— Начинай. Яг сказал, что ты должен хорошо овладеть этой штукой.

Посвященный молча смерил взглядом расстояние, неуклюже поднял арбалет и спустил тетиву. Послышался резкий хлопок. Узкий приклад короткого флотского арбалета заехал стрелку по подбородку, а стрела воткнулась в землю шагах в двадцати от стрелявшего. Слуй брезгливо скривил губы и пнул Посланца:

— Дуй за стрелой, недоумок. Тот яростно вскинул голову:

— Я — Посланец Ордена. Твой господин… — и рухнул на землю от хлопка широкой, как лопата, ладони.

— Заткни пасть. — Слуй едва сдержался, чтобы не пнуть его по мерзкой роже. — Во-первых, не господин, а командир, а во-вторых, мне было сказано, чтобы я научил тебя стрелять, и только. А ты вполне сможешь это сделать без языка и ушей Понял?

Посвященный нервно кивнул и, вскочив на ноги, потрусил за стрелой. Когда он вернулся, Слуй взял арбалет и показал правильную стойку, а потом заставил новобранца принять похожую позу. Ученик изобразил нечто непотребное.

— Вот дерьмо, — выругался Слуй, — где локоть? А запястье почему расслаблено? Хочешь опять получить прикладом по челюсти? Да чтоб тебя, запястье закрепи, говорю!

Занятие продолжалось до самого обеда, который, впрочем, успешно миновал рот посвященного, — поскольку Слуй заявил, что тот проявил недостаточно рвения, — и затем продолжилось до самого вечера. Это ли принесло плоды либо что-то другое, но через два дня посвященный сумел первый раз задеть мишень с пятидесяти шагов.

Дни шли своим чередом. Слуй по указанию Яга круглые сутки возился со своим подопечным. Но то, что творилось вокруг Яга, ему очень не нравилось. Его начальник развил бурную деятельность. На этот раз она не касалась гарнизона Герлена, и многие его обитатели только облегченно вздохнули, решив не обращать внимания на странную активность Яга. На протяжении следующих полутора лун в крепость прибывали странные посланцы. Это были купцы, младшие сыновья князей, какие-то офицеры Корпуса с маслеными глазенками и многие другие типы, один вид которых вызывал у Слуя омерзение. Но когда он попробовал поговорить об этом с Ягом, тот со странной усмешкой сказал ему:

— Твое дело — натаскать посвященного в стрельбе, все остальное — моя забота. — И, мечтательно смежив веки, добавил: — Когда-нибудь я спрыгну с коня и умою лицо водой Мирового океана, омывающего Оокону со всех сторон.

Грон появился к началу осени. К тому моменту посвященный уже попадал в неподвижную мишень тремя стрелами из четырех со ста шагов. Когда Грон въехал в ворота и посвященный уставился на него блестящими от возбуждения глазами, Слуй понял, для какой цели готовится стрелок. Вечером он постучался в дверь кабинета Яга. Тот сидел за столом и читал какой-то пергамент, видимо принесенный одним из княжеских гонцов. Увидев Слуя, он отложил пергамент в сторону и встревоженно спросил:

— Что случилось?

Слуй несколько мгновений смотрел на своего командира, а потом прямо спросил:

— Он должен будет убить Грона?

Глаза Яга дрогнули, но он тут же смерил Слуя яростным взглядом:

— Разве ты не видишь, что творится? Корпус, лучшее войско мира, киснет в этих горах, в то время как наши враги набирают силу. Грон тронулся умом. Он занят в степи поисками какого-то эликсира молодости. Даже сейчас, когда ситаккцы нанесли нам позорное поражение, он толчется там с одним из отщепенцев из числа посвященных и не желает замечать, что творится вокруг. Горгос строит новый флот. Ситаккцы вступают в союз с Орденом. Венеты до сих пор сохранили свою армию, а Грон увольняет ветеранов! Тысячи воинов, способных пройти мир из конца в конец, склоняя головы властителей, превращаются в ремесленников, бондов, мелких торговцев и… — тут он скривился, будто это слово вызывало горечь во рту, — писцов, — взвизгнул он, — которых мы должны будем защищать, когда вся эта армада обрушится на нас, вместо того чтобы упредить их и разбить поодиночке. Огромные деньги тратятся на нужды элитийских купцов и никчемных школ для бедных. Еще несколько лет, и Корпус умрет!

Слуй заглянул в сиявшие праведным гневом глаза Яга и понял, что тот абсолютно уверен в правильности того, что делает. Отдав честь, он вышел из кабинета.

В Герлене между тем вовсю шла подготовка к походу против ситаккцев. Пять отрядов унирем, на протяжении всего лета рыскавшие вокруг Ситакки, уменьшили число ситаккских «акул» почти на полторы сотни единиц. И, похоже, ситаккцы только недавно начали догадываться, чьих рук это дело. Однако вряд ли можно было ожидать каких-то ответных мер до будущей весны. Ситаккцы были слишком непривычны к дальним походам в составе эскадр, чтобы успеть раскачаться до зимних штормов. Но Грон все равно приказал увеличить число патрулей, а две Пятерки даже отправил вдоль побережья на север. Он сутками пропадал на верфях, стараясь успеть к началу похода ввести в строй как можно больше кораблей. Сразу после прибытия он отдал распоряжение сформировать на двадцати униремах двойные экипажи. В то время как одна отдыхала на берегу, вторая болталась в море на патрулировании, обучая новичков и формируя из сотен разных людских характеров единый боевой организм. Так что с командами для новых судов проблем не было А за это время подопечный Слуя, чувствуя, что цель находится совсем близко, удвоил рвение и начал вполне прилично попадать в неподвижную цель с двухсот шагов, а в качающуюся — со ста двадцати. Наконец флот был готов. Поздним вечером, перед отплытием, Слуй проходил мимо кабинета Яга. Сказать по правде, он сделал это не случайно. Последнее время он частенько ловил себя на том, что мысленно яростно спорил со своим командиром, не решаясь, однако, предложить свои аргументы Ягу. Он чувствовал, что тот совершает страшную ошибку, ввязавшись в какую-то хитрую интригу, затеянную Орденом. Но, вспоминая его убежденность при их последней встрече, понимал, что все, что он скажет, приведет только к одному результату: он сам познакомится с инструментами пыточной камеры. И все же предать Яга он не мог. В этот вечер он, сумрачно насупясь и продолжая свой яростный, но незримый спор с Ягом, шел по коридору, как вдруг из-за приоткрытой двери услышал голоса. Он замер, затем встал у косяка, прислушиваясь к визгливому голосу посвященного.

— Вы дали клятву оказывать мне помощь в скорейшем выполнении моей миссии, и только при этом условии Хранители выполнят свое обещание — отдать вам Горгос, — слышался пронзительный голос Посланца.

Яг отвечал менее звонко, но непреклонно:

— Это произойдет, когда Я буду к этому готов. Да и вы, кстати, тоже. Вчера я был свидетелем ваших успехов. С угловой башни очень хорошо виден ваш сектор стрельбища. Неужели вы считаете, что при таком умении у вас есть шанс поразить Грона?

Голос посвященного даже задрожал от обиды:

— Я укладываю две из трех стрел в неподвижную мишень с двухсот шагов.

Яг громко фыркнул:

— Поймите же, тупица, у вас будет возможность сделать только ОДИН выстрел. Потому что не успеет еще стрела вонзиться в Грона, как вы будете истыканы арбалетными болтами, как ежик иголками. А вы вполне еще можете запороть этот выстрел. — Яг смачно сплюнул. — Если бы не обещание ваших хозяев… Короче. Запомните. Это произойдет, только когда я буду готов взять власть в Корпусе в свои руки, и ни минутой раньше.

Ясно?

Посвященный что-то прошипел и выскочил из кабинета со злобным лицом. Пылая гневом, он помчался к лестнице, не заметив Слуя. А тот проводил ученика взглядом и задумался. Через некоторое время на пороге появился Яг. Увидев Слуя, он, мотнув головой вслед исчезнувшему Посланцу, произнес:

— Посмотри за ним.

За час до рассвета дверь комнаты Посланца тихо отворилась, и он возник на пороге со взведенным арбалетом. И замер, оторопело таращась на выросшего перед ним Слуя. Тот мгновение смотрел ему в глаза, потом протянул руку, выхватил арбалет и засветил по темечку, буркнув:

— Тебя предупреждали.

Посланец, хекнув, рухнул обратно в комнату. Слуй вошел следом, посмотрел, нет ли где еще какого оружия. Пнул безответное тело и вышел, укрепив дверь колом, чтобы ученик не выбрался раньше времени. На церемонии ухода он привычно стоял за левым плечом Яга и смотрел на удалявшиеся корабли.

Сразу как ушел флот, Яг засобирался в дорогу. Перед отъездом он вызвал Слуя.

— Вот что, лейтенант. Пока я буду в отъезде, свои занятия прекратите. — Он бросил на Слуя оценивающий взгляд и пояснил: — Мне совсем не нужно, чтобы кто-то из тех, кто посвящен в сокровенные тайны Грона, заподозрил меня в пособничестве его гибели. Любому дураку ясно, что Корпусом не сможет командовать человек, замешанный в гибели Грона, а меня, я надеюсь, ты не считаешь дураком? — Он попытался хохотнуть, но его смех прозвучал несколько неестественно, потому он прервал его и продолжил серьезным тоном: — После того как парень выполнит свое дело, тебе надлежит его убрать. И по возможности так, чтобы опознание трупа стало невозможным. Скажем, сбросить с площадки сторожевой или маяковой башни. А потом я раскрою солидный заговор, который имел своей целью убийство Грона, — что врагам удалось, — и захват власти, и роспуск Корпуса, — что мы удачно предотвратим.

Слуй несколько озадаченно смотрел на полковника:

— Это правда?

— Конечно, — серьезно подтвердил Яг, — ведь об этом говорим мы. А кому в Корпусе можно верить, если не нам с тобой?

Вечером того же дня Яг уехал из Герлена. Слуй загнал посвященного в комнату и запретил выходить до особого на то его позволения, а сам бродил по опустевшему плацу, казармам стрельбищу, мучимый ощущением, что что-то делает не так, и страдая от собственного бессилия что-то изменить. И когда наконец появился Яг, он облегченно вздохнул, думая, что теперь время сомнений кончилось и пришла пора действовать. Но Яг прибыл крайне озабоченный.

— Вот что, парень, я хочу послать тебя с поручением. — Яг со значением посмотрел на Слуя. — Кто-то из армейских стражей закона начал копать под меня. Вернее, скорее всего, он не знает, что копает именно под меня, но за несколькими князьями из числа тех, с кем я вошел в контакт, установлено тайное наблюдение. — Он фыркнул. — Эти олухи даже не знали об этом. И если бы я этого не заметил, то точно бы вляпались. Мне нужно обрубить руки этим ребятам, чтобы никто не успел поднять бучу. Понятно?

Слуй несколько мгновений в упор смотрел на Яга. Все, что тот делал, лейтенант оправдывал тем, что это шло на пользу Корпуса. Но то, что Яг приказывал сделать сейчас… И все-таки Слуй не мог предать своего командира, потому он медленно кивнул, ощутив, как под сердцем возникла страшная пустота.

— Вот и хорошо, — расплылся в улыбке Яг, — а твой подопечный продолжит занятия самостоятельно.

На следующее утро Слуй выехал за ворота Герлена. Конь нес на восток всадника, не подозревая, что душа его разрывается на части. Да и кто мог бы подумать, что этого рослого, дюжего бойца со стальными мышцами, слывущего ближайшим подручным страшного Яга, могут терзать душевные муки. Но то ли еще бывает на этом свете.



Флот шел ордером «Сеть». Три десятка дирем резали волну тяжелыми таранами в середине, сохраняя тесный строй. Униремы же шли широким, развернутым строем, раскинув щупальца своих пятерок далеко в стороны. Грон стоял на палубе «Росомахи» и напряженно всматривался в горизонт. Впервые с момента весеннего налета на Герлен флот открыто вышел в море. У Грона под началом находилось почти семь десятков унирем и тридцать дирем. Практически все наличные силы. Грон увел из Герлена все готовые корабли, приказав до возвращения флота прекратить все работы на верфи и перевести из Западного бастиона в гарнизон Герлена полную дивизию «длинных пик». Он решил идти ва-банк. У него не было времени ждать, пока численность флота дойдет до того уровня, когда удачное окончание похода не вызывало бы сомнений и пока окончатся осенние и еще более свирепые зимние штормы. Он шел на риск, что флот попадет в страшную бурю и его постигнет участь испанской Великой армады в его старом мире. Слишком уж тревожные сведения приходили от агентов. Горгос быстро восстанавливал подорванную мощь. Венеты, все лето не рисковавшие показываться у берегов Элитии, к началу осени демонстративно появились вблизи восточных элитийских портов. А главное, он устал ждать. Кроме того, будущей весной, когда его проект перешел бы на завершающий этап, он собирался двинуть Корпус на Горгос. И к этому времени у него должны были быть полностью развязаны руки.

Когда флот миновал траверз Фероса, в море стали попадаться осмелевшие за лето одинокие горгосские купцы. Но флот, в отличие от прошлого лета, не обращал на них внимания, хотя на борту у них вполне могли находиться соглядатаи Ордена. Грон был уверен, что, пока информация успеет дойти даже до среднего звена иерархов Ордена, они уже будут на Ситакке. Однако полтора десятка горгосских триер, неосторожно вышедших в море, были молниеносно взяты на абордаж и на них высажены призовые команды с унирем, на которых шли увеличенные экипажи — за счет моряков, оставшихся без кораблей. Наконец флот обогнул мыс Семейрос, являвшийся самой западной точкой Элитии, и повернул в сторону горгосских берегов. Грон решил зайти на Ситакку со стороны горгосского пролива. Там, где воды были сильнее всего расчищены от ситаккских «акул».

Через три дня после того, как они обогнули мыс Семейрос, на море разбушевался сильный шторм. Униремы завалили мачты, затянули палубу кожаными навесами на всю длину и вполовину уменьшили количество работающих весел. Диремы полностью закрыли нижний ряд весельных портов и тоже натянули кожаные навесы. Флот остановился посреди моря, прыгая на огромных штормовых волнах. Это было первое испытание подобного рода. До сих пор при приближении бури корабли укрывались в гавани Герлена, а в это время года вообще почти не выходили в плавание. Буря бушевала пять дней, да и ту погоду, которая установилась, когда море немного утихло, никак нельзя было назвать спокойной. Однако при этом волнении все же можно было двигаться Дальше. Грон передал на корабли приказ восстановить связь и доложить о повреждениях и спустя двое суток подвел итог. Где-то потерялось двенадцать унирем. На шести диерах было сломано по мачте. Пятнадцать кораблей дали течь. И каждый потерял по десятку-другому весел. В общем, терпимо. Учитывая что для подавляющего большинства кораблей это был первый шторм, все могло обернуться гораздо хуже. За следующие трое суток они наткнулись на два десятка горгосских торговцев, восемь из которых перевозили рабов, пять горгосских триер и четыре пары ситаккских галер. Все были быстро отправлены на дно, уравняв в смерти и купцов, и капитанов, и рабов. Флот уже не имел возможности обременять себя пленными. На счету был не только каждый корабль, но и каждый боец. Наконец на закате с передовых пятерок пришло сообщение, что на горизонте показалась Ситакка. Грон дал команду передовым пятеркам барражировать на дистанции, исключающей обнаружение с берега, флоту, который утром был стянут в более плотное построение, лечь в дрейф и вызвал на «Росомаху» командиров пятерок и капитанов дирем. Когда капитаны расселись на палубе под плотными кожаными навесами вокруг большой, нарисованной на коже и освещаемой десятком новых керосиновых ламп карты острова, Грон взял длинную указку и подвинулся поближе, не вставая в полный рост, чтобы не загораживать карту.

— Итак, капитаны, завтра на рассвете мы атакуем Ситакку. Лица присутствующих были суровы, но невозмутимы. План атаки был разработан и обсужден уже не раз еще в Герлене и еще там очень многим казался достаточно безумным, чтобы удаться. Грону верили. А он тем временем продолжал:

— Основными объектами атаки являются три города. План операции отработан, но в связи с тем, что некоторые группы во время шторма понесли потери, слушайте изменения в отрядах. Первый, в двух пятерках не хватает по три униремы. Дополнения не будет, обойдемся наличными силами. Охрана кораблей после высадки десантных групп будет усилена до расчетного количества воинов. За счет того, что десантные группы будут сокращены на двадцать бойцов с каждого корабля. Теперь второй отряд. — Он ткнул указкой в точку на карте, обозначавшую город. — Гамгор, ты, как и намечалось, поведешь отряд вдоль западного побережья до Сукатты. Твой отряд сокращаю на восемь унирем, то есть на две неполные пятерки. Там, по моим сведениям, должно быть не более сорока пяти галер, остальные в это лето отправились гнить на дно. План атаки изменяю. При подходе сразу откроете стрельбу по корабельным сараям зажигательными снарядами из катапульт. На берег не высаживаетесь. Если сумеете подойти достаточно близко, подпалите крайние дома и, если позволит расстояние, дарохранительницу. Но если сукаттцы попытаются достать вас на лодках — не рискуйте и сразу уходите. Вопросы?

Гамгор задумчиво смотрел на карту:

— А может, стоит тихонько высадить десант сотни в три воинов и все-таки попытаться захватить дарохранительницу?

— Нет, — твердо сказал Грон. — Вполне вероятно, они уже отправили зимние дары в Ситакку, а того, что составляет обычное содержимое дарохранительницы, не хватит, даже чтобы заплатить самой последней портовой шлюхе. Если же я ошибаюсь… — Грон пожал плечами, — значит, в этот раз им выпадут удачные кости.

Грон обратился к Икамору:

— У тебя задача посложнее, капитан. — Он повел указкой вдоль береговой линии и остановил у еще одной точки, обозначавшей второе по известности и численности жителей поселение на Ситакке. — Нуммор — единственный нормальный порт на этом пиратском острове, и его придется захватывать. Торговая казна Нуммора содержит не меньше золота, чем дарохранительница храма Отца ветров, а в находящихся там сундуках нумморских купцов хранятся доверенности стоимостью десятки тысяч, а возможно, и сотни тысяч стоунов золота. Но деньги здесь не главное. — Грон заговорил веско и убежденно. — Именно нумморские купцы выкормили ситаккских пиратов. На протяжении шести веков ни один враг не ступал по вымощенным камнем площадям и мостовым Нуммора. И они уже не верят, что это может произойти. Мы должны убедить их, что невозможное случилось. Если мы ограничимся только знаменитыми пиратскими гнездами — Ситаккой и Сукаттой и даже сожжем их корабли, следующей весной нумморцы дадут им деньги для покупки новых, и все вернется на круги своя. — Грон обвел взглядом посуровевшие лица. — Нуммор должен быть полностью уничтожен. До основания, до последнего камня. — Он повернулся к Икамору — Твой отряд дополнят восемь унирем из отряда Гамгора, а я, после того как закончу здесь, подойду к серповидному мысу, — он указал на карте, — и высажу тебе в помощь десант. Перекроем дорогу из Нуммора в глубь острова. — И сурово закончил: — Все, чего мы не возьмем, должно сгореть, все, что не сгорит должно быть разрушено.

Икамор молча поднялся и отдал честь. Грон кивнул. Потом повернулся и сделал знак Тамору. Тот наклонился, открыл вместительный ларец и достал три пухлых запечатанных пакета.

— Это планы городов. В каждом пакете по десять штук. На каждом обозначены храмы, дома и поместья, которые необходимо захватить, и дан перечень того, что стоит брать. Кроме того, в Ситакке мы еще пошерстим рабские бараки. Стоит поискать там наших корабельных мастеров. Я не думаю, что они уже продали их на аккумском рынке.

Капитаны удивленно смотрели на Грона. Чтобы добыть такие сведения, требовалось немало времени. Неужели командор уже давно готовился к рейду на Ситакку? Грон усмехнулся:

— Я даю час на то, чтобы все могли ознакомиться, потом отвечу на вопросы. И сразу, как прибудете на свои корабли, отрядам, атакующим Нуммор и Сукатту, начать выдвижение.

Вокруг Грона и командиров отрядов тут же образовались тесные кружки. Наконец Грон еще раз уточнил покорабельный состав отрядов, ответил на вопросы и отпустил капитанов.

А сам поднялся на рулевую площадку, кивнул Тамору, который теперь командовал «Росомахой», и несколько минут стоял, вглядываясь в сторону невидимого в ночной темноте берега Ситакки. Потом вздохнул и, спустившись в каюту, завалился в гамак и попытался задремать. Все было готово. Оставалось только ждать.

Корабли вынырнули из мелкой пелены дождя за три часа до рассвета. Узкие, хищные корпуса унирем, слегка заскрипев, въехали на песок, и с высоко задранных носов горохом посыпались бойцы, приглушенно звеня оружием и доспехами. Молча сбившись в плотную колонну, бойцы двинулись мимо корабельных сараев, беззвучно прирезав сторожей, большинство из которых беззастенчиво дрыхло, и быстро расстреляв из арбалетов поднявших было крик. Бегом преодолев крутой подъем, отряды рассыпались по городу. Самый многочисленный взобрался на холм, к храму Отца ветров. Достигнув ограды, часть бойцов рассыпалась в цепь, перекрыв подходы к храму и дарохранительнице, а остальные ринулись к дверям. Топоры с булатными лезвиями быстро расправились с высокими дверьми, и, зарубив на ходу пару проснувшихся прислужников, бойцы хлынули внутрь. Первосвященник был застигнут в постели, где коротал ночь с молодой вдовой одного из капитанов, которому в это лето не посчастливилось — его корабль столкнулся с одной из унирем. Услышав шум, первосвященник ошалело вскочил, а когда дверь его спальни пинком распахнулась и на пороге появился воин в шлеме с изображением горного барса, побледнел и сдавленно пробормотал: — Измененный…

Спустя миг он уже валялся на полу, оглушенный ударом рукояти меча в висок, а голая вдовушка, отчаянно визжа, натягивала на свое молодое, но уже дебелое тело шерстяное одеяло. Боец умело скрутил первосвященника, связал полосой ткани, оторванной от одеяла, защищавшего вопившую вдовушку, потом взвалил обмякшее тело на крепкое плечо, сделал знак напарнику и исчез за пологом, закрывавшим дверной проем. Напарник ухмыльнулся, глядя на шевелящееся одеяло, которым перепуганная вдова накрылась с головой, потом опрокинул на пол, покрытый роскошным венетским ковром, масляные светильники и, стянув со вдовушки одеяло, чтобы вовремя заметила огонь и успела удрать, чем вызвал новый приступ визга, выскочил из комнаты. Во дворе уже заканчивали выносить золото и драгоценную утварь из дарохранительницы. Несколько десятков перепуганных младших жрецов, прислужников, а также их обнаженных подружек (в это лето на Ситакке появилось слишком много молодых вдов), перепуганно поглядывая на бойцов, спешно увязывали все это добро в узлы. Пленники работали шустро, поскольку тела тех, кто не сразу проявил достаточно рвения, валялись рядом, служа хорошим стимулом. На окраинах Ситакки, там, где располагались самые обширные поместья, бывшие собственностью наиболее богатых владельцев кораблей, занимались зарева пожаров. На улицах разгорался бой. Со стороны моря слышались гулкие хлопки ремней катапульт. Большинство корабельных сараев уже вовсю пылало. Бойцы у храма торопливо подгоняли пленников. Наконец все было увязано, и пленники взвалили груз на спину. Отряд быстро сбил строй, так что пленники оказались в середине, и двинулся к морю. За невысоким холмом им открылась жаркая схватка. Ситаккцы, похватав оружие, первым делом бросились спасать свои корабли. А когда увидели, что те уже догорают, пришли в ярость и попытались добраться до кораблей нападавших. Первую линию ситаккцев почти полностью снес залп корабельных баллист. Вторую шеренгу опрокинул арбалетный залп. Остальные, однако, добрались до линии охранения. И сейчас бойцы под натиском осатанелых ситаккцев медленно отходили к кораблям, пока еще успешно сдерживая противника, к которому продолжали сбегаться все новые воины.

Командир остановил отряд в небольшом переулке, дожидаясь, когда подойдут отряды, атаковавшие дальние поместья. И вскоре подошло два, а следом и еще три отряда. В тылу яростно атакующих ситаккцев оказалось почти шесть сотен воинов. Две сотни развернулись в цепь, сдвоили ряды, первая линия опустилась на одно колено. Вторая изготовилась для стрельбы стоя. Звонко хлопнули тетивы арбалетов, затем еще, еще. Каждый стрелок имел по три арбалета — остальные бойцы передали им свои и сейчас, сбив плотный строй и изготовившись к атаке, ждали, пока стрелки разрядят все. И вот выпущена последняя стрела. Бойцы с ревом «Бар-р-р-а-а!» бросились вперед. Они врезались в тыл толпе ситаккцев, мгновенно развалив ее на две половины. В образовавшийся коридор быстро прогнали пленников и освобожденных из рабских бараков корабельных мастеров, которых действительно еще не успели продать. А последними проскочили стрелки, на ходу разряжая в упор снова взведенные арбалеты. Воспользовавшись тем, что ситаккцы были ошеломлены атакой с тыла, бойцы охранения короткой свирепой атакой отбросили их к откосу и быстро откатились к своим кораблям между несколькими пока не подожженными корабельными сараями, в которых не было кораблей. Когда ситаккцы опомнились и бросились вдогон, по ним опять дали залп из баллист. А сараи, заранее облитые земляным маслом, мгновенно вспыхнули ярким пламенем. Суматохи подбавил еще один залп огненными снарядами из катапульт дирем. Вскоре униремы под дружными ударами весел начали сползать с песчаного берега. А прорвавшихся сквозь стену огня ситаккских смельчаков успокаивали редкими, но прицельными выстрелами из арбалетов. Наконец униремы отошли от берега настолько, что добраться до них можно было только вплавь. Пленников, приволокших на своем горбу груз золота и драгоценной утвари из храма и поместий, вытолкали за борт, по пути немного потискав девок и угостив мужиков крепкими ударами на память. Вообще-то можно было их прикончить, но Грон решил оставить людей, которые, спасаясь от позора, будут описывать боевые качества бойцов Корпуса как нечто абсолютно сверхъестественное. Это вкупе со столь ошеломляющими результатами налета должно было навсегда отбить у ситаккцев охоту вставать на пути Корпуса. Униремы развернулись и резво двинулись в открытое море, напоследок несколькими выстрелами из баллист разнеся в щепки десяток лодок, на которых неугомонные ситаккцы пытались добраться до кораблей врага. Отойдя от берега, корабли развернулись и пошли в сторону Нуммора, провожаемые яростными взглядами ситаккцев. Но долго разглядывать корабли у них времени не было. Пока большинство мужчин сбегались к морю, горя желанием вступить в оказавшийся безнадежным бой, в городе разрастался пожар. Пять самых больших поместий и храм Отца ветров уже догорали. А вдоль центральных улиц, по которым проходили отряды бойцов, атаковавшие поместья и храм, разгорались дома, от души политые земляным маслом. Борьба с огнем была затруднена еще и тем, что ближайшие подходы к морю перекрывала стена огня от пылающих корабельных сараев, а таскать воду через оба мыса, прикрывающие бухту, было слишком далеко. Прежде чем посланные с ведрами успели вернуться, все загоревшиеся дома уже полыхали так, что потушить их можно было бы, только окунув в море по самую крышу. Однако еще можно было попытаться сберечь пока не занявшиеся. Люди выстроились в цепочку и начали передавать ведра и лить воду на стены уцелевших домов, чтобы не дать огню переброситься на них.

Огонь стих к полудню. Когда измученные и перемазанные в саже и пепле жители смогли осмотреться, то увидели, что от города осталось не больше трети. Все остальное пространство занимали черные пепелища. А на улицах валялись обгоревшие трупы заживо сгоревших людей, и было их лишь немногим меньше, чем зарубленных. Так Корпус пришел в Ситакку.

Гамгору повезло меньше. За полмили до Сукатты отряд наткнулся на пару галер, по ситаккскому обычаю пережидавших ночь, чтобы после рассвета войти в гавань. Вероятнее всего, те спросонья не сумели ни сосчитать число кораблей, ни понять, что это за корабли, но то, что это не ситаккцы, они все-таки разглядели. И свирепо бросились на абордаж. С ними расправились молниеносно, и все же в городе успели поднять тревогу. Когда отряд Гамгора подошел к гавани, на волнах уже качалось Десяток галер и еще пару дюжин волокли к воде. Все остальные Послушно отворяли ворота корабельных сараев. Кораблей здесь оказалось несколько больше, чем рассчитывал Грон. Гамгор бросил шесть своих дирем в таранную атаку, одновременно начав стрельбу из катапульт зажигательными снарядами. Спущенные галеры удалось потопить все и зажечь еще половину тех, что тащили к воде, и тех, что оставались в сараях. Но сукаттцы выпрыгивали с кораблей и вплавь, а также на лодках, на обломках весел, кусках обшивки бортов плыли к нападавшим кораблям. Гамгор старался не подпускать их арбалетными залпами, но сукаттцы лезли слишком густо, и вскоре на палубах кораблей начали завязываться ожесточенные схватки. Гамгор выпустил последние зажигательные снаряды и дал команду отходить. Они вышли из гавани, но на пяти последних униремах шла сильная рубка, а вдогонку за отрядом устремились почти три десятка галер. Гамгор развернул диремы и атаковал преследовавшие их корабли, потопив самые нахальные. Однако сукаттцы, не обремененные тяжелыми доспехами, как и в гавани, прыгали с разбитых кораблей в воду и, держа в зубах мечи и кинжалы, вплавь добирались до отставших унирем. Когда на судах осталось по горстке бойцов, Гамгор приказал диремам подойти ближе и выставить весла, отсекая наскакивающих сукаттцев частой стрельбой из арбалетов. Оставшиеся в живых бойцы по веслам перебрались на диремы, откуда забросали захваченные униремы горшками с земляным маслом и подожгли их горящими стрелами. После этого отряд прибавил ход и двинулся вдоль побережья в сторону места сбора. Гамгор дважды разворачивал диремы, таранными ударами отправляя на дно наиболее настырных преследователей, и к вечеру сукаттцы, у которых осталось всего пять кораблей, развернулись и ушли в сторону Ситакки. Гамгор не стал их преследовать, решив, что сейчас важнее сохранить корабли. И, чуть уменьшив ход и поставив паруса, чтобы дать отдохнуть измученным людям, продолжил движение к месту сбора.

Наконец на фоне заката по правому борту выросли из воды скалы Акульего Зуба. Гамгор лег в дрейф и подсчитал потери. Отряд лишился семи унирем и около тысячи бойцов. Две диремы имели повреждения, а запасы снарядов для катапульт и баллист были почти исчерпаны. Он припомнил прошлогоднее сражение с горгосцами и поморщился. Ситаккцы обошлись им гораздо дороже. Но и они впервые за много сотен лет почувствовали, что такое вражеский набег. Гамгор зажег сигнальные огни и дал на корабли отряда команду начать приборку. Акулий Зуб лежал как раз на полпути между Ситаккой и Аккумом, и по плану Грона после налета на Нуммор оставшиеся корабли флота должны были встретиться именно здесь. Правда, после сегодняшнего дня Гамгор не был уверен, что останется так уж много кораблей. Но Грон придет. В этом он был уверен. Ибо иначе и быть не могло. Такой уж он, их командор.

Больше всего Икуммут напоминал мелкого приказчика, из тех, что работали в его собственной лавке. Он был невысокий, толстенький, с роскошными брылями, которыми от века славились нумморские щеголи, сальными глазками и невероятным приказчичьим апломбом, написанным на лице.

Те, кто именовался нумморскими купцами, уже давно почти ничего не покупали и не продавали, за исключением мелкого товара в наследственных лавках, служивших скорее символом, визитной карточкой, чем источником основного дохода. Нумморские купцы занимались более важным товаром — деньгами. И Икуммут среди них считался первым пройдохой. Каковая характеристика в устах нумморского купца служила наивысшей оценкой. В этот вечер Икуммут задержался в конторе. В начале следующей четверти предстояла важная беседа с одним странным, но весьма щедрым клиентом, рискнувшим отправиться в морское путешествие в такое время. Правда, он имел возможность воспользоваться для своего путешествия горгосской боевой триерой, что тоже было немаловажным фактом, заставившим Икуммута столь серьезно отнестись к предстоящему делу. Клиент собирался занять под хороший процент почти две тысячи стоунов золота. Причем гарантами займа выступал сам горгосский император. Что служило скорее подтверждением статуса, поскольку император с его последними военными неудачами сам был уже изрядным должником. Правда, не Икуммуту. Тот всегда с предубеждением относился к финансированию больших войн. Расходы большие, а прибыли — мизер. Да и ту полководцы предпочитали раздавать войскам. Так что пока выцарапаешь свое, семь потов сойдет. А кому нужно такое беспокойство за свои же деньги? Но, кроме того, поручителем клиента выступил храм Магр, и это было уже достаточно серьезно. Ибо храм был первым в Горгосе собственником земельных угодий и, кстати, сам являлся одним из крупнейших ростовщиков. Однако не все было так гладко. Были в этой сделке детали, которые несколько смущали Икуммута. И именно их он и собирался обдумать в ночной тишине.

За окном было уже темно, но большая масляная лампа с пятью фитилями давала достаточно света. Икуммут бросил взгляд на дорогое серебряное зеркало, в котором, как обычно отражалась его туповысокомерная физиономия, и придвинул к себе лист дорогой хемтской тростниковой бумаги. Он привык размышляя над чем-то, все раскладывать по полочкам. Итак, что же ему стало известно. Во-первых, храм Магр за последние пару лет изрядно истощил свою казну. Причем это было вызвано тем, что его Верховный жрец, не иначе как тронувшись умом, принялся ссужать деньгами весьма поиздержавшегося императора. А горгосский венценосец не сумел распорядиться ими по-хозяйски и лишился почти всех сделанных инвестиций, существенная часть которых пошла на дно прошлой осенью неподалеку от элитийского порта Сомрой. Во-вторых, косвенными путями он узнал, что подобное поведение жреца было вызвано не безумием, а тем, что он выполнял волю людей, которых почитал имеющими право отдавать подобные распоряжения. Икуммут задумался. Среди нумморских купцов давно существовало убеждение, что где-то за окраиной Ооконы существует остров, на котором живут люди, выбранные богами себе в помощь. Эти люди приходят в Оокону узнавать тайны людей и судить их по их делам. Потому-то в Нумморе и не жаловали иностранцев. Когда две сотни лет назад вожди гильдии заподозрили, что один из прислужников храма Отца ветров в Нумморе является не совсем тем, за кого он себя выдает, то этот человек был мгновенно задушен. Но похороны ему устроили царские. Повергнув в немое изумление как своих соседей по острову, так и аккумцев, которые никак не могли понять, почему вечно прижимистые нумморцы с такой помпой хоронят какого-то мелкого служку, а в траурной процессии идут все старшины гильдии при полном параде. Но нумморцы знали, что делали. Боги могли и не обратить внимания на смерть одного из своих слуг, в конце концов, одним больше, одним меньше, но вот другие их слуги… А так нумморцы давали понять, что не потерпят у себя соглядатаев, но и не желают ссориться. Икуммут вздохнул. Судя по всему, этот его гость должен был быть из их числа. Он покачал головой и аккуратно записал свои выводы. Операция была из тех, что он ненавидел. Слишком рискованная. По всему выходило, что в лучшем случае останешься при своих. Но в этом деле было и другое. Икуммут вздрогнул. Эти люди, уж были они слугами богов или нет, имели невероятное могущество. Они могли бросать в бой огромные армии и даже двинуть на своих врагов целые племена и народы. Они одинаково повелевали императорами огромных и богатых империй и ханами нищих племен, едва насчитывающих сотню человек. Чем мог ему грозить отказ? Смертью, разорением, а может, ничем? Ну что для них какой-то купец? Даже если это нумморский купец и даже если он четырнадцатый в своем роду носит имя Икуммут. Так что надо было хорошенько все обдумать, прежде чем принять окончательное решение. К тому же кости путал еще один факт. По доходившим до купца косвенным сведениям сейчас вся эта мощь была направлена на одного человека, который взбаламутил постепенно превращавшуюся в обожравшегося кота растленную Элитию. И вот уже на протяжении нескольких лет он успешно отвечал ударом на удар и рушил все их самые тонкие и верные расчеты.

В дверь постучали. Икуммут поднял глаза и по привычке быстро перевернул листок бумаги чистой стороной вверх. Вошла Лиммата:

— Будете ли вы ужинать, отец?

Икуммут, скривившись, окинул ее взглядом. С таким телом и лицом скорее пристало служить танцовщицей в портовом баре, а не быть дочкой самого уважаемого купца Нуммора. Ну кто из уважаемых людей позволит ей переступить порог своего дома в качестве невестки? С такими-то телесами.

— Распорядись, пусть принесут сюда.

Лиммата, не поднимая глаз, присела и склонила голову, а потом бесшумно выскользнула за дверь. Икуммут проводил ее раздраженным взглядом. Хорошо еще боги одарили это тело неплохими мозгами. А то он пришел бы в полную уверенность, что его сухая, как вяленая рыбина, покойная Заддата все-таки соблазнила кого-то из редких заезжих гостей. Ибо случись это с кем-то из нумморцев, то рано или поздно выплыло бы наружу. Хотя, конечно, он бы предпочел, чтобы эти мозги достались сыну. Но Заддата не смогла оправиться даже после рождения первого ребенка. Так что приходилось довольствоваться тем, что имелось. Слава богу, что пока у дочки получалось неплохо. Дверь снова отворилась, и на пороге появился старый слуга. Икуммут специально не заводил молодых слуг. При такой-то Дочке, только вошедшей в самую пору… Этот горгосец с обрезанными ушами служил ему уже двадцать лет. Тому была особая причина… Слуга расставил горшочки и, открыв крышечки, нерешительно посмотрел на хозяина:

— Вина, господин?

— Нет. — Икуммут поджал губы и проворчал: — Зайдешь через час — Он любил насыщаться неторопливо, тщательно пережевывая пищу. Слуга неуклюже, бочком-бочком убрался за дверь Основной причиной того, что этот уродина задержался у него так надолго, было то, что он с первого до последнего дня испытывал в присутствии хозяина жуткий страх. Икуммуту нравилось, когда его боялись. Хотя он не часто мог позволить себе потешить самолюбие таким образом, ибо это плохо влияло на его доходы.

Когда слуга явился за посудой, Икуммут что-то усердно писал уже на втором листе бумаги. Слуга воровато пробрался к подносу, стараясь не звякнуть, собрал посуду и бочком двинулся к двери. И испуганно вздрогнул, когда из-за спины прозвучал гнусавый голос хозяина:

— Что делает Лиммата?

Слуга чуть не уронил поднос. С трудом справившись с охватившей его дрожью, он повернулся и срывающимся голосом произнес:

— Госпожа читает.

Икуммут кивнул и снова склонился над столом. Слуга перевел дух и торопливо исчез за дверью.

Икуммут наконец оторвался от исписанных листков и бросил взгляд на клепсидру — до рассвета оставался еще час. Он почувствовал, что устал и пришла пора прерваться. Голова стала тяжелой, и мысли немного путались. Ночь прошла довольно плодотворно, и он смог наконец оформить в стройные выводы многое из того, что мелькало в его голове отдельными кусками, однако… Икуммут нахмурился. Он так и не смог принять окончательного решения. За плотно задернутыми тяжелыми шторами послышался какой-то шум. Икуммут недовольно вздохнул, потом встал, потянулся и подошел к окну. Что-то происходило в порту. Дом Икуммута находился достаточно далеко от пристани, но ему показалось, что он слышит какие-то крики и звон металла. Купец помрачнел. Да, времена меняются, и не в лучшую сторону. Еще несколько лет назад никто и подумать не мог потревожить сон уважаемых граждан ночным шумом. Нуммор держал в ночной страже почти две сотни крепких наемников, и любой зарвавшийся гуляка мог быть скручен в мгновение ока, а теперь… Икуммут покачал головой и совсем уже было собрался задернуть шторы, как его внимание привлекли языки пламени, озарившие дальнюю окраину города. По всему выходило, что горело поместье уважаемого Каттара, нынешнего главы гильдии, сменившего Икуммута на-этом посту. Ибо по уставу гильдии ни один человек не мог занимать пост главы более двух сроков подряд. Пожар в его поместье выглядел большой неприятностью. Купец лицемерно вздохнул. Пожалуй, Каттару придется уйти с поста главы досрочно — столь серьезные убытки сильно пошатнут его влияние. Он перевел взгляд правее и оторопел. В двух кварталах от его дома поднимался ясно видимый в отсветах пламени столб дыма. Горел дом купца Саккала. Два пожара за одну ночь? Да еще в разных концах города?! Хотя почему два. Чуть дальше он разглядел новый разгорающийся пожар, потом еще. Купца прошиб пот. Он отпрыгнул от окна и лихорадочно огляделся. В городе явно что-то происходило. И это что-то ему очень не нравилось. Икуммут выскочил из кабинета и кинулся на женскую половину. Лиммата еще не легла. Возникнув перед изумленной дочерью с дикими глазами, он заорал:

— Одевайся, быстро! На город кто-то напал!

Лиммата несколько мгновений смотрела на место, где только что стоял отец, потом с бешено колотившимся сердцем бросилась к сундукам с одеждой. Пока будили слуг и запрягали коней в повозки, пожар охватил еще несколько домов, а на улицах уже вовсю шли ожесточенные рукопашные схватки. Ночная стража не смогла оказать серьезного сопротивления, но многие купцы имели своих вооруженных людей. И сейчас отчаянно пытались защитить свое имущество и свою жизнь. Икуммут всегда четко знал, что он может себе позволить, поэтому он погрузил на повозку два объемистых сундука с долговыми обязательствами на сумму почти в десять тысяч стоунов золотом, несколько ларцов с монетами, дочь и, оставив слуг спасать имущество и ценности еще на почти такую же сумму, велел вознице выезжать за ворота, предупредив напоследок управляющего, что будет ждать его на опушке кедровой рощи, у дороги, ведущей в сторону Сукатты. По этой дороге, милях в трех от города, недалеко от мыса Иккут, который, будто серп, вдавался в воды Нумморской бухты, у Нуммора был построен небольшой загородный дом. Когда они уже поднимались по извилистой дороге на холм, на вершине которого и была расположена эта роща, Икуммут понял, насколько ему повезло. С того момента, как он выехал за ворота своего дома, прошло не более получаса, а дом уже горел. На опушке купец приказал вознице остановиться. Рассвело. Нуммор пылал. Бой практически закончился. Кое-где по пока еще различимым улицам метались фигурки людей, пытавшихся вытащить из обреченных домов какое-то имущество, но их, оставшихся в живых, было очень мало. На несколько десятков кораблей, которые, как посланники некоего могущественного и мстительного бога, застыли у причалов гавани, быстро, но несуетливо что-то загружали. У самой кромки воды замерли грозные безмолвные шеренги воинов в тускло блестевших кольчугах. Икуммут злобно ощерился. Конечно, Нуммор не Ситакка и Сукатта, вряд ли местных жителей можно было назвать хорошими воинами, но эти дерзкие налетчики не смогут уйти далеко со своей добычей. Тут его взгляд упал на пока еще целое здание Торговой казны. Купец чуть не застонал. Смешно было думать, что эти налетчики не знали, где лежат самые большие ценности в городе. С такого расстояния было сложно разглядеть, что они грузили на корабли. Но можно было не сомневаться, что это были сундуки с доверенностями. Именно в это мгновение Икуммут окончательно понял, что Нуммор пал. Даже если спустя какое-то время в городе снова будут выстроены дома и появятся новые жители, это будет уже не Нуммор. Город купцов, торгующих деньгами, окончательно исчез. Купец стиснул зубы и кивнул вознице:

— Поехали.

Возница хлестнул коней, и повозка рванула вперед, чуть не сбросив купца на землю. Лиммата крепко ухватила отца за воротник дорогого кафанана. Купец быстро восстановил равновесие и злобно отмахнулся от дочери.

Около часа они ехали по знакомой дороге, подпрыгивая на рытвинах, Икуммута почему-то все больше охватывало беспокойство. Сначала он был переполнен картинами мести, которая должна была неминуемо свершиться, лишь только он доберется до Ситакки или Сукатты и грозные ситаккские «акулы» уйдут в погоню. Затем мало-помалу его чувства немного улеглись, и он обрел способность мыслить более разумно. Когда Икуммут немного подумал, то пришел к выводу, что атаковать Нуммор, оставив нетронутыми Ситакку и Сукатту, мог бы только круглый идиот. А судя по тому, как был организован захват города, налетчик идиотом не был. А потому следовало с большой долей уверенности предположить, что и Ситакка и Сукатта также лежат в развалинах. И это означало, что самым разумным было забиться загородный дом и переждать, пока все закончится. Но все ли он предусмотрел?

Когда раздался резкий хлопок и одна из лошадей, взбрыкнув, рухнула на дорогу, Икуммут понял, что далеко не все. Но, как ни странно, он почувствовал облегчение, ибо теперь он был почти уверен в том, КТО же напал на Нуммор. Поэтому когда из-за деревьев выскочили бойцы в знакомых, тускло блестевших кольчугах, он сделал вознице повелительный жест не дергаться и, изо всех сил стараясь сохранять на лице свою обычную высокомерную мину, раздраженно дернул рукавом, стряхнув вцепившуюся в него дочь. Стараясь сохранять достоинство, он сполз с повозки на землю. К нему вразвалку подошел дюжий боец. Икуммут уже почти полностью успокоился и с обычным апломбом обратился к нему:

— Послушай-ка, милейший, я должен срочно поговорить с Великим Гроном.

Боец выхватил меч и уткнул его острие Икуммуту под подбородок:

— Кого ты назвал, дерьмо?

Лиммата испуганно закричала, а Икуммут, стараясь не обращать внимания на меч, мешающий ему полностью открывать рот, зло рявкнул ей:

— Заткнись! — И вновь обратился к воину: — Послушайте, милейший, если вы не доложите обо мне Великому Грону, я гарантирую, что у вас будут большие неприятности.

Боец некоторое время озадаченно смотрел на купца, а потом повернулся к товарищам и вопросительно посмотрел на них. В этот момент от опушки леса раздался громкий бас:

— Чего ты так долго возишься, старшина?

Боец дернулся, случайно распоров Икуммуту кожу на подбородке, и быстро ответил:

— Этот слизняк требует, чтобы его отвели к командору.

— Что?

Из-за деревьев выскочил настоящий гигант. Оглядев купца, он недоуменно искривил рот:

— Этот?

Получив подтверждение, он ухмыльнулся:

— Ну что ж, если ему так хочется…

Увидев глаза человека, которого называли Великий Грон, Икуммут понял, что кости сегодня не на его стороне.

— Ты хотел меня видеть, купец?

От тона, которым были сказаны эти слова, Икуммут невольно поежился. Но делать было нечего. Ему предстояло играть чужими костями.

— Великий Грон, мое имя Икуммут, я нумморский купец и у меня есть сведения, которые, как мне кажется, могут тебя заинтересовать. — Икуммут сделал паузу, но Грон невозмутимо смотрел на него и молчал, поэтому он решил продолжать: — Я бы хотел сохранить свое имущество… — он снова сделал паузу и невольно похолодел от того, что прочитал в этих спокойных глазах, — свою жизнь и жизнь и достоинство моей дочери.

Грон слегка приподнял уголки рта. Возможно, кто-то мог бы посчитать это улыбкой.

— Насчет последнего — можешь не беспокоиться, купец. Если она умрет, то умрет честной девушкой. Мы не берем женщин против их воли. А если это произойдет по обоюдному согласию, я не считаю это бесчестьем.

Икуммут передернулся. В этих словах не было для него никакой надежды. Но что ему оставалось, как не попытаться еще раз?

— Я видел, что в Нумморе вы захватили множество доверенностей, но вам нужен человек, который поможет вам использовать их с наибольшей выгодой.

Грон изобразил прежнюю гримасу и лениво произнес:

— Я должен доверять этому человеку.

Купец почувствовал, что его сердце вот-вот выскочит из груди. Великий Грон не отверг эту идею с ходу. А значит, была надежда. Икуммут выпрямился и срывающимся от волнения голосом произнес:

— Когда в мире сталкиваются такие силы, то вставший на сторону одной не может рассчитывать на пощаду со стороны другой. — Он заметил, что в глазах Грона впервые появился интерес, и, уже почти не сомневаясь в успехе, продолжил: — Полторы луны назад ко мне пришел человек, который хотел получить крупный заем и был согласен на самые выгодные для меня условия. — Он помолчал и вкрадчиво закончил: — Он не был горгосцем, но приплыл на горгосской триере, он был скромно одет, но имел на руках гарантии императора и храма Магр, а главное… он был карликом. Не встречался ли такой человек на твоем пути, Великий Грон?

Грон несколько мгновений задумчиво смотрел на купца, а потом усмехнулся:

— Ты выиграл свою отсрочку, купец. А насколько она затянется — зависит от тебя самого. — И, повернувшись, негромко приказал: — Погрузите его на «Росомаху».

Очередной мыс навсегда скрыл из виду столбы дыма, вздымающиеся в небо на месте, где когда-то был город Нуммор, Икуммут подумал, что не зря его всегда называли самым удачливым купцом Нуммора. И хотя сейчас он был не богат, как прежде, а нищ, не в окружении толпы слуг и рабов, а с ошейником на собственной шее и не в своей конторе, а на зыбкой палубе чужого корабля, но кто сказал, что жизнь не стоит всего остального? Во всяком случае, те нумморские купцы, чьи тела валялись сейчас среди пепелищ сгоревшего города, вероятнее всего, с ним согласились бы.

Первосвященник сидел на палубе со связанными руками, прикрученными за спиной к основанию передней мачты. Напротив него стоял Грон. Вообще-то он не собирался сейчас проводить серьезный допрос. Надо было только установить, насколько полезен этот затурканный жрец из захолустного храма малоизвестного бога, почитаемого только на двух островах. Поэтому он приказал отгородить часть палубы, от передней мачты и до самого носа, и притащить пленника. И вот такая неожиданность…

— Ну что ж, я очень рад, что первосвященник храма Отца ветров оказался столь разумным человеком.

Первосвященник торопливо растянул губы в испуганной улыбке и часто закивал. Когда его выволокли на палубу и привязали к мачте, он тут же завопил, требуя Великого Грона. Грон появился, первосвященник, захлебываясь, торопливо забормотал, что он готов во всем сотрудничать с Великим Гроном и может ему многое рассказать, так как является не только первосвященником, но и Наблюдателем Ордена. Грон несколько Удивился такому энтузиазму. До сих пор все встреченные им члены Ордена поначалу впадали в ступор и начинали твердить о грязи, грязном знании, осквернении и всякой подобной дребедени, и лишь после некоторых усилий им удавалось развязать язык. Однако, задав несколько вопросов, понял, что Орден просто немного перестарался, запугивая своих членов муками, которым их подвергнет Измененный, если они попадут к нему в руки. По идее это должно было при угрозе захвата подвигнуть их на смерть. Но то ли первосвященник не успел, то ли слишком любил себя, во всяком случае, умирать он не стал. А как только выяснил, что попал в руки к этому чудовищу в человеческой плоти, тут же решил не подвергать испытанию свою стойкость и согласился рассказать все, что знает. Грон окинул взглядом скрюченную фигуру с мелко подрагивающим левым веком и приступил к допросу:

— Я хочу знать, кому ты подчинялся? Первосвященник сглотнул и с натугой произнес:

— Наблюдатель подчиняется всем Хранителям и посвященным, которые выше его рангом. — Уняв дрожь, он продолжил — Но официально я входил в вертикаль Хранителя Власти. — Видимо, он до сих пор испытывал страх перед своими хозяевами, однако страх перед Измененным оказался сильнее.

— Ты проходил обучение?

— Да, в Горгосе. Первый год в главном храме Магр, а потом три года в тайном убежище Ордена на юге, недалеко от города Сграр. Обычно Наблюдателю не дают такой подготовки, но меня сразу готовили для роли первосвященника на Ситакке. Потому что перед концом Эпохи все корабли приобретают большое значение, а Ситакка всегда была местом, где есть… было много кораблей. — Первосвященник бросил испытующий взгляд на Грона, но тот оставался невозмутим. Первосвященник на мгновение задумался, потом вкрадчиво спросил: — Знает ли Великий Грон, что означает слово Эпоха?

Грон лениво кивнул: — Да.

— И тот смысл, который оно имеет в устах посвященных? — Да.

Первосвященник разочарованно вздохнул, а Грон, усмехнувшись про себя, задал новый вопрос:

— Как давно ты был в Горгосе?

— Последний раз около четырех лет назад.

— И что изменилось за время, прошедшее с окончания твоего ученичества?

Первосвященник удивленно воззрился на Грона. Потом произнес:

— Многое, Великий Грон.

Грон усмехнулся уже в открытую:

— Не сомневаюсь. — Он сделал паузу, потом спросил: — Кто из посвященных посещал тебя в последнее время?

— Хранитель Порядка. Грон подался вперед:

— Карлик?

Первосвященник судорожно сглотнул:

— Да.

— Когда?

— Ранней весной, перед началом сезона. Грон задумался и спустя минуту спросил:

— Набег на Герлен этой весной — его работа? Первосвященник кивнул и добавил:

— С ним был уважаемый Амар Турин. Грон удивленно покачал головой:

— Еще и этот? — Он опять задумался. Эта информация требовала некоторого уточнения, тем более до Аккума было рукой подать. Пожалуй, с пленником стоило поработать поплотнее. Грон наклонился вперед, к первосвященнику: — Знаешь ли ты, что такое карта?

Первосвященник недоуменно пожал плечами. Грон вытащил из-за пояса план Ситакки и, развернув, показал пленнику. Тот посмотрел на линии и значки.

— У Ордена это зовется по-другому.

— Мне нужно, чтобы ты отметил на карте Горгоса все места, — продолжал Грон, — которые имеют отношение к Ордену, нарисовал их схемы, описал людей, которые как-то связаны с Орденом. Их внешность, характер, привычки.

Первосвященник озадаченно уставился на Грона. Он ждал только быстрой смерти, но такое…

— Это потребует много времени, Великий Грон, — вкрадчиво произнес он.

Грон безразлично пожал плечами:

— А разве тебе его жалко?

Первосвященник почувствовал, что его прошиб липкий пот. Но это был не страх. Перед ним что-то забрезжило, и это что-то называлось очень сладостно, а именно — жизнь. Он шумно вздохнул, а Грон следующей фразой подтвердил то, во что он пока еще отказывался верить:

— Ты можешь увеличить это время или уменьшить его, но запомни главное, — он приблизил свои холодные безжалостные глаза к потному лицу первосвященника, — я очень ценю свое время, поэтому не вздумай его тянуть.

Тот вздрогнул всем телом и мелко-мелко закивал головой. Грон поднялся:

— Что ж, посмотрим. — Потом повернулся и крикнул: — Тамор, забери этого… и посади обратно. Он еще может пригодиться.

Он не спеша прошел по палубе, поднялся на рулевую площадку и стал осматривать горизонт. Как только Тамор занял свое место, Грон оторвал взгляд от окуляра подзорной трубы и сказал:

— Я решил зайти на Аккум. У меня там есть один старый знакомый, и я хочу его проведать.

Флот неторопливо шел к Аккуму. С того момента, как они отвалили от берегов Ситакки, прошла одна ночь. В бою они потеряли девять унирем. Еще три униремы и две диремы пришлось затопить, поскольку корабли были сильно повреждены и было ясно, что они протянут очень недолго. А в это время года штормы налетали быстро и были свирепы. Так что, в случае чего, возможности снять команду могло и не оказаться. Грон вел флот достаточно плотным строем, ибо погода постоянно балансировала на грани шторма, и он опасался, что если опять развернуть ордер «Сеть», то после первой же бури флот придется собирать по всему морю. С передовых унирем доложили, что видят Аккум, и Грон приказал лечь в дрейф. Всю ночь корабли колыхались на крутых волнах, а к утру ветер усилился. Сначала Грон думал остаться в море и переждать шторм, но потом ему в голову пришла другая мысль…

Амар Турин не собирался вставать так рано, но перед самым рассветом его разбудило тревожное предчувствие. Он некоторое время лежал, прислушиваясь к шуму начинающейся бури, который долетал даже сюда. В памяти невольно возник тот карлик. С тех пор как он столкнулся с ним второй раз, на его долю выпадали одни только расходы. Когда ситаккцы вернулись из своего набега, он понял, что карлик его обманул. Вернее, он искусно заставил его тешить себя несбыточными надеждами. Пока купец тратил свои деньги на снаряжение ситаккцев в поход, карлик, ничего прямо не обещая, поддерживал у него иллюзию того, что Грон во время этого похода будет уничтожен или даже привезен на Аккум или Ситакку в рабском ошейнике. Но когда галеры вернулись, то оказалось, что они всего лишь сожгли несколько кораблей и убили несколько десятков воинов, потеряв чуть ли не вдвое больше своих людей. Ситаккцы были злы оттого, что потеряли много времени в самый сезон. А тут еще галеры, находящиеся на промысле, начали пропадать одна за другой, и в конце концов выяснилось, что это дело рук моряков Грона. Амар Турин стал всерьез опасаться за свою жизнь. Только наступившая пора зимних штормов принесла ему облегчение. Так что звуки начинавшейся бури по идее должны были бы его успокаивать, но сейчас почему-то все было наоборот. Торговец встал и, не став звать слугу, натянул халат. Потом отхлебнул уже остывшего вина из кувшина, который всегда стоял у него в изголовье и, тяжело переваливаясь, спустился в кабинет. В камине еще теплились угли. Он самостоятельно подбросил поленьев, неловко дунул, запорошив себе глаза пеплом, но в конце концов после неоднократных попыток дрова занялись веселым пламенем. Вдруг снаружи послышался какой-то странный звук. Амар Турин вздрогнул и прислушался. Было похоже, что кто-то бил в тревожный колокол. Этот позеленевший треснутый колокол издавна висел у пристани. Когда-то давно он был предназначен для того, чтобы стоящие днем и ночью на страже караульные оповещали островитян о набеге морских разбойников. С тех пор минул уже не один век. Откуда могли взяться морские разбойники, если местные воды на несколько дней пути вокруг уже давно считались вотчиной ситаккцев. И действительно, звук больше не повторялся. Амар Турин решил, что ему все почудилось, но от этого стало еще тревожнее на душе. Это было странное утро…

Дом постепенно просыпался. На заднем дворе хлопнула дверь. Это кухонный раб пошел за дровами. На кухне звякали ножи. Дверь в кабинет приоткрылась, и внутрь просунулось испуганное лицо слуги:

— Господин?..

Амар Турин сердито кивнул, и слуга проскользнул в кабинет с полотенцем на шее, неся в руках медный таз и кувшин с теплой водой. Через пять минут купец в сопровождении слуги поднялся в спальню, собираясь приступить к облачению, но не успел. Входную дверь потряс мощный удар. Амар Турин замер, просунув голову в воротник. Снизу послышались быстрые шаги слуг, потом раздались испуганные голоса. Торговец почувствовал, как у него под сердцем образовалась сосущая пустота, а лоб покрылся испариной. Именно предчувствия чего-то подобного мучили его все утро. Наконец послышался скрип ступенек, будто по лестнице поднимался кто-то еще более тяжелый, чем он. Слуга испуганно отшатнулся и вжал голову в плечи. Дверь медленно отворилась, и несколько изменившийся, но все-таки сразу узнаваемый голос произнес:

— Доброе утро, компаньон…

Флот пробыл на Аккуме две четверти. Буря бушевала более четверти. Наконец, сразу после Полной зимней ночи, когда солнце дольше всего остается в Царстве мертвых и злобные духи набирают наибольшую силу, ветер начал понемногу утихать. Все это время бойцы квартировали в больших пакгаузах, принадлежащих Амару Турину. Там устроилась почти половина флота. Часть коротали время под палубами своих кораблей, вытащенных на берег подальше от линии прибоя, а самые удачливые устроились в припортовых тавернах. За время вынужденной стоянки экипажи подлатали корабли и отъелись на свежем мясе Ко дню Полной зимней ночи островитяне обычно забивали свиней. Потому как если не сделать этого, то, по их поверьям какой-нибудь злобный дух мог изгнать суть свиньи и поселиться в опустевшем теле, наводя порчу на остальную скотину, а то и на людей. К тому же присутствие такого количества молодых желудков заставило цены на мясо сильно подскочить. Грон не скупился. За все охотно платил Амар Турин. После некоторой настороженности и даже страха, с которым аккумцы приняли внезапное появление на острове такого количества вооруженных людей, последовало облегчение, когда выяснилось, что эти воины никого не собираются грабить. А затем и восхищение, после того как жители узнали, что воины возвращаются из налета на Ситакку. Аккумцы всегда завидовали удачливым ситаккцам, а до весны предстояло на своей шкуре почувствовать, что того щита, который уже несколько веков защищал их берега от набегов свирепых магросских охотников за рабами и иной морской швали, больше не существует, было еще далеко. Бойцы немного отдохнули от тяжелого зимнего похода, и к тому моменту, когда буря утихла, все были готовы отправиться в обратный путь.

Этим утром Грон, как обычно, поднялся рано. Всю прошедшую четверть он просидел, запершись в кабинете Амара Турина с первосвященником, которого приволокли в дом торговца туго замотанным в рулон шерсти. Грон уточнял карту Горгоса и тщательно записывал все, что знал первосвященник о деятельности Ордена на его территории. Второй его ценный пленник Икуммут, — со своей симпатичной дочкой, которая немного оправилась и стала бросать на Тамора немного тревожные, но заинтересованные взгляды, — разбирался с сундуками из нумморской Торговой казны. Тамор докладывал, что, когда тот рылся в туго набитых свитками пергамента деревянных ларцах, обитых бронзой, у него от возбуждения тряслись руки. Однако, похоже, пора уже было загружать корабли. Хотя море все еще накатывало на берег высокие волны, увенчанные белыми коронами бурунов, но в это время года ждать лучшей погоды можно было до весны. Поэтому Грон вызвал Гамгора:

— Ну что, старая щербатая акула, пора?

Гамгор хмыкнул:

— Очень многие местные девицы будут категорически против такого решения.

Грон нахмурился:

— Что, есть проблемы?

Гамгор, все еще улыбаясь, покачал головой:

— Нет. Причем даже со стороны родителей. Здесь понимают, что время от времени надо разбавлять местную кровь хорошей пришлой. А на этот раз ее будет предостаточно, и прекрасной к тому же.

Грон в ответ тоже усмехнулся:

— Ладно. За это мы денег не возьмем. — Он посерьезнел: — Начинай грузить корабли, выходим завтра утром.

Гамгор прислушался к немного утихшему вою ветра:

— А не боишься, что опять разгуляется? Грон мотнул головой:

— Нет, барометр показывает, что погода улучшится. Да у тебя же свой, посмотри.

Гамгор вздохнул:

— Уже год, как пользуюсь этой твоей штукой, а по-прежнему все жду, что она ошибется. — Он помолчал. — А что будешь делать с торговцем?

Грон ответил, понизив голос:

— Ничего. Грешно обижать столь гостеприимного хозяина. К тому же я не думаю, что он теперь когда-нибудь рискнет выступить против меня.

Оба улыбнулись, потом Гамгор ехидно уточнил:

— И когда он об этом узнает? Грон, продолжая улыбаться, ответил:

— Пусть мучается до последней минуты. — И, повернув голову в сторону занавеси, прикрывавшей вроде бы капитальную стену, деланно зло рявкнул: — Выйдем в море, распорю брюхо и на корм акулам.

За портьерой послышался испуганный выдох, и они, не выдержав, расхохотались.

После обеда Грон сам появился в порту. Диремы были уже спущены на воду и пришвартованы у дальних концов пирсов. Униремы пока оставались на берегу. Волны были еще слишком высоки, чтобы можно было держать униремы у берега, а места У пирсов хватало только на диремы. Вечером Грон последний Раз дал возможность морякам отдохнуть на берегу. А сам приказал привести к нему Амара Турина. Торговец вошел на подгибающихся ногах. Грон сидел в любимом хозяйском кресле и грозно смотрел в сильно потевшее лицо купца.

— Ну что, уважаемый Амар Турин, Угром мне говорил, что очень по тебе соскучился, не желаешь ли навестить старого знакомого? — Грон с интересом смотрел на торговца. Он думал, что бояться сильнее, чем это делал Амар Турин, когда вошел в кабинет, нельзя. Но сейчас он понял, что был не прав. Тот будто стал ниже ростом, а нижняя челюсть отвисла и стала дрожать отдельно от всего тела. Грон некоторое время любовался этим зрелищем, а потом возвысил голос: — Ну, чего молчишь?

— А-ва-ва-ва-а-а-а.

— Я не понимаю.

Торговец рухнул на колени и, ревя, пополз к Грону. Тот почувствовал, что больше не может терпеть, и захохотал. Торговец от громкого голоса вздрогнул и без чувств рухнул на полпути. Грон вскочил с кресла и, утирая выступившие слезы, вышел из комнаты. Встретив внизу Гамгора, он перевел дух:

— Нет, не могу. Даже если бы и захотел, на такого слизняка рука не поднимется. — Потом вдруг посерьезнел: — Что-то много смеюсь. У нас считалось, что это плохая примета. — И вздохнул — Пора домой, старина. После рождения Югора это первая зима, которую я провожу вдали от семьи.

На следующее утро флот вышел в море. Спустя сутки Грон приказал развернуться в ордер «Сеть». Погода позволяла, а рудник в степи, обогатительная фабрика и завод в Урочище бродячих духов явно требовали новых рабов.

За следующую луну они трижды попадали в жестокий шторм, но то ли экипажи стали опытнее, то ли боги были на их стороне, на этот раз не потеряли ни одного корабля. Наконец они обогнули Горгос и вышли к берегам Элитии. Когда они проходили мимо Сомроя, Грону вдруг нестерпимо захотелось пристать к берегу и верхом отправиться в столицу, но он сдержал этот, как ему казалось, несвоевременный порыв, и флот прошел дальше. Через день боковой дозор доложил, что заметил отряд из нескольких десятков триер, на полной скорости уходящих в сторону Горгоса, но погода снова разыгралась, и посланные вдогонку униремы вернулись ни с чем. Грон несколько встревожился от того, что горгосцы снова рыскали у побережья Элитии, да еще столь большим отрядом, но, в конце концов, это было уже не важно. Их время кончилось. Будущей весной будет меньше проблем с рабами для рудника. А пока — зима не лучшее время для плавания. И потому, когда они достигли траверза Зубьев дракона, в середине строя болталось только пять лоханок всего с полутысячей пленников на борту. Наконец, когда впереди показались башни Герлена, все, в том числе и Грон, облегченно вздохнули. Поход успешно завершился. Они вернулись домой. И кто мог бы предположить, какая им уготована встреча.

Слуй стоял у окна и смотрел на вход в бухту. Корабли уже свернули паруса и шли на веслах. Тяжелые, мощные тела дирем, разрезавших волны хищным зубом тарана, резко контрастировали с легкими, верткими униремами, буквально танцевавшими на крутых волнах зимнего моря. Редкие корабли выходили в море в это время года. И еще не один флот не совершал зимой даже прибрежного похода. Но, как говорится в поговорке, которую любили повторять в Корпусе, все когда-нибудь происходит в первый раз. Снизу раздался отчаянный вопль, и потянуло паленым мясом. Слуй нахмурился. Он совсем не одобрял то, чем сейчас занимался Яг, но он принес ему клятву верности и собирался держать ее до конца. К тому же, раз уж они стали врагами такого страшного человека, как командор, было уже не до сантиментов. У них было не так много шансов на выигрыш, и не стоило пренебрегать ни одной возможностью добыть лишнюю крупицу информации. В конце концов, кто, как не сам Грон, научил их, что информация — самое сильное оружие, какое может получить человек. А у этого Сайторна явно были с Гроном какие-то тайные дела. И дернули его боги в столь неподходящее время завернуть в Герлен.

За спиной послышались шаги. Слуй обернулся. Это был Посланец. Слуй недовольно оглядел его. За три с лишним луны тот так и не научился носить форму. Она висела на нем мешком. Но его глаза сверкали каким-то горячечным возбуждением. Посланец вытянул шею и заглянул в окно. Когда он увидел корабли, уже вошедшие в бухту, его глаза вспыхнули еще ярче, а во взгляде проявилась какая-то причудливая смесь ненависти и торжества.

— Он уже здесь.

Слуй, протянув руку, поднял арбалет:

— Я думаю, у тебя будет возможность сделать только один выстрел.

Это было сказано уже не раз.

— Мне будет достаточно, — сказал Посланец.

Слуй, с непроницаемым лицом и презрительной усмешкой в душе, указал Посланцу на проем двери, ведущей на гребень стены.

— По этой стене ты пройдешь к маяковой башне, поднимешься на площадку и будешь ждать. Его дирема пристанет к центральному пирсу. Настил пирса у самого берега разобран, а через Дыру переброшены мостки, по которым можно пройти только в одиночку. Когда он ступит на мостки, то будет открыт. Ты выстрелишь именно в этот момент. И помни: у тебя будет только один выстрел. После него тебя тут же снимут арбалетчики флагманской диремы. Так что не промахнись. Тот осклабился:

— Не беспокойся. Слишком долго Хранитель Закона ждал этого мгновения, чтобы я мог его подвести.

Посланец рывком вскинул арбалет на плечо, и, торжественно кивнув, даже скорее поклонившись Слую, повернулся и шагнул к двери. Слуй проводил его взглядом и снова повернулся к окну. Корабли уже швартовались. С «Росомахи» перебросили трап. Слуй вдруг почувствовал какую-то пустоту. Он любил своего командира и господина, но, если быть честным, Грон — это… Грон. Яг, несомненно, станет великим государем и приведет Корпус к власти над миром, но, несмотря на всю свою преданность, Слуй твердо знал, что Яг будет лишь слабой тенью Грона. И знал, что это знает и сам Яг. Лейтенант вздохнул. Что ж, уже поздно жалеть о чем-то. Снизу, от пыточных камер, послышался грохот захлопнувшейся двери, а потом рев Яга:

— Лекаря!

Слуй повернулся и, прыжком подскочив к двери дежурной комнаты, распахнул ее. Ткнув пальцем в ближайшего бойца, он рявкнул:

— Лекаря сюда, живо.

Тот моментально исчез. Несколько мгновений спустя с лестничной клетки выскочил запыхавшийся Яг с побагровевшим и искаженным от гнева лицом:

— Где лекарь?

Слуй повернул голову к двери, которая почти сразу распахнулась, буквально выплеснув в коридор лекаря и курьера. Яг тут же заорал бойцу:

— Отвести вниз, в пыточную. — Потом повернулся к лекарю и прорычал ему в лицо: — Там, внизу, человек, если он умрет, ты последуешь за ним, и в том же виде, понял?

Лекарь побледнел и мелко-мелко закивал головой. У Яга в Корпусе была очень страшная репутация. Они вмиг исчезли, и только дробный стук деревянных подошв, доносящийся с лестницы, доказывал, что они все-таки не привиделись. Яг повернулся к Слую:

— Где Посланец?

— Пошел на маяковую башню. Яг взвыл, потом резко смолк.

— Быстро, людей и за ним. — И глухо произнес: — Они обманули меня. Если Грон умрет, этому миру осталось жить только девять лет.

Слуй снова метнулся к двери дежурной комнаты и, распахнув двери, тоном, от которого даже камни срывались с места, рявкнул: — Все за мной, с оружием.

Яг выскочил на гребень стены и бросил напряженный взгляд на маяковую башню. Убийца уже был там. Он перевел взгляд на пристань. Грон тоже уже сошел с трапа и двигался по пирсу. Пока еще его заслоняли люди, но шагов через сорок начинались самые мостки. Яг скрипнул зубами и, кивком указав Слую на башню, бросился вниз по лестнице. Он успел сбежать вниз и почти добежал до пирса, но, когда до Грона оставалось еще двадцать шагов, понял, что не успевает, а потому отчаянно заревел:

— Сверху!.. Посмотрите наверх!.. Заслоните Грона!!! Но Грон и те, кто шел рядом с ним, недоуменно уставились на Яга. А потом, решив, что он хочет что-то сказать Грону, остановились у мостков, и воины расступились, открывая ему прямой проход к командору. Яг бессильно зарычал и, увидев, что фигура на площадке маяковой башни уже вскинула арбалет, отчаянно рванулся вперед. Уловив еле слышимый хлопок арбалетной тетивы, Яг подпрыгнул и выбросил свое тело на траекторию полета стрелы. Несколько мгновений он с ужасом думал, что промазал, что арбалетный болт пройдет мимо и вот-вот, пробив легкую кольчугу, войдет в грудь Грона, но тут стрела со шлепком вошла ему между лопаток, и он с гримасой боли и облегчения рухнул на настил пирса. С той стороны, где стояли капитаны, послышались крики. А Грон кинулся вперед, одним махом преодолел мостки и, рухнув на колени рядом с Ягом, приподнял его голову.

Яг поднял на него наполненные болью глаза:

— Грон… — Потом вскинулся: — Слуй его взял?

Грон глянул на маяковую башню. Арбалетчика скрутили и волокли вниз. Грон склонился к Ягу и кивнул. Тот расслабился:

— Прости…

— За что?

Яг откашлял кровавый сгусток, забивший горло, и тихо прошептал:

— Это я помог ему проникнуть в Герлен.

Несколько мгновений Грон молча смотрел на него, потом кивнул. Яг, хрипло дыша, не сводил глаз с Грона. Тот усмехнулся:

— Плюнь, я уже забыл.

Яг искривил губы в усмешке:

— Ты прощаешь врага? Странно… Грон мотнул головой:

— Ты не враг. — Потом тихо добавил: — Я ждал чего-то такого За столько тысячелетий у них должен накопиться колоссальный опыт совращения самых верных, так что у тебя практически не было шансов. Но… мне больно.

Яг вздохнул. Потом конвульсивно дернулся, исторгнув из горла уже целый фонтан крови, и хрипло просипел:

— Я понял слишком поздно. Сайторн долго молчал… Грон стиснул зубы и хрипло спросил:

— Он жив?

Яг прикрыл глаза и еле слышно прошептал:

— Если доживет до утра, выживет.

Грон стиснул кулак. Яг пошевелил губами. Грон наклонился к нему и услышал:

— Прости.

Грон вскинул голову:

— Где лекарь?

Яг дернулся. Грон снова склонился к нему, вслушиваясь в прерывистый шепот:

— Не надо… Бессмысленно… А если бы даже и нет… Я не смог бы жить… С этим… — Тут он опять дернулся и захрипел.

Грон поспешно положил руку на его губы, как бы прося поберечь силы. Яг хрипло дышал. Кровь толчками вытекала из его рта. Он уже не мог больше говорить. У стены послышался шум. Грон поднял глаза. Слуй со своими людьми выволок схваченного из ворот и остановился, глядя на Грона и Яга глазами, полными боли. Грон посмотрел в глаза своего полковника, уже почти полностью подернутые пеленой смерти. Потом осторожно положил голову на настил, поднялся на ноги и жестом приказал Слую приблизиться. Тот подошел. Они смотрели в глаза друг другу. Слуй перевел взгляд на лежащее тело. Грон негромко спросил:

— Ты был верен ему?

Слуй поднял глаза и твердо ответил: — Да.

— Во всем? — Да.

Они замолчали. Потом Слуй спросил абсолютно спокойным голосом:

— Меня казнят?

Грон ответил так же спокойно:

— Нет. — И добавил: — Хуже.

Яг дернулся в последний раз и затих. Грон опустился на колено и закрыл ему глаза, потом выпрямился и продолжил уже более жестко:

— Ты займешь его место и будешь делать то, что делал он. Так, как делал он, — он сверкнул глазами, — лучше, чем он, потому что однажды он совершил ошибку, — Грон посмотрел на тело Яга, — и дорого заплатил за это. — Он поднял глаза на Слуя: — у тебя же не будет права даже на одну ошибку. — Он несколько мгновений смотрел на Слуя, пока тот не вытянулся и не отдал честь, а потом повернул голову в сторону схваченного: — А теперь приведи его сюда.

Задержанного поставили перед Гроном, Посланец вскинул голову и прорычал с еле сдерживаемой яростью:

— Все равно ты обречен, Измененный.

Грон молча смотрел ему в глаза. Тот некоторое время с вызовом глядел на Грона, потом попытался отвести глаза, но вдруг почувствовал, что не может этого сделать. Его начала бить мелкая дрожь, а лицо покрыл липкий пот. Грон медленно отвел взгляд и повернулся к Слую:

— Лейтенант, заберите его. — Он помолчал и продолжил голосом, от которого у схваченного похолодело сердце: — Не спрашивай его ни о чем, просто отрезай от него по кусочку. Сначала пальцы, потому уши, нос, в конце, если не надоест, распори ему живот и отрубай по локтю кишок. Не торопись. — Он сделал паузу, кинул на схваченного равнодушный взгляд и столь же равнодушным тоном закончил: — Впрочем, если он сам, по своей воле, расскажет тебе что-то слишком важное и сумеет тебя убедить, что все, что он сказал, — правда, я разрешаю тебе подарить ему быструю смерть. — И, усмехнувшись так, что стоявший перед ним убийца вздрогнул, предостерег: — Но будь ОЧЕНЬ недоверчивым. Эти люди слишком лживы, чтобы верить им на слово.

Слуй отдал честь и повернулся к схваченному. Убийца судорожно перевел взгляд на его лицо и помертвел, не увидев в его глазах ничего, кроме смерти. Посланец рванулся и визгливо закричал:

— Ты не должен ему доверять! Это он по приказу своего господина помог мне проникнуть в Корпус! Он обучил меня стрельбе из арбалета!

Грон снова искривил губы в усмешке, больше похожей на оскал, и тихо произнес:

— Я знаю, — повернулся и прошел мимо. Оставив за спиной труп своего друга, его убийцу и Слуя, который коротким ударом под дых остановил едва не вырвавшийся вопль посвященного а затем приказал своим людям:

— Если вздумает орать — придушите. Больно, но не насмерть Мне с ним предстоит долгий разговор. — Он повернулся и, тяжело ступая, двинулся в сторону угловой башни, где располагался кабинет Яга и все помещения, необходимые для его работы.

Грон нашел Сайторна в крепостном лазарете. Тот лежал, укрытый по горло простыней, с искаженным от страдания лицом. Грон присел рядом. Веки Сайторна дрогнули, и он медленно открыл глаза. Какое-то время он изумленно смотрел на Грона, потом разлепил опухшие искусанные губы и прошептал:

— Грон…

Грон молча кивнул. Сайторн сглотнул и зашептал:

— Грон, Яг, он…

Грон жестом остановил его:

— Я знаю.

Сайторн прикрыл глаза и учащенно задышал. А Грон тихо сказал:

— Он мертв.

Сайторн криво улыбнулся, а Грон добавил:

— Он заслонил меня от стрелы убийцы.

Сайторн широко распахнул глаза и уставился на Грона. Грон кивнул, подтверждая, что все, что он сказал, правда, и пояснил:

— После того как ты ему все рассказал, он решил, что жизнь всего этого мира против девяти лет его возможного всевластия и славы — слишком неравноценная замена. — Грон помолчал. — Лет десять — пятнадцать назад эти мысли его бы не остановили. А сегодня… — Он стиснул кулаки. Несколько мгновений стояла тишина, потом Грон негромко произнес: — Я должен спасти этот мир! — И снова замолчал. — Сайторн, после того, что произошло, — глухо проговорил Грон, — ты вправе отказаться…

Но Сайторн перебил его: