось почти сто тысяч тяжеловооруженных…

Первыми на плац выскочили десяток бойцов. Лучники золотоплечих вскинули луки и мгновение промедлили, ожидая, пока эти грязные иноземцы, увидев могучий строй лучших воинов Горгоса, заметаются и рванут прочь, чтобы, спрятавшись от разящих стрел, дождаться подкрепления. Но все появившиеся воины, завидев строй, яростно взревели какой-то клич, похожий на «Рука Югора!», и бросились в атаку. Десяток против почти пяти тысяч! Лучники в замешательстве спустили тетиву, но что было невероятно для стрелков, которые в День тезоименитства императора удивляли публику тем, что за пятьдесят шагов из дюжины стрел как минимум десять укладывали в черный круг размером с ладонь, почти все выпущенные стрелы пролетели мимо. Нападающие набегали с искаженными от ярости лицами, и эта ярость была столь жаркой, что золотоплечие, стоящие в передней шеренге, невольно отшатнулись. Со своим странным кличем эти безумцы бросились прямо на первую шеренгу и, стремительно проскользнув между копьями, опрокинули на землю несколько воинов первого ряда и врезались в центр строя. Они прожили недолго, едва по паре минут, но за это время каждый успел дотянуться своим мечом до пяти-шести солдат. Не все из солдат были убиты. Кое-кто, вопя во все горло, стал проламываться в тыл, прижимая к себе обрубок руки или вываливающиеся из брюха кишки. Личная охрана императора никогда не покидала Императорского острова и довольно скептически относилась к ходившим по армейским казармам историям о неистовых бойцах, которые носили имя «длинные пики», но в эти мгновения многим пришли на ум те истории, и они дрогнули. Брешь в монолитной стене фаланги, пробитая этим десятком, держалась совсем недолго, но этого оказалось достаточно. Не успели золотоплечие восстановить строй, как на плац вылетели сотни новых бойцов, и над Императорским островом взвился в небо рев:

— За руку Югора!..

Лучникам удалось сделать только по одному выстрелу. А потом волна нападавших захлестнула строй. Золотоплечие привычно вскинули копья, но сдержались с ударом, привычно ожидая единого: «Су-у!», которым центоры давали команду бить копьями. Каждый из них с первых дней службы впитал простую истину: когда бьет одно копье — погибает один враг, когда одновременно бьет сотня — не только погибает сотня, но, кроме того, тысяча теряет сердце от страха. Так было всегда. Но только не в этот раз. Они не успели нанести удар, как выставленные вперед копья были частью перерублены, частью вырваны из стиснутых пальцев и в ход пошли мечи.

Те из посвященных, кто успел собраться, спустились вниз, в подземелье дворца. К Месту власти. Личный духовник императора, недовольно оглядев толпу из почти сотни молодых и не очень, но пока крепких мужчин, твердым шагом подошел к большому бронзовому шкафу, в котором хранились магические предметы, и достал два кожаных кошеля. Некоторое время он с сомнением рассматривал содержимое, думая над тем, а не слишком ли он торопится. В конце концов дворец атаковала жалкая кучка безумцев. Но затем решил, что в это смутное время, когда смерть настигала даже Хранителей, его порыв сочтут естественным, и неторопливо двинулся к центру Круга. Ловя себя на том, что все еще старается оттянуть время, опасаясь презрительной насмешки на лице Хранителя Памяти, в чью властную вертикаль он входил.

Он уже почти установил магические предметы, оставалось только вставить серебряный стержень в центр магической чаши и повернуть выступ, как на лестнице, ведущей к Месту власти, послышался какой-то шум. Духовник недовольно дернул плечом и, не поворачивая головы, вставил стержень и повернул выступ, но тут за его спиной раздался отчаянный вопль, и воздух подземелья наполнился громкими хлопками арбалетных тетив. Он хотел было оглянуться, но в этот момент что-то с легким свистом ударило его под левую лопатку. Последнее, что духовник успел увидеть, было лицо воина в шлеме с изображением барса на кокарде. Воин дернул его за правую руку и, что-то проорав в лицо, взмахнул мечом.

Когда Хранитель Памяти, вызванный служкой у Места власти в его секторе Острова, ступил в Круг, он невольно содрогнулся. Место власти показывало подземелье дворца императора Горгоса, он узнал его сразу. Все подземелье было заполнено десятками Мертвых тел, у каждого из которых была отсечена правая кисть.

Дворец пылал. Император, недовольно взиравший на все происходящее из окна своей спальни, так как он был застигнут нападением в собственной постели, которую согревали тела трех Роскошных наложниц, был зарублен у этого самого окна. Остатки золотоплечих были загнаны в сокровищницу, а выход завален Мебелью и подожжен. В городе тоже творился ад. Гарнизоны трех столичных фортов, насчитывающие каждый по восемь тысяч воинов, которые уже построились в боевой порядок в готовности к выдвижению на помощь Императорскому острову, были атакованы несколькими сотнями охваченных безумной яростью бойцов, которые с кличем «Рука Югора!» молниеносно проломили строй и, разрушив боевой порядок, устроили настоящую резню. Эти безумные дрались с полным презрением к собственной жизни и, даже когда их утыкивали стрелами, будто ежей успевали на последнем издыхании дотянуться мечом до чьего-нибудь горла. После короткой схватки на плацах фортов горгосцы сначала были оттеснены к казармам, а потом обратились в паническое бегство и попытались забаррикадироваться во внутренних зданиях. Но атаковавшие забросали их горшками с какой-то дьявольской горючей смесью, затушить которую невозможно было даже водой. И вскоре форты запылали, оглушая округу дикими воплями заживо сжигаемых людей и распространяя по городу тошнотворный запах горелого мяса. В это время по улицам обезумевшего города стремительно перемещались группы бойцов, вооруженные еще и факелами, и один за другим поджигали дома. Толпы обезумевших жителей, пытавшиеся тушить пожары, безжалостно расстреливались из арбалетов, а когда некоторые пытались сбиться в отряд и оказать сопротивление, воздух оглашался свистом боцманских дудок, и из клубов черного дыма, будто из Мира мертвых, вырастали сотни бойцов и под клич «За руку Югора!» яростно налетали на обороняющихся. Как правило, все заканчивалось максимум через четверть часа.

К полудню к городу подошли войска из ближайших гарнизонов. Но рассказы с трудом выбравшихся из города жителей и солдат были столь ужасны, а число нападавших по этим рассказам столь велико, что войска не решились войти в пылающий город. А когда несколько золотоплечих, чудом спасшихся с Императорского острова, рассказали, что император мертв, гарнизон уничтожен и город пылает как солнце, старший среди командиров принял решение отходить на юг, разрушая за собой мосты. И хотя для того, чтобы перевезти количество вражеских войск, указанное им в донесении, понадобилось бы столько кораблей, что они просто не уместились бы в гавани, как он мог не верить очевидцам, среди которых был даже один из помощников командира личной гвардии императора.

За два часа до заката Гамгор, командовавший флотом в этой операции, дал команду запалить корабли и выступать на северо-запад, собираясь повторить то, что было в городе, в главном храме Магр, а потом двинуться на север для соединения с остальной частью Корпуса.

Город пылал. Бойцы подожгли, наверное, каждый третий дом, а потому пожар набрал чудовищную силу. И только дома, расположенные вокруг дороги Магр, ведущей к главному храму, по которой войска вышли из города, только начинали разгораться. Всю ночь, пока войска двигались по дороге Магр, восток был окрашен ярким заревом, освещавшим ночь не хуже страдающей в тени новолуния луны. А за полчаса до рассвета взору бойцов передовых застав с крутого холма открылись величественные стены комплекса зданий главного храма Магр. Гамгор, который шел во главе колонны, остановился и несколько мгновений разглядывал мощные и давяще-громоздкие здания. На стенах, будто вытекающая кровь, мерцали отблески далекого пожара. Гамгор зло оскалился и раскинул руки в стороны, указывая экипажам линию развертывания для атаки. Когда бойцы выстроились по широкой дуге, фланги которой заходили далеко в стороны и вперед, чтобы при подходе к стенам храма перехватывать бегущих, он повернулся к бойцам и, воздев к небу выхваченный меч, хриплым голосом, надсаженным в утренней бойне, заорал:

— За руку Югора!



Верховный жрец этой ночью не ложился. Он до сих пор не мог прийти в себя от своего столь стремительного взлета. Он никогда не собирался становиться даже просто высшим посвященным, довольствуясь скромным статусом Старшего распорядителя церемоний, что было почти ничем в иерархии Ордена, но достаточно высоким саном в иерархии храма Магр. Когда Хранитель вызвал его на беседу, он думал, что дело в том, что он, как и прошлый раз, первым обнаружил трупы стражников и жрецов и поднял тревогу. Но беседа сразу свернула в иное русло. Хранитель Закона начал с расспросов о жизни, откуда он родом, где прошел обучение и посвящение, как оказался в главном храме. Старший распорядитель, запинаясь и холодея от страха, ответил на все вопросы. Хранитель Закона ласково улыбнулся и произнес следующее:

— Вы — скромный труженик, вся жизнь которого была посвящена служению Ордену и Горгосу. Вы знаете, что сегодня Орден переживает тяжелые времена. И наша святая обязанность состоит в том, чтобы взвалить на свои плечи ношу, о которой мы ранее не смели бы и думать, и честно нести ее, прилагая все силы к тому, чтобы Орден сумел с честью выполнить возложенную на него Творцом миссию. — Похлопав по плечу оцепеневшего жреца, Хранитель торжественно закончил: — Я решил, что именно вы достойны сегодня принять мантию Верховного жреца Магр.

Старший распорядитель от неожиданности икнул. Хранитель Закона спрятал улыбку и, сердечно обняв новоиспеченного Верховного жреца, успокаивающе произнес:

— Первое время я постоянно буду рядом с вами, помогая вам во всех ваших начинаниях. А когда увижу, что вы полностью готовы принять на свои плечи столь тяжкое бремя, то благословлю вас и покину со спокойной душой.

Верховный жрец поежился и скорчил сварливую рожу. После двух лун рядом с Хранителем он начал немного понимать своего господина. Как же, покинет. Для того он и выбрал его в Верховные жрецы, чтобы меньше путался под ногами со СВОИМИ начинаниями. Он, кряхтя, сел на ложе и, протянув руку к мантии, замер. Ему вдруг припомнилось, что почти полгода назад он точно так же встал на рассвете и спустился вниз. И от страшной ассоциации, навеянной некстати всплывшим воспоминанием, он зажмурил глаза и торопливо вполз обратно на ложе, будто стараясь этим движением отвратить судьбу, переломить ход событий. И это была его самая большая ошибка.

Экипажи перешли на скорый шаг, спешно перекидывая на руку круглые морские щиты и одновременно перехватывая левой ладонью ножны с мечами, а правой упирая в вырез щита морские арбалеты с короткой рукоятью. В экипаже, двигающемся прямо на ворота, над головами передавали в передние шеренги длинные штурмовые шесты. Когда до ворот оставалось шагов сорок, за стеной всполошенно закричали, тут же раздался панический звон бронзового била, но было уже поздно. Экипажи перешли на легкий бег, а первый десяток, закинув за спину щиты, крепко ухватился за передние концы штурмовых шестов и, подпрыгивая, ринулся вперед. На ходу примеряясь, с какого места оттолкнуться, чтобы с помощью четырех товарищей, налегавших на задний конец штурмового шеста, взбежать вверх по стене и, спрыгнув во двор, быстро разобраться с охраной и открыть ворота. Из задних рядов захлопали арбалетные тетивы — это снимали со стены ошалело высовывающихся стражников. Толчок! И первый десяток скрылся за гребнем стены. Штурмовые команды отбежали назад, и новый десяток ухватился за передние концы шестов. Еще толчок! Но тяжелые храмовые ворота со скрипом и лязгом уже поползли в стороны, а в проеме показались фигуры в знакомых, тускло блестевших кольчугах. Флот взревел свой ужасающий клич:

— За руку Югора! — и бросился вперед.

Все пространство внутри стен оказалось заполнено десятками или даже сотнями палаток, между которыми суматошно метались перепуганные полуодетые люди. Об отпоре никто даже не думал. Атака моментально превратилась в резню. Гамгор приостановил экипажи, подровнял строй и, указав нескольким капитанам на здания храма, дарохранительницы, опочивален и келий, двинул строй вперед мерным тяжелым шагом. Сначала были слышны только хлопки арбалетных тетив и слившийся в единый причудливый вой многоголосый вопль обезумевших людей. Однако вскоре все арбалеты оказались разряжены, и бойцы перекинули их за спину, одним движением обнажив мечи и продолжая нещадно убивать всех, кто попадался под руку. Люди падали на колени и заламывали руки, моля о жизни, пытались ухватить за край туники или обхватить колени, но все было напрасно. Гамгор увидел, что на подоле подкольчужной туники одного бойца болталась отрубленная кисть, вцепившаяся в ткань скрюченными пальцами, и равнодушно отвернулся. Строй прошел до конца и уперся в дальнюю стену. Гамгор скомандовал: «Кругом» — и остановил бойцов. Большая часть палаток была повалена, некоторые из них горели. По всей площади, по которой прошли бойцы, валялись изуродованные трупы людей. Гамгор окинул взглядом все пространство внутри стен. Между колонн храма вырывались языки пламени, а у дарохранительницы огонь уже яростно лизал каменные стены, щедро облитые земляным маслом. Пористый камень пузырился от жара и лопался с сухим треском. Экипаж, захвативший здание центрального храма, уже перенял опыт, и на стены храма тоже летели амфоры с земляным маслом и кувшины с дорогими благовониями, которые стекали по стенам и растекались лужами на полу, шипя от жара раскаленного камня и мгновенно вспыхивая, стоило язычку пламени коснуться их.

К Гамгору подбежал боец и, вскинув руку, отрапортовал:

— Захватили одного, судя по мантии — Верховный жрец. Гамгор мотнул головой, приказывая подвести пленника к нему. И, спустя несколько мгновений, к его ногам подволокли за волосы и грубо швырнули наземь трясущегося старика с перекошенным от ужаса лицом. Гамгор наклонился к нему и, захватив жреца за всклокоченную бороду, подтянул его вплотную к себе.

— Где Хранители?

Старика била крупная дрожь. Гамгор сделал знак бойцу, и тот, обнажив меч, полоснул старику по правой руке, отрубив кисть. Жрец дернулся и заверещал, а потом изогнулся всем телом и затих. Гамгор брезгливо пнул его ногой и, бросив взгляд по сторонам, вскинул руку с мечом. За его спиной дружно засвистели боцманские дудки. Когда глаза всех находящихся поблизости бойцов повернулись в его сторону, Гамгор опустил меч и громко произнес:

— Я хочу, чтобы у всех, кто лежит здесь, не было правой кисти.

Последний экипаж уже проходил ворота, когда раскаленные стены храма не выдержали и древнее здание обрушилось со страшным грохотом. Гамгор, к тому моменту уже отошедший от стен на сотню шагов, обернулся. Там, где раньше над стенами возвышалось чудовищное здание главного храма, теперь ничего не было. Губы адмирала изогнула хищная усмешка, он повернулся и сосредоточенным шагом двинулся вперед. Им предстоял поход на еще две луны по дорогам Горгоса, и он собирался проделывать подобное тому, что осталось у него за спиной, в каждой деревне и каждом городе, который встретится ему на пути. Гамгор оглядел колонну бойцов и, поймав их взгляды, вскинул кулак над головой и проревел:

— За руку Югора!

Ответ пришел не замедлив. Рукояти мечей грянули о щиты, и от клича вздрогнули кроны деревьев:

— ЗА РУКУ ЮГОРА!



Старик очнулся от того, что ласковый весенний дождик намочил его лицо. Некоторое время он лежал, боясь открыть глаза. Потому что чувствовал, что, как только он окажется полностью во власти этого мира, снова вернется что-то очень страшное. Картины этого «чего-то» память категорически отказывалась вытаскивать из своих глубин, сохранив только ощущение леденящего ужаса, которое теперь и служило причиной того, что он боялся открыть глаза. Но постепенно теплый весенний дождь заставил его немного расслабиться, и он, собравшись с духом, резко распахнул веки… и ничего не произошло. Перед ним было только яркое голубое небо и солнце, где-то с краю полускрытое легкими облаками. Старик просто лежал, исторгая из себя остатки того животного ужаса, который, как казалось еще минуту назад, заполнил все его существо. Хотя старик никак не мог вспомнить, чем он был вызван. А может, боялся это вспоминать. Мало-помалу к нему начали возвращаться и другие чувства, и, когда наконец заработало обоняние, в нос ударил густой запах гари. Старик вздрогнул и… вспомнил все.

Солнце уже коснулась своим краем горизонта. Старик, шатаясь, поднялся на ноги и двинулся к пролому, зиявшему на месте ворот. Повсюду валялись изуродованные и обгорелые тела. Около одного из них он остановился и стоял некоторое время, пытаясь припомнить, что же в нем вызывает у него дрожь. Тело принадлежало крупному мужчине с холеной кожей. Конечно, оно изрядно обгорело, а на месте правого глаза чернел провал, но на протяжении полусотни шагов его пути встречались и более ужасные трупы. А это тело чем-то вызывало ужас. Наконец память, закончив играть с ним в прятки, услужливо подсказала, ЧЕЙ это труп. О Великая Магр, уже второй! Но затем он покачал головой и побрел дальше к воротам. Все это относилось к тому, прежнему человеку, который был неплохим Старшим распорядителем церемоний и даже успел немного побыть Верховным жрецом Магр. А этому старику не было никакого дела до Магр, церемоний и, уж конечно, до всяких мертвых Хранителей Закона. И единственные слова, которые отныне мог произносить его рот, были:

— За руку Югора… За руку Югора… За руку Югора…



— Пора, господин. — Старый горгосский центор степенно склонил голову и подставил свою широкую, как лопата, ладонь под маленькую, почти детскую ножку Хранителя Порядка. Эвер поставил ногу на ладонь и взгромоздился на низкорослую степную лошадку. Центор поспешно навьючил тюки на запасную лошадь и, мотнув головой своему полудесятку, быстро вскочил на свою лошадку, во всем напоминавшую конягу Эвера, тут же лихо хлестнув ее плетью. Эвер взглянул на небо, затянутое низкими серыми тучами, порадовался пасмурному деньку и ударил пятками в бока своей лошадки. И мощный отряд, состоящий Из шести солдат и Хранителя Порядка, двинулся на розыски измененного.

С той поры как они выехали в степь, подходила к концу уже вторая четверть. Первые два дня, пока еще встречались распадки и длинные лесные языки хоть как-то защищали от еще холодных весенних ветров, с Эвером двигалось около двух сотен воинов Все всадники были из пограничных фортов, не раз ходившие в степь, и потому никто особо не боялся. Двух сотен было, конечно мало на тот случай, если они столкнутся с малой ордой, идущее в набег. Но все прекрасно знали, что в это время степняки не ходят в набеги. Однако, как только они покинули предгорья и началась собственно степь, настроение солдат стало понемногу меняться в худшую сторону. Так далеко на север большинство еще никогда не заходило. Наконец к исходу третьего дня, когда они остановились на ночлег в небольшом овраге, который хоть немного защищал от пронизывающего ветра, к Эверу подошел офицер, командовавший отрядом, и, неловко вертя в руках бронзовый шлем, спросил:

— Как далеко вы собираетесь идти в степь, господин? Эвер окинул офицера задумчивым взглядом и вздохнул:

— Почему вы задаете мне этот вопрос, офицер?

Тот побагровел и, стиснув шлем так, что могло показаться, будто он хочет порвать кожу, обитую грубой бронзой, пробормотал:

— Дальше идти опасно. Степняки-охотники в такое время уже открывают сезон, и нас вполне могут заметить. А кланы всегда падки на гон, так что мы не успеем оглянуться, как у нас на загривке будет висеть не одна тысяча этих степных волков. — Приняв молчание Хранителя за сомнение, офицер убежденно закончил: — Поверьте, я знаю, что говорю.

Эвер кивнул:

— Я верю, офицер. — Он вздохнул. — И все же я иду дальше.

Офицер вновь побагровел и открыл рот, собираясь что-то сказать, но Эвер его перебил:

— Какова вероятность того, что люди вскоре начнут разбегаться?

Офицер подался вперед:

— Да я их…

Эвер продолжал спокойно, но твердо смотреть ему в лицо, и офицер сдался:

— Они… Вы правы, господин. Это может начаться уже этой ночью.

Хранитель опять вздохнул. Что ж, нельзя заставить человека совершить то, что он считает невозможным. И верно, уже на следующее утро они недосчитались пятерых солдат. Командир ругался сквозь зубы и вполголоса расписывал, с каким наслаждением он четвертует беглецов, когда поймает. Но все понимали, что это только слова. Побеги были нередки и из самих пограничных фортов, а что уж говорить о степи. К тому же беглецы, скорее всего, сейчас, нахлестывая коней, двигались в сторону форта. А надо быть полным идиотом, чтобы губить здорового и обученного солдата, который вернулся в гарнизон, когда солдат и так всегда не хватает. Они ехали весь день, а вечером Эвер попросил командира построить солдат и на подгибающихся от усталости ногах вышел перед строем.

— Солдаты! Я верю, вы — смелые люди, но вы знаете степь лучше меня, и она вас пугает. Вы не можете понять, зачем я настойчиво веду вас все дальше, подвергая опасности и свою, и ваши жизни, но, поверьте, моя миссия связана с будущим всего нашего мира… — Эвер говорил около десяти минут, с каждым словом замечая, что большая часть его слушателей все глубже погружается в этакую дрему на ногах, а меньшая сверлит его злобными взглядами. На этот раз его ораторский талант ушел в песок.

Утром не было уже семнадцати человек. Командир не ругался, а лишь бросал на Хранителя отчаянные взгляды. Он был офицером обычного пограничного форта, где основной гарнизон составляли штрафники, условно оправданные каторжники, которым рабство заменили солдатчиной, и иное отребье, те, кому не нашлось места в рядах армейских гарнизонов. Большая часть не имела ни семьи, ни своего угла. И единственным местом, которое они могли бы назвать своим, было жесткое ложе в казарме форта. Так что ждать, что таких людей затронут речи о судьбе мира, было наивно. Да и вообще, почему он должен подчиняться какому-то уродцу, тем более что тот ведет их всех прямо к гибели.

Эвер понял, что они дошли до крайней точки. Вечером он снова собрал солдат, но на этот раз его речь была краткой и конкретной:

— Завтра утром я иду дальше. А отряд возвращается в форт. Со мной пойдут только добровольцы. Те, кто сумеет преодолеть свой страх. Каждый из них по возвращении получит по сто золотых и бляху полного гражданина.

Это было уже серьезно. В пограничных фортах редко кто мог похвастаться бляхой полного гражданина. Это означало окончание постылой службы. Полных граждан никто не держит в пограничных фортах. А посему впору было задуматься, что лучше: еще десять — пятнадцать лет гнить в форте или рискнуть и, в случае удачи, навсегда распрощаться с границей. Тем паче что этот уродец явно мог выполнить свое обещание. Недаром комендант форта так лебезил перед ним. Да и две сотни всадников в полное распоряжение абы кому не дадут. Однако утром они недосчитались еще двенадцати человек. А добровольцев оказалось всего шестеро: старый центор, проведший в этих степях всю жизнь, и пять бойцов, которым такая жизнь уже опостылела И вот уже почти десять дней они ехали по степи, не столько охотясь на кого-то, сколько скрываясь сами и стараясь при малейшем признаке опасности нырнуть в ближайший овражек или просто повалиться на землю вместе с лошадьми в надежде укрыться в пока еще невысокой весенней траве. Пока им удавалось оставаться незамеченными. Вернее, это они так считали.

К полудню распогодилось. Ветер разодрал в клочья облака и понес их по небосводу длинными рваными лентами. Они уже собирались подыскать овраг для обеденного привала, когда на гребне ближнего холма появился одинокий всадник. Он не ехал, направляясь куда-то по своим делам, а стоял, демонстративно не реагируя на их небольшой отряд. Никто не заметил, откуда он появился. Он просто в одно мгновение возник на вершине. Человек на спокойно стоящей лошади. Один из бойцов впоследствии уверял, что все время смотрел на этот холм и только на мгновение смежил веки, смаргивая попавшую в глаз соринку, а когда открыл — всадник уже был на холме. Эвер натянул поводья и, подняв ладонь, всмотрелся во всадника. Но прежде чем успел рассмотреть его фигуру и лицо, сердце екнуло и он понял, что это тот, кого они так долго искали.

— Это ОН.

Центор шустро стянул с луки седла смотанный аркан и взмахнул плеткой, собираясь рвануть за этим странным беглецом, но Хранитель Порядка успел схватить его за локоть:

— Стой!

Центор озадаченно посмотрел на него, а Эвер искривил губы в горькой усмешке:

— Я поеду к нему один. — И пояснил: — Ловить его бесполезно, он никогда бы не показался ТАК, если бы не был готов. — Эвер отпустил локоть солдата и ударил пятками свою лошадку. Центор разочарованно повесил смотанный аркан на старое место, но тут же встрепенулся. До его расширившихся ноздрей донесся запах немытого тела, лошадиного навоза и кислого кобыльего молока. Судя по густоте аромата, за обратным скатом холма скрывалось по меньшей мере полсотни степняков. Он представил, что стало бы с ним, если бы они выскочили, когда он находился как раз на полпути между своим отрядом и одиноким всадником, и буквально кожей почувствовал, как десятки стрел втыкаются в его тело. Центор отер со лба обильно выступивший пот и возблагодарил Магр за то, что она не дала ему умереть настолько глупо.

Эвер подъехал к Измененному и в пяти шагах остановил лошадь. С гребня холма открывался вид на сотню степняков, в отличие от своего обычая спокойно сидящих на конях и ждущих приказа Измененного. Эвер невесело вздохнул. Что ж, перед ним сидел человек, для которого не существовало невозможного. Даже дикие племена, известные своей ненавистью к иноземцам, похоже, признали его своим. В этот миг Эвер понял, что Орден обречен. Осознание этого факта больно ранило сердце, но Эвер с удивлением почувствовал, что, наряду с горечью, он испытывает и некое облегчение. Будто измученному зубной болью объявили, что он вот-вот умрет. Несколько мгновений он прислушивался к своим ощущениям, потом где-то на периферии сознания мелькнула отчаянная мысль попытаться сохранить свою жизнь, предложив свои услуги Измененному. Но Эвер тут же задавил этот глупый росток надежды. Вряд ли человек, которого он так долго пытался убить и у которого он украл семью, послужив косвенным виновником того, что его сыну было нанесено увечье, сможет оказать ему иную милость, кроме быстрой и легкой смерти. Эвер отвел взгляд от всадников и повернулся к Измененному:

— Ты хочешь что-то от меня узнать? Спрашивай, я отвечу честно, потому что я боюсь боли.

Измененный усмехнулся:

— А ты изменился, Эвер из Тамариса. Хранитель Порядка также искривил губы в улыбке:

— Даже камни меняются со временем. Они смотрели в глаза друг другу.

— Ну и что ты решил? — негромко спросил Измененный. Когда до Эвера дошел смысл вопроса, он чуть рот не открыл от изумления. Невероятно! Он считал, что за последние годы научился мастерски скрывать свои мысли и эмоции от окружающих. А оказалось, что для этого человека он был открытой книгой. Измененный снова усмехнулся:

— Если брать и прошлую жизнь, то мне уже больше восьмидесяти лет. Было время научиться читать людей.

Эвер был удивлен. Но тут ему на ум пришел Иоминий. Пожалуй, он был в чем-то прав. Они ведь совершенно не знали того, кто им противостоял. Измененный молча смотрел на него, и Эвер сообразил, что тот ждет ответа. И еще он понял, что не знает, что говорить. Эвер бросил на Измененного жалобный взгляд и спросил внезапно севшим голосом:

— Ты не будешь меня убивать?.. Измененный вскинул брови:

— Может быть. Это будет зависеть от того, что ты решишь. Эвер почувствовал, как у него холодеют руки. Он недоверчиво смотрел на Измененного, а тот молча развернул коня и неторопливо двинулся вниз по склону, бросив через плечо:

— Веди своих людей в мой лагерь.

До лагеря они добрались только к вечеру. И был он необычайно обширным для степняков. В нем помещалось не менее пяти тысяч воинов. Центор оглядел ряды кожаных шатров, удивленно покачал головой и повернулся к Эверу:

— Простите, господин, но это просто удивительно. Эти дикие стали похожи на настоящих солдат. Во всяком случае, они явно разбиты на десятки. И шатры выровнены. Никогда бы не подумал, что их можно приучить хоть к какому-то порядку.

Эвер молча ехал, бросая по сторонам быстрые, внимательные взгляды. Степняки с жадным любопытством смотрели на них, но никто не вскакивал и не бежал рядом и не пытался, выхватив булаву, сделанную из челюсти лисицы, прочно закрепленной на суковатой палке, подскочить к пленникам и прикончить их. Как это, судя по рассказам центора, было у них заведено. Правда, взгляды, которыми они одаривали вновь прибывших солдат, заставляли тех поеживаться и старательно держать руки подальше от оружия. Поначалу то, что их не разоружили, обрадовало, но сейчас каждый предпочел бы ехать под этими взглядами безоружным. И только один центор, казалось, не обращал внимания на эти взгляды. Его лицо горело от возбуждения, а глаза были широко раскрыты от удивления. Наконец десяток степняков, выполнявший функции конвоя, остановился у большого шатра, и старший, указав на шатер, произнес по-горгосски, коверкая слова:

— Спать здесь. Есть скоро принести. Не выходить. — И он красноречивым жестом показал, что может случиться, если они покинут шатер, расположенный в самом центре лагеря.

Они прожили в шатре два дня, прежде чем Измененный приказал привести Эвера в свою палатку. Все это время солдаты дулись в кости, злобно поглядывая на Эвера. А центор торчал у проделанной им же небольшой дыры в стенке шатра, разглядывая лагерь и время от времени удивленно восклицая. За Эвером пришли под вечер. Шагая к шатру Измененного, Хранитель Порядка заметил, что лагерь сильно вырос. Причем на многих из вновь появившихся воинов были богатые малахаи, а некоторые были даже вооружены мечами. По всей видимости, к Измененному съезжались ханы. Эверу стало тоскливо. Если Измененный сможет бросить на Горгос объединенную и управляемую армию в пятьсот тысяч степняков, то после такого его Корпус пройдет Горгос из конца в конец, не потеряв ни одного бойца.

Измененный встретил его в своем шатре, застеленном толстым ковром из верблюжьей шерсти, на котором были расставлены кожаные миски с вареной кониной и кумысом. Эвер припомнил стол, уставленный фруктами и кувшинчиками с дорогим вином, в портике, у задней стены дарохранительницы главного храма Магр, и усмехнулся про себя. Когда за вышедшим конвоиром упал полог, Измененный уселся на ковер, будто прирожденный степняк, умело подогнув под себя ноги, и, сделав приглашающий знак Эверу, принялся набивать брюхо. Эвер помедлил, тоже протянул руку к миске с уже изрядно опостылевшей за последние несколько дней вареной кониной. Они молча поглощали пищу. Наконец Измененный выдул из глубокой кожаной чаши почти ковш кумыса и поставил чашу на место. Эвер также прекратил есть и деликатно отложил обглоданный мосол. Некоторое время они просто сидели, прислушиваясь к своим животам, тяжко, но радостно переваривающим обильную пищу. Эвер поднял глаза и, не выдержав, заговорил:

— У некоторых народов есть обычай, по которому люди, преломившие вместе хлеб, не могут делать зла друг другу.

— У меня нет подобных предрассудков, — хмыкнул Измененный, — но как символ подобное трактование сегодняшнего ужина, пожалуй, имеет право на существование.

Они еще помолчали. Потом Эвер осторожно спросил:

— Знает ли господин, что именно я осуществил похищение его семьи?

— Другой бы изо всех сил отрицал это, — заметил Измененный Хранитель Порядка облегченно перевел дух. С тем, кого собираются убить, не разговаривают подобным тоном, особенно когда он признает вину за столь большое зло. Эвер несколько расправил плечи и продолжил уже более уверенным тоном:

— Как мне представляется, вы каким-то образом заинтересованы не столько в моих сведениях, сколько в моих услугах.

Измененный просто кивнул.

— А почему вы считаете, что мне можно будет доверять? Измененный расплылся в довольной улыбке:

— Я рад, что не ошибся в тебе, Эвер из Тамариса. — Он сел слегка посвободнее и, не отвечая на вопрос Хранителя Порядка, начал говорить: — Ты достаточно умный человек и должен понять, что полностью доверять тебе я не смогу еще очень долго, возможно, и никогда. Но если ты сделаешь выбор, у тебя просто не останется другого выхода.

— А если я его все-таки найду? Измененный пожал плечами:

— Тогда ты уже НИКОМУ не сможешь помешать.

— Тогда в чем же выбор? Измененный неожиданно произнес:

— Ты нравишься мне, Эвер Хранитель. Я знаю несколько человек, которые сохранили присутствие духа настолько, чтобы УМОЛЯТЬ меня о быстрой смерти. Тебе же я ее ОБЕЩАЮ. При любом окончании разговора.

Эвер задумался. Что ж, если рассудить, это было не так уж и мало.

— Даже если я ничего не скажу?

— Я знаю достаточно. А то, чего я не знаю, может пока потерпеть. — Он хищно улыбнулся. — В конце концов, ты у Ордена пока еще не единственный Хранитель.

Эвер вздрогнул от тона, которым были произнесены эти слова, но тут же взял себя в руки.

— Чего же вы хотите?

— Памяти.

Эвер несколько мгновений смотрел на Измененного, ожидая продолжения, но, поняв, что его не будет, произнес:

— Простите, я не понял. Измененный усмехнулся:

— Я знаю. — Он снова хлебнул кумыса и пояснил: — Я хочу узнать все о прошлых Эпохах. Тех, что уже существовали в этом мире.

Эвер недоуменно воззрился на него. То ли этот человек сошел с ума, то ли…

— Книги Мира прежних Эпох находятся на Острове, и если ты хочешь с ними ознакомиться… — Тут он запнулся, и в глазах у него мелькнул ужас — Но ты не сможешь! Никто никогда не мог захватить Остров. Любой корабль, приблизившийся к Острову, кроме корабля Ордена, будет немедленно уничтожен.

— Во-первых, как говорят у нас в Корпусе, все когда-нибудь происходит в первый раз. А во-вторых, это сделаю не я, а ты. Потому что, когда я ступлю на берег Острова, у меня не будет времени на то, чтобы отыскать этот ваш архив и собрать Книги Мира прежних Эпох.

Эвер опустил голову. Он не мог себе представить, как такое можно совершить. А главное, он не мог понять, для чего Измененному это нужно.

Его собеседник заговорил мягким, спокойным голосом:

— В своем мире я был человеком, который должен был обладать знаниями во многих областях. Это не было мне в тягость, я всегда был любопытным. И, как ты можешь увидеть, — тут он усмехнулся, — это пригодилось мне и здесь. Но наряду со знаниями, которые я мог применить, в моей го… — он запнулся и поправился, — в моей памяти оказалась масса информации, на первый взгляд абсолютно здесь бесполезной. — Он продолжил — Чтобы тебе было понятней, скажу, что в моем мире тоже существовал миф о Великом потопе, который уничтожил великие государства. А кое-кто даже считает, что таких потопов было несколько. — Улыбаясь уголком рта, он смотрел на ошеломленного Эвера. Потом качнул головой: — Меня самого удивило это сходство. Но я долго не мог припомнить ничего похожего на Орден, Творца. И вот однажды вечером на меня будто снизошло озарение. — Он бросил на Хранителя выразительный взгляд, подчеркивая важность того, что собирался сказать, и заговорил как-то неторопливо, даже немного нараспев: — Когда-то давно в одном из государств, расположенных у Срединного моря, омывавшего берега самых могучих держав мира, прославленных своей мощной цивилизацией и высокой культурой, неизвестно откуда появился юноша, силе которого удивлялись знаменитые атлеты, а уму — убеленные сединами мудрецы. Он стал вождем, и ему пришлось выступить против некоей силы, которая правила этим миром. — Он вновь усмехнулся, заметив, что на лице Эвера появилось нетерпение, и спросил: — Как ты думаешь, о ком идет речь?

Эвер передернул плечами:

— Мудрый правитель должен позаботиться и о легендах, которые останутся после него.

— А как же конец Эпохи?

Эвер насупился. Он как-то позабыл о том, что этому миру осталось жить всего несколько лет. Однако совпадение мифов двух миров было слишком интригующим, чтобы отвлекаться, и он досадовал на Измененного, которому вдруг приспичило цитировать какие-то россказни о самом себе.

— Не торопись, — молвил Измененный и продолжил все тем же напевным тоном: — Этот юноша отправился на остров, который властвовал над миром, и совершил подвиг, уничтожив нечто, составлявшее основу власти того острова. И тем потряс не только память людей, побудив их создать легенду о себе, но и саму землю и море, заставив их обрушиться на остров и уничтожить его силу. — Он вновь умолк. Эвер воткнул в Измененного напряженный взгляд. В отличие от первой части, сейчас этот миф уже мало напоминал действительность. Измененный протянул руку и, подняв чашу, шумно отхлебнул кумыса. — Ладно, не мучайся. Эта легенда не обо мне. Имя этого юноши, который, несмотря на молодость, был силен телом, как опытный воин, и стар разумом, как сотня мудрецов, было Тесей. Остров, который он повергнул, назывался Крит, а расположенный рядом островок Санторин, по некоторым описаниям напоминающий легендарную Атлантиду, до сих пор носит следы чудовищного взрыва, коему приписывают вулканическое происхождение. Это миф из моего мира.

Эвер был потрясен. В шатре воцарилась тишина. — И что из этого мифа ты собираешься повторить в нашем? — сглотнув, хрипло поинтересовался Эвер. Ответ Измененного был краток и тверд: — Все.



Корабль подходил к Острову на закате. Как обычно, ветер был попутным. Сколько капитан себя помнил, ветер у Острова всегда дул с материка к Острову, и потому корабль шел, подняв парус и не изнуряя гребцов работой. Несмотря на то что в открытом море волны были сравнительно велики, стоило кораблю пересечь Линию Стражей, как волнение улеглось и только легкая зыбь лениво била в борта корабля. Капитан всегда пересекал Линию Стражей с неким трепетом. Это была граница, которую не могло перейти ни одно вражеское судно. Среди непосвященных ходили слухи о том, что Стражи проникают в мысли людей и каждый, кто помышляет недоброе, будет немедленно уничтожен. Но капитан не верил этим слухам. Ибо если дело обстояло таким образом, то почему у Линии Стражей корабли все время встречает посвященный в лодке. А среди доверенных капитанов ходит множество историй о том, как корабли, застигнутые штормом в открытом море и не успевшие дождаться посвященного, были уничтожены гигантскими водными смерчами, несмотря на горячие молитвы Творцу. Скорее всего, дело было в тех древних магических жезлах, которые прибывший на лодке посвященный устанавливал на носу и корме корабля. И все равно мощь Стражей впечатляла. Один из старых капитанов говорил как-то, что Остров стоит неизменным уже десятки тысяч лет. Потому что в момент, когда большая морская черепаха ныряет за новой большой белой рыбой, он отлепляется от ее панциря и плавает на поверхности, дожидаясь, пока она вынырнет. Но сам капитан больше никому не рассказывал об этом, тот старик плохо кончил. Однажды его корабль не прошел Линию Стражей, хотя, как говорят, посвященный был на его борту. Именно поэтому капитан так волновался, пересекая Линию Стражей.

Великолепный каменный причал, вымощенный роскошными плитами из полированного мрамора, появился, как всегда, внезапно. Бухта Острова была небольшой. Однако к Острову корабли подходили редко, и ее было вполне достаточно. Капитан еще ни разу не застал у причала больше трех кораблей сразу, а сегодня его корабль вообще должен был коротать ночь в одиночестве.

Когда корабль мягко ударился бортом о причал и два матроса, перепрыгнув на гладкий мрамор, стали поспешно наматывать швартовочные канаты на большие бронзовые причальные тумбы в виде каких-то неведомых то ли зверей, то ли жаб с большими грустными глазами, из высокого портала, украшенного затейливой каменной резьбой, появилась небольшая процессия. Завидев ее, капитан не к месту помянул матушку Магр. На его памяти все визиты на остров происходили по одному раз и навсегда заведенному сценарию: его матросы разгружали корабль и в сопровождении одного из младших посвященных удалялись в Убежище для моряков. А переносом груза внутрь Острова занимались послушники, готовящиеся принять посвящение. Для многих Убежище да и сам Остров казались раем. Ну еще бы Каждый матрос, прибыв в Убежище, получал отдельную комнату с изящным каменным ложем, накрытым мягкими шкурами, каменным же столиком, украшенным искусной резьбой, медным кувшином и тазом для умывания. А общая комната имела выход в крошечный садик с причудливыми карликовыми деревцами и кустарником, больше похожим на мох. А как там кормили… Все портили заостренные колья на полпути к Убежищу. На них надевались головы тех, кто пытался сбежать из Убежища и остаться на чудесном Острове. Сколько капитан себя помнил, на кольях всегда были одна-две свежие головы, причем, судя по ошметкам, явно не отрубленные, а оторванные чем-то или кем-то. Посвященный, как правило, не распространялся о том, как и когда это случилось, и на все вопросы отвечал одинаково:

— Они покинули Убежище.

Среди моряков ходили слухи о том, что на острове водится двуликий зверь, который днем оборачивается пушистым, ласковым и забавным игруном, а ночью превращается в страшного монстра, пожирающего людей. Однако этот зверь терпеть не может мозгов. Поэтому голову он всегда отрывает и выбрасывает. Вообще, об Острове ходило множество слухов. Большая часть того, что капитан знал об Острове, как раз были слухи. Точно, по существу, он знал лишь две вещи: здесь платят хорошие деньги и очень любят, когда держат язык за зубами. Так он и поступал всю свою жизнь. И еще он знал, что на Острове все всегда идет одним раз и навсегда заведенным порядком.

Но сегодня было не так. Во-первых, обитатели Острова появились, когда его моряки еще даже не сбросили трап. А во-вторых, они явно не напоминали послушников, которые должны были таскать тюки с привезенным грузом. Капитан отер рукавом моментально вспотевшее лицо и, раздраженно пнув ненароком подвернувшегося матроса, спешно сбежал вниз по трапу, не дожидаясь, пока его как следует закрепят.

Прибывших было четверо. Подбежав к ним, капитан начал торопливо кланяться и бормотать извинения неизвестно за что, но один из подошедших поднял руку и произнес несколько скрипучим, однако мелодичным голосом:

— Ваше имя, капитан?

— Э-э… Сугонк, Сугонк-нграмец. Говоривший кивнул и сухо произнес:

— Следуйте за нами.

После чего все четверо одновременно развернулись, будто были связаны одной веревкой, и так же одновременно сделали первый шаг. Сугонк на подкашивающихся ногах двинулся вслед за ними, спиной чувствуя удивленные взгляды команды и с ужасом осознавая, что они идут не к Убежищу для моряков, а в противоположную сторону.

Они вошли в портал и, повернув налево, долго поднимались по наклонной галерее, во внешней стене которой через неравные промежутки были вырезаны окна, украшенные причудливой резьбой и оснащенные тяжелыми ставнями. Через каждые несколько окон были прорублены высокие стрельчатые двери, и когда Сугонк рискнул бросить взгляд в открытый проем, то увидел, что дверь ведет на небольшую террасу, густо увитую вьющимися растениями. С другой стороны время от времени появлялись порталы размером чуть меньше входного, предворяющие коридоры, ведущие в глубь горы. Наконец они свернули в один из таких коридоров, освещенный странными магическими матовыми шарами, излучающими мягкий, рассеянный свет. Шагов через сорок плавно изгибающийся коридор окончился массивной двустворчатой дверью, также украшенной искусной резьбой. Сопровождавшие остановились, и один из них, повернувшись к капитану, сурово произнес:

— Ждать здесь, — после чего скрылся за дверью. Некоторое время капитан стоял, испуганно опустив глаза, но потом не выдержал и стал исподтишка осматривать своих то ли провожатых, то ли конвоиров. Его мысли в этот момент лихорадочно метались. Он никак не мог понять, в чем провинился. Холодея, он припомнил одну попойку в таверне на Аккуме семь лет назад, на которой в запале заявил, что знает место, где обитают истинные боги. Но, с другой стороны, он знал, что капитан Исумаат с Аккума говорил об этом не раз, потому что именно этим именем его подзадорили на подобное заявление. И Исумаат до сих пор жив. А может, дело в том, что за Исумаатом тянется слава болтуна и его громогласным заявлениям никто не верит. Потом он вспомнил о том, что обещал молодому племяннику, когда тот подрастет, взять его на корабль и показать благословенную землю из легенд. Но разговор происходил наедине, в доме его матери, вдовы его младшего брата, куда он, как заботливый родственник, частенько заходил узнать, не нужно ли чего молодой вдове. Молва славила его как хорошего человека, не бросающего семью брата. Некоторые, правда, высказывали разные предположения по поводу того, чем вызвано подобное расположение к молодой и привлекательной вдове и почему она за пять прошедших после смерти мужа лет таки не нашла себе нового. Но Сугонк был осторожен, а вдова хорошо предохранялась, используя травы и настои, которые капитан привозил из дальних краев. Так что мало-помалу эти разговоры затихли, поскольку никаких внешних признаков блуда не наблюдалось, а жена Сугонка не только с негодованием опровергала подобные предположения, но и каждые два года приносила ему по ребенку.

Он все еще продолжал ломать голову, когда дверь внезапно и бесшумно распахнулась и на пороге появился прежний сопровождающий. Окинув капитана торжественным взглядом, он громко объявил:

— Хранитель ждет тебя, Сугонк-нграмец.

От этих слов Сугонк едва не лишился чувств. Хранитель! По слухам, это были какие-то высшие существа, полубоги, выше которых мог быть только сам Творец. И одно из этих существ сейчас желало его видеть! Сугонк на подгибающихся ногах подошел к двери и, от страха громко выпустив газы из брюха, с затуманенными глазами шагнул внутрь. Вопреки ожиданиям, за дверью оказался такой же коридор. Только сразу у дверей стояли четверо дюжих посвященных, вооруженных то ли магическими жезлами, то ли просто густо украшенными резьбой увесистыми булавами. Сопровождавшие, за исключением первого, остались за дверями. А тот, кинув на капитана недовольный взгляд, быстро, но как-то торжественно двинулся вперед. Через двадцать шагов коридор разделился на целый пучок таких же, один из которых шел немного вверх, по крутизне напоминая первоначальную галерею, однако на этот раз в стенах не было никаких окон, а изредка попадающиеся двери были плотно прикрыты. Наконец они подошли к очередным двустворчатым дверям, и капитана снова охватил озноб. Но за этими дверями оказался огромный зал. Сугонк на мгновение замер, восхищенный великолепием чертога. Без сомнения, это был какой-то храм, скорее всего, храм Творца. Потолок терялся в немыслимой высоте. Сквозь огромные стрельчатые окна, закрытые какими-то прозрачными цветными пластинами, струились разноцветные потоки солнечного света. Пол был покрыт причудливыми узорами, выложенными полированными мраморными плитками нескольких десятков цветов. Стены и мощные колонны украшали великолепная резьба и яркие росписи, причудливо изменявшие свои очертания в медленно менявшемся освещении, которое давали все те же магические матовые шары, помещенные в нишах стен. Казалось, под сводами зала могло уместиться несколько тысяч человек. Тут взгляд капитана натолкнулся на недовольное лицо шедшего впереди посвященного, и его восторг мигом угас. Они пересекли зал, который оказался в длину почти сто пятьдесят шагов, и подошли к новой двустворчатой двери. Капитан уже устал пугаться, поэтому в эту дверь он вошел почти спокойно. За ней располагался небольшой зал, где находился еще один посвященный, который был прямо-таки гигантом. Этот зал был также освещен магическими шарами и украшен великолепными росписями и резьбой. В стенах были прорезаны пять дверей, одна из которых немного превышала остальные. Сопровождающий подошел к этой двери и бросил на капитана какой-то особо торжественный взгляд. Потом поднес ладони к двум изогнутым бронзовым пластинам, укрепленным в середине двери. Дверь начала медленно подниматься вверх, и, когда проем открылся полностью, сопровождающий шагнул вперед.

За дверью оказался большой кабинет, по-видимому украшенный столь же роскошно и изящно, как и все предыдущие помещения, но этого Сугонк уже не заметил. Все его внимание было сосредоточено на человеке, сидевшем в большом кресле с высокой спинкой и широкими подлокотниками у большого стрельчатого окна, закрытого, как и в храме, цветными прозрачными пластинами, очень напоминающими стекло. Но кто может создать стекло ТАКОГО размера? Человек снял руку с подлокотника и небрежным жестом протянул ее вперед. Капитан истово кинулся на колени и благоговейно приник к руке губами. Хранитель благосклонно кивнул, убрал руку и звучным голосом произнес:

— Садитесь, Сугонк-нграмец.

Капитан ошалело оглянулся и увидел низенькую скамеечку. Усевшись на нее, он обнаружил, что его подбородок находится как раз на уровне коленей Хранителя. Хранитель глубокомысленно наморщил лоб и начал задавать вопросы:

— Как давно вы ходите в этих водах, капитан? Сугонк сглотнул и ответил внезапно севшим голосом:

— Так уже… Тридцать лет… Почти… Хранитель кивнул.

— На Остров вы приплываете один раз в три-четыре луны, но мне доложили, что в остальное время вы тоже возите грузы. — И, слегка выделяя голосом следующую фразу, он спросил: — Как вы думаете, что известно об Острове среди черни?

Капитан обмер. В голове метались мысли о той таверне на Аккуме. Но надо было что-то отвечать, и он, едва ворочая языком, выдавил:

— Ва-ва-ваше величие…

Хранитель на мгновение раздраженно скривился, но тут же на его лицо вернулась маска мудрости и величия, и он успокаивающе произнес:

— Я хочу знать правду, Сугонк-нграмец, и только правду. После того как эта тварь из Элитии своими гнусными речами взбаламутила народ, мы не можем больше сохранять полную тайну.

Сугонк, за мгновение до этого собиравшийся выложить все о своем дурацком выступлении в аккумской таверне, почувствовал себя как приговоренный к удушению, которому в последний момент объявили о помиловании. Он перевел дух и утер обильно выступивший пот. Хранитель молча ждал ответа. Сугонк перевел дух и, вытерев лоб дрожащей рукой, начал:

— Ваше величие, слухов ходит много. Сначала многие принялись убивать заггров, потом накинулись на всех бродяг подряд. По тавернам ходят страшные слухи о конце мира. Люди готовы разорвать каждого, в ком заподозрят принадлежность к Ордену.

Хранитель нервно стиснул руки. На несколько мгновений в кабинете воцарилось молчание, потом Хранитель с трудом преодолел гнев и молвил:

— Рассказывайте все, о чем вы слышали, Сугонк-нграмец. Ну это капитан мог делать часами.

Когда спустя час за капитаном закрылась дверь, Хранитель нервно вскочил на ноги и прошелся по кабинету. Посвященный, что сопровождал капитана, скромно стоял в углу. Хранитель подошел к окну и остановился, глядя сквозь цветной хрусталь на живописную бухту с одиноким кораблем у ослепительно белой полосы мраморного причала. Некоторое время он стоял и смотрел в окно, только нервно шевелящиеся пальцы сложенных за спиной рук выдавали его гнев, потом повернулся и в упор посмотрел на посвященного:

— Ты служишь мне уже луну, Облион, но я пока не знаю, могу ли тебе доверять?