– Право же, он хорош. Я вообще не налила туда вермута.

– Рад это слышать. Но...

– Вы только пригубите, чтоб не лилось через край.

– В этом есть смысл. В этом масса смысла. По крайней мере, я слышал много вещей, в которых смысла гораздо меньше. Итак...

– Я его подержу для вас, пока вы сделаете глоток. Нормальненько?

– Нормальненько, – согласился я.

Она придвинулась еще ближе, поднеся полный до краев стакан к моим губам, а я наклонился вперед, чтобы отпить немного, и тут заметил, что за этой безумного томатного цвета спиной Дев Моррейн лопается от беззвучного смеха.

– О, вы отхлебнули слишком много, – сказала девушка. – О, он у вас льется через нос.

– Почему бы и вам не вымочить голову и все ваши остальные прелести в ванне? – спросил я ее. Спросил после того, как выудил из своих ноздрей то, что на вкус очень напоминало маслину и ямайский перец.

– Вы не привыкли много пить, да? – поинтересовалась она ласково.

Я промокнул глаза носовым платком.

– Нет, так не привык.

– Хотите допить остальное? – спросила она, протягивая мне стакан с мартини и всем, что в нем осталось.

– Конечно. На этот раз я вылью его в ухо.

Я взял стакан, и она, весело поболтав в воздухе пальчиками, удалилась тем же путем, что и пришла.

Когда Моррейн отсмеялся, я произнес:

– Ну, конечно, это было забавно, но давайте вернемся к вашему «дудлбагу».

Я осекся не потому, что он что-то сказал, – нет, он не сказал ничего, но лицо его побагровело от гнева, губы сжались в неразличимо узкую полоску. Он попытался выговорить что-то, но не смог. Повернулся, снова сцепил руки за спиной, сделал круг, направился к своему стулу, сел и хлопнул руками по коленям.

– \"Дудлбаг\", – проговорил он наконец.

До этого момента я старался воздерживаться от этого термина, потому что Джиппи и Сайнара убедили меня, что это вызовет в Деве Моррейне не самый лучший отклик. Они были правы. И я думаю, что я и сам не употребил бы этого запретного слова, не отвлеки меня определенные обстоятельства.

После нескольких минут безмолвия я произнес:

– Простите, Дев, право, не знаю, работает ли ваш прибор или нет, но я не собирался отзываться о нем...

– Прибор – это, конечно, другое дело, – проворчал он кисло. – Прибор – это, конечно, лучше, чем... – Он нахмурился. – Наверное, за все эти годы я стал очень чувствительным к этому проклятому слову. Каждый раз, как его слышу, у меня начинается слюнотечение, как у собаки Павлова. Не от голода – от бешенства. Я представляю, как те, кого по причине тупости исключили когда-то из детского садика, смотрят на меня, тихонько ржут и вертят пальцем у виска. Это чертово слово...

Он не закончил фразы, кивнул пару раз, будто продолжал безмолвный диалог с самим собой, поглядел на часы, снова кивнул и посмотрел на меня.

– Шелл, мой подозрительный друг – или, может быть, враг? – не хотите ли поглядеть, как работает этот... – Он закрыл глаза, вздрогнул и с омерзением продолжил: – ...\"дудлбаг\"?

– Это было бы интересно. Но я, вероятно, не пойму, работает он или нет, если мне не покажут его по телевизору.

– Между рекламами, – сказал он. – Я понимаю. Ведь мы умеем распознавать, что настоящее, а что нет, верно? Но мне бы хотелось показать, что может мой холаселектор в полевых условиях. Можете поверить моему слову, я знаю, что означает, когда он делает то, что должен делать. Думаю, и вы уловите, в чем тут смысл.

– Надеюсь.

– Это помогло бы понять, с чем вы имеете дело. Разумеется, если вы действительно заинтересованы в том, чтобы дойти до сути в истории со скважиной Уилферов. Ради Джиппи и Одри, я хочу сказать. Ну как?

– Согласен. Но я так или иначе доберусь до сути, где бы она ни была, если она, конечно, есть, и, мне кажется, я смогу ее распознать под любым соусом.

– Тогда пошли.

– Куда?

– Да недалеко, на ближайший пустырь, там я продемонстрирую свою гениальность. Будет о чем рассказывать на старости лет. Еще бы, быть знакомым лично с легендарным Девом Моррейном до того, как он заработал свой первый миллиард!

– Замечательно! Не забывайте, что и вы тоже сможете рассказывать тем же самым людям, что знали меня до того, как заработали свой первый миллиард.

– Возможно, я еще вас полюблю, Шелл. Пошли.

Мы отправились.

Глава 16

Сначала мы шли обычным шагом, потом все быстрей, потому что Моррейн был не только задумчив, но и чувственно возбужден. Он провел минуту в ванной, под предлогом того, что ему надо предупредить свою многоименную и, вероятно, обладающую многими талантами подругу, что мы ненадолго уходим и чтобы она не оставляла в ванне больше одного кольца.

Когда он вернулся, его руки были мокрыми. И не мудрено – мало кому удается выйти сухим из воды! Вытираясь полотенцем, он недовольно заметил:

– Женская работа никогда не кончается.

А затем мы вышли из дома и уселись в кабину автофургона.

– Похоже, в дороге вы не очень склонны к разговорам? – спросил Моррейн после того, как мы вихрем промчались примерно двадцать две мили. Он в этот момент уже припарковывал машину. Где? Я не мог бы ничего сказать об этом месте, кроме одного: тут было красиво.

– Я так и не понял, что мы делаем, вы, маньяк. Думал, вы собираетесь угнаться за световыми волнами.

– Привык ездить на гоночных машинах, – сказал он, будто это все объясняло.

Мы вышли из машины. Моррейн открыл заднюю дверцу и скрылся внутри. Послышались щелчки, будто он отпер пару замков, потом он вышел, осторожно держа перед собой «черный ящик», он был похож на усеченную пирамиду с основанием два на два и высотой примерно в два фута. На верхнем срезе этого «ящика» было три круглых датчика со шкалами, а под ними три непрозрачных кружка из тусклого беловатого пластика; по углам выступали телескопические антенны, такие же, как в портативных телевизорах, но много тоньше. Они были почти как тонкая серебряная проволока.

– Так это он? – спросил я.

– Да. Единственный в мире магносонантный холаселектор. Что, не похож?

– Нет.

– Подождите, сейчас я подключу его к магнитотропному стабилизатору...

Моррейн опять скрылся в трейлере и вынес оттуда легкий стенд, смахивающий на обычный столик высотой в три фута. С той разницей, что столешницу окаймлял металлический двухдюймовый бортик; таким образом, получалось своего рода гнездо, в которое вставлялся «черный ящик». Только вместо четырех ножек, как бывает у обычного стола, этот имел всего три.

Если не считать «ножкой» металлического штыря, отполированного до блеска и заостренного, дюймов на шесть превосходившего по длине все три настоящие ножки; верхний его конец, дюйма два, торчал из самого центра столешницы.

Моррейн с силой налег на стабилизатор, погружая острие в землю, потом поднял «черный ящик» и бережно вставил в гнездо.

– Вот так. Теперь это выглядит более впечатляюще? – спросил он.

– Пока не слишком.

– Наблюдайте за мной.

В течение следующего получаса я следовал за ним, повторяя все его зигзаги. Должен признаться, что Моррейн ничего не старался от меня утаить. Разумеется, он не открыл своего волшебного «ящика» и не пригласил меня покопаться в нем, но зато объяснил, что произойдет с разными стрелками, датчиками и кружками, когда холаселектор начнет действовать, и что это будет значить.

Насколько я мог судить, он не прилагал усилий к тому, чтобы стрелки двигались, а по кружкам непрозрачного пластика пробегали какие-то маленькие значки вроде точек. Это было очень похоже на видимую на дисплее регистрацию сердечной деятельности, которую наблюдает врач при обследовании. Если это, конечно, не было каким-то родом телепатии – во что я, впрочем, не склонен был верить. Как и в то, что его таинственное приспособление действительно могло как-то реагировать на минералы или углеводороды, скрытые в толще земли. Но Моррейн не нажимал ни на какие кнопки и не колдовал тайком над клапанами или проводами, когда я, как ему могло показаться, не смотрел на него. Он только передвигал сам прибор, каждый раз настраивал один из больших циферблатов или ту или иную тонкую серебряную антенну.

Пару раз он даже позволил проделать эти операции мне, и хотя я никоим образом не мог с точностью объяснить, что происходит и что это означает, что-то, несомненно, происходило. Наблюдать за медленным перемещением стрелок, видеть, как они замирают на определенной отметке, в то время как один из этих пластиковых кружков или сразу несколько жутковато светятся и там начинается хаотическое движение, – все это создавало соответствующее ощущение чего-то нереального и будоражащего нервы.

К концу нашего получасового эксперимента в полевых условиях наступил момент, когда в первый раз я самостоятельно установил прибор. Затем повернул большой циферблат на левой стороне и поворачивал его до тех пор, пока стрелка под стеклянным кружком не начала сама собой двигаться. А я ждал и наблюдал, как все три пластиковых кружка начали светиться, сначала слабо, потом ярче. Третий светился ярче всех и сверкал почти так же, как сердцевина источающей блеск накаленной добела жемчужины. И во всех трех бегали темные точки. Вот тут-то я закричал, по-настоящему громко закричал, так, что слышно было на полмили: «Бог мой! Это нефть! Там внизу нефть!»

И сразу же почувствовал себя полным дураком.

Но я не мог забыть неожиданного потрясения и того, что мое сердце застучало молотом, когда я увидел, как стрелки и световые индикаторы сообщают мне нечто важное, а именно, что там, внизу, подо мной, богатые залежи нефти. И я стоял как раз над ними! Они были у меня под ногами, и в какой-то безумный миг я подумал, что это месторождение мое.

Конечно, напомнил я себе, эту пляску точек, движение и свет можно объяснить тем, что прибор прореагировал на наличие некоторого количества углеводородов, потому что Девин Моррейн убедил меня, что это возможно. Но он так же легко мог убедить меня и в том, что те же самые показания означают, что там, внизу, находятся богатейшие заросли люцерны или отложения минералов, оставшиеся от устричных полей древней Атлантиды. И в этом случае я мог прореагировать так же радостно и шумно и закричать: «Бог мой! Там внизу, в зарослях люцерны, устрицы!»

Но я не забыл этого ощущения, возбуждения, трепета, которые означали открытие, обнаружение нефти. И, естественно, подумал о том, как должны были воспринимать такое заказчики и потенциальные клиенты – и наивные, полные энтузиазма и надежд, и заматеревшие, игроки по своей природе, и «обреченные», те, кого преступники зовут между собой «мечеными», одурманенные, загипнотизированные жертвы. В такой момент, как этот, не представляло бы никакого труда заставить «меченого» выложить все, что он имеет, плюс пятьдесят процентов.

Моррейн с полуулыбкой взирал на меня.

– Прошу прощения, – сказал я. – Я не собирался ржать как лошадь.

– Не извиняйтесь, Шелл, это и со мной случается. Да, все еще случается. Но там, внутри. Я научился не обнаруживать своих чувств. В такой форме по крайней мере. Кажется, вас проняло, а?

– Да, у меня возникло ощущение, что мне сделали пересадку сердца. Я этого не ожидал. Конечно, это ни черта не значит.

Я осекся и начал снова:

– Разрешите облечь это в форму вопроса, Дев. Ваш прибор показывает... давайте пока оставим в стороне мою реакцию... что где-то здесь может залегать нефть?

– Не может быть. А точно. И не много, а полным-полно.

Он обвел окрестности своей длинной рукой.

– Видите ли, мы с вами находимся в середине нефтяного поля, – да, черт побери, это так! Большая часть скважин заброшена, но полдюжины все еще действуют.

Сам Дев еще раньше устанавливал свой прибор в трех разных местах на площади в квадратную милю, которую мы с ним исходили вдоль и поперек, пока наконец он не предложил мне сыграть на этом инструменте сольную партию. Сначала он повел меня на место, расположенное недалеко от одной из действующих скважин, где размеренно ходил вверх и вниз блок с насосом, нагнетавший сырую нефть в трубы, тянувшиеся куда-то на север.

Здесь его прибор на что-то прореагировал, потому что световые индикаторы начали проделывать свои фокусы и стрелка поползла по шкале из 180 делений и уткнулась в цифру «20». Дев сказал, что это нефть и что скважина, работавшая невдалеке от нас, трудится не зря. Кое-что, как показал прибор, оставалось еще и в заброшенных скважинах, отработавших по четверти века. Он мудрил со своими датчиками и антеннами, стараясь определить, какое количество сырой нефти еще можно здесь наскрести, – по его словам оказывалось чуть меньше пяти тысяч баррелей.

После этого мы обследовали еще две заброшенных скважины. Никакой реакции сверхвозбудимого магносонантного холаселектора не последовало. Это были нудные пятнадцать минут, несмотря на то, что Дев разрешил мне поиграть со своей машиной возле одной из выработанных и запломбированных цементом скважин. Это вовсе не интересно – играть с чем-то, что ни на что не реагирует, а на этих покинутых скважинах так оно и было. Я стал рассеян, заскучал и поймал себя на мысли о том, чем там занимается маленькая (а на самом-то деле и не такая уж маленькая) Петрушка. Сидит ли она в ванне и мылится? Пускает пузыри? Играет с целлулоидной уточкой? И тут я набрел на нефть.

Все мгновенно изменилось. Мне теперь стало наплевать на Петрушку – даже если она запихивала бы зеленые оливки себе в нос или еще куда-нибудь. Конечно, только на один этот долгий и вызывающий глухое сердцебиение момент.

К тому времени Дев уже прочел мне курс лекций по части обращения с его прибором, по крайней мере я уже мог его установить и посмотреть, что из этого получится. И вот он подвел меня к месту, где из земли торчала маленькая стальная труба-маркер с табличкой, на которой значилось название скважины и отмечался тот факт, что она была закрыта. Кругом было множество таких трубок высотой два-три дюйма, отмечавших другие, давно покинутые скважины.

Теперь я перевел взгляд с Дева на эту трубку, высящуюся в дюжине футов от нас, и сказал:

– Что за черт? Почему бросили скважину, когда под ней целый океан нефти? Или по крайней мере маленький пруд. Если ваш «дудл...», ваш прибор как раз это хочет нам сообщить.

– Да, он нам говорит именно это, Шелл, даже учитывая то обстоятельство, что вы с ним мудрите. Я здесь уже бывал прежде, как вы могли догадаться, если вы действительно детектив. Вот почему я вас сюда привел.

– Я думал, что нас привело сюда нечто большее, чем каприз судьбы. Вы уже проверили это место раньше, и, кажется, очень тщательно?

– Лучше вам в это поверить. Смотрите!

Минут пять он крутил датчики и обе антенны, помечая что-то в своем блокноте и тихо приборматывая. Большая часть того, что я смог разобрать, была понятна и, казалось, имела смысл, но кое-что было мне совершенно недоступно.

Когда Дев со всем этим покончил, он подвел итоги, иногда указывая на цифру, которую записал в блокноте.

– Итак, вот оно. Это старое оборудование, металл, оставили в скважине, когда она истощилась. Теперь обсадные трубы оканчиваются на глубине шести тысяч двухсот футов, а это одна из самых глубоких скважин на участке. Я проверял.

– Дев, будьте снисходительны. Я видел, как вы это делаете, наблюдал, как правая стрелка внезапно начинала дергаться, опускаться вниз, доходя до нуля в точке, о которой вы сказали, что она находится на месте, где скважина глубиной шесть тысяч двести футов. Предположим, я верю этому. Но неужели ваш прибор различает, находится ли там, на этой глубине, труба или просто грязь? Или еще что-то?

– Само собой. Там, внизу, трубы утоплены, кстати, не в грязи, но примерно на восемьдесят футов уходят в скальную породу. Должно быть, бурить здесь было одно удовольствие!.. От холаселектора исходят определенные импульсы и возвращаются к нему. И нет ничего диковинного в том, что он отличает твердую стальную трубу от мягкого грунта или даже гранита. А время между моментами эмиссии и возвращения импульса легко можно перевести в футы.

– Особенно если умеешь это делать в уме.

– Верно. Или, еще вернее и лучше, если делать это с помощью компьютера. Это очень простое уравнение: время в микросекундах делится на два и умножается на скорость импульса в футах на микросекунду, а это равно расстоянию в футах до зондируемой точки.

– Да, но что у нее там внутри? Сверхмощные маленькие батарейки?

– Собственно, там нет того, что вы называете батареями. И нет никаких вращающихся или двигающихся частей.

– Но ведь эта ваша чертова штука никуда не подключена. Из какого же источника она берет энергию, Дев?

– Конечно, подключена. – Он указал на полированный штырь, спускавшийся из центра платформы и заглубленный в почве.

Я знал, что в днище холаселектора имеется маленькое круглое отверстие, в которое плотно входил верхний конец штыря. Стало быть...

– Он подключен к земле, – сказал Дев.

– Неужели? Когда в следующий раз у меня в квартире погаснет электричество, я вставлю вилку от лампы в газон.

– Единственное, чего вы хотите, Шелл, это острить. Тесла верил, что это возможно – черпать энергию из земли в любой точке ее поверхности, и для этого не требуются никакие приспособления или динамо, кроме динамо старой матушки-Земли. Черт, да ведь земля по своей сути магнит. Большой, конечно, но нам станет понятнее, если мы мысленно уменьшим ее размеры до фута или нескольких дюймов. И вот вам пожалуйста – круглый магнит... два полюса – северный и южный, магнитные потоки вокруг всего ее тела, от одного до другого полюса. Она вращается в пространстве, которое напичкано другими магнитными потоками и огромным количеством энергии. Но давайте закругляться. – Он посмотрел на часы. – Мне надо быть дома.

– Может, прямо сейчас и отправимся, чтобы особенно не спешить?

– Немного времени еще есть. Я собираюсь кое-что рассказать вам, Шелл, и слушайте внимательно, мой подозрительный друг, потому что следующая минута может изменить вашу жизнь в корне и сделать вас фантастически богатым. Эта скважина, ныне покинутая, имеет глубину шесть тысяч двести футов. Самая глубокая скважина на этом участке уходит в землю на шесть тысяч футов. Теперь вы можете видеть, – он дотронулся до листка, где делал какие-то пометки, – какое показание мы получили, точнее, какое показание вы получили, Шелл. Что оно означает? Что внизу на глубине в три четверти мили, наибольшей, на которую велись в этом месте разработки, залегает значительное количество углеводородов.

– Вы говорите, что те, кто начинал вести разработки в этом месте, не стали бурить на достаточную глубину, верно?

– Не совсем. Они взяли свое – добрались до весьма прибыльной зоны и выкачивали столько, сколько хотели. Но за двадцать пять лет тот горизонт полностью истощился. Но они не знали, ни один живой человек, кроме меня, не знал и не знает, а теперь вот знаете еще и вы, Шелл Скотт, это то, что на три четверти мили вглубь от этого места есть еще один горизонт, еще один резервуар, полный нефти и газа. Причем газа столько, что его давления хватит, чтобы заставить нефть подыматься на поверхность без всякого насоса – она польется рекой, забьет фонтанами, стоит прикоснуться к этому месту. Я пока не проверил всего участка, но готов побиться об заклад, что под нами залегает не менее ста миллионов баррелей, и они только дожидаются, чтобы кто-нибудь пришел и взял их.

Он помолчал.

– Конечно, кто-нибудь, кто понимает, что здесь есть нефть.

Я только хлопал глазами. Некоторое время я только хлопал глазами.

Сто миллионов баррелей? Сто миллионов баррелей? И всего на глубине трех четвертей мили?

– Не точно трех четвертей мили, что составляло бы три тысячи девятьсот шестьдесят футов. Но примерно на сто шестьдесят футов меньше. Придется бурить что-то за пределами шести тысяч семисот футов глубины.

Я присвистнул.

– Помню, что первая скважина, которую вы проверили, та, где до сих пор работает насос, заставила стрелку сдвинуться только на двадцать делений. Здесь та же самая стрелка начала выделывать черт-те что и успокоилась, только когда перевалила за отметку «100». Конечно, я не думаю, что это означает нечто удивительное.

– Чтобы быть точным, скажу, что стрелка дошла до отметки в «сто двадцать шесть». И это на шкале, где максимум – «сто восемьдесят». А это означает много. Чем больше показания, тем богаче залежи, тем массивнее нефтеносный слой в этой точке. Это не говорит, правда, о размерах поля, о его границах, я должен еще проверить весь этот участок, снять сотни показаний, выявить, так сказать, его края и в их пределах определить разные глубины, толщу, концентрацию залежей углеводородов. И на основе этих данных рассчитать вероятные размеры залежей.

Он провел рукой по волосам и кое-где взъерошил их.

– Это, собственно, как рентген, только здесь вместо рентгеновских лучей вы используете сочетание ультразвуковой, резонансной и лазерной технологий. И получаете голограмму, двухмерную карту, которую можете воспроизвести. А двухмерную карту вы можете спроектировать в трехмерное пространство – вот вам и данные для анализа.

Я покачал головой, посмотрел на его замечательный прибор, который начинал мне казаться все менее и менее похожим на «дудлбаг».

– Этот маленький приборчик, должно быть, стоит несколько миллиардов, – сказал я.

– Пока что я получил за него шестьсот тысяч.

– Шестьсот тысяч долларов?

– А чего же еще? Не земляных же орехов. Если бы не последние достижения физики твердого тела, науки о молекулярном строении вещества, в микроминиатюризации, то, несомненно, все эти неоспоримые достижения должны приписываться исключительно гению Девина Моррейна, о котором мы услышим гораздо больше, когда этот маленький приборчик будет стоить в десять раз дороже и будет больше, чем мой дом.

Он снова посмотрел на часы, добавив:

– К которому мы сейчас устремимся как можно скорее.

– Может быть, не слишком быстро, а?

Дев понес свой прибор к автофургону. И здесь, прежде чем он уложил свое чудо на место и запер на замок, я бросил на прибор последний взгляд. И, признаюсь честно, довольно невзрачный «ящик» со шкалами и пластиковыми кружками, предстал передо мной как настоящий магносонантный холаселектор.

Когда Дев выбрался наружу, я сказал, оглядываясь на заброшенную скважину, где мы только что были:

– Сто миллионов баррелей, а? Настоящей нефти, которую можно продать не за земляные орехи, а за доллары. Повторите мне, что вы не валяли дурака и не шутили.

– Я прям как стрела, честен и известен выдающимися добродетелями.

– О\'кей, вам не надо лгать, чтобы убедить меня. А сколько мы теперь требуем за баррель нефти? Доллар? Два?

– Скажем, три с половиной, если нефть среднего качества. Но больше, если в ней низкое содержание серы – меньше примесей, поэтому она дороже. Но вы должны учитывать, что цены на нефть любого качества будут расти и расти.

– К чему я клоню, Дев... Вы ведь не пытаетесь разыграть меня? И уж простите, что у меня остались некоторые сомнения насчет вашей абсолютной правоты, искренности, мотивов и даже здравого смысла. И вот почему. Вы толкуете о трехстах пятидесяти миллионах долларов и сидите на этом коровьем пастбище, ожидая, когда первый попавшийся малый, который это унюхает, начнет здесь бурить и выкачивать вашу нефть.

– Блестяще. Сто миллионов баррелей по три доллара пятьдесят центов за баррель равно тремстам пятидесяти миллионам долларов. Неужели вы это сосчитали в уме, а?

– Считать деньги – мой дар. О\'кей, если нефть находится здесь и это не пустая болтовня, тогда почему вы сами...

– Почему? Похоже, что вы, – он щелкнул большим и указательным пальцами, – довольно славный малый...

И это было все.

Поэтому, когда он начал забираться за руль своего «CMG», я сказал:

– Так оно и есть. И я готов биться об заклад, что вы не преувеличиваете. Я еще подумал с минуту и добавил:

– Но у меня могут зародиться кое-какие мрачные подозрения, если я в вас ошибусь.

Когда я уселся на пассажирское место и защелкнул ремень безопасности, а мои ноги прочно уперлись в пол, Дев искоса посмотрел на меня.

– Минуту назад вы упомянули о мотивировке. Это, а также то, что вы заговорили о миллионах, навело меня на забавные размышления. Только вы и я знаем об этом поле, и если вы недостаточно порядочный, честный и благородный парень, то у вас есть то, что я называю отличным мотивом убить меня. Хотя это не обязательно.

– Рад, что вы об этом подумали, – сказал я. – Серьезно, я не могу придумать более смешной причины для убийства, чем триста пятьдесят миллионов долларов.

– А я могу. Четыреста миллионов. Или несколько миллиардов.

– Ха-ха. Но я тоже размышлял, Дев, пока вы занимались тем же самым. Я не мог не задуматься вот о чем. Что, если бы я, кипя коварством и алчностью, тюкнул бы вас по голове, потом превратил все свое земное имущество в наличность, закупил оборудование и просверлил бы здесь дырку глубиной более шести тысяч семисот футов. И там, на дне, набрел бы на большое поле люцерны?

– Чего?

– Не важно. Вся эта нефть действует мне на нервы. Поехали.

Нет нужды говорить, что менее чем через полсекунды после того, как я это предложил, мы тронулись.

Глава 17

Путешествие назад оказалось легче. Я ни разу не зажмурил глаза, и мы даже смогли долго поддерживать разговор.

Основная часть этого разговора была о нефти, холаселекторе Моррейна и обо всякой всячине, касавшейся моей работы. Но, приближаясь к дому, Дев отпустил пару замечаний об «аспектах» и другой астрологической специфике, и я сказал:

– Это верно, что вы с Сайнарой Лэйн добрые друзья?

– Конечно. Она душка, замечательная девушка и замечательный астролог, лучший из всех, кого я знаю.

– Похоже, что вы знаете многих.

– Нескольких.

– И вы падки на это, да?

Он не отрывал взгляда от дороги, но я увидел, что он улыбается.

– Почему бы и нет? Факт заключается в том, что несколько лет назад я считал это все чушью, что и решил доказать Сайнаре. Это отняло у меня год, но я узнал об астрологии достаточно, чтобы понять, что не могу этого доказать.

– Не можете доказать, что это фальшивка, да? Это странно.

– Не так уж странно. Многие из действительно компетентных и хорошо известных профессиональных астрологов начинали с того же. Изучали астрологию, чтобы ее разоблачить – мол, это лженаука или искусство, основанное на жульничестве. И всегда оказывалось, что сеанс разоблачения не состоится.

– Это странно...

– Вы на это не купитесь, да?

– Я и гроша за это не дам.

– Но вы ведь сами не изучали астрологию?

– Черт возьми, нет, конечно!

– Это знаменательно.

– То есть?

– Большинство так называемых ученых высокомерно поносят астрологию, называют ее шарлатанством и даже хуже. Особенно этим грешат астрономы, они не слышали даже, что их собственная наука выросла из астрологии, и знают о ней не больше, чем вы. А может быть, и меньше. По крайней мере вы недавно получили о ней некоторое представление.

– Думаю, получил. От... – Я умолк и посмотрел на Моррейна. – Да, но как вы об этом узнали? Мы с вами впервые встретились час назад, а раньше обо мне вы наверняка никогда не слышали.

– Каюсь, никогда не слышат о вас, только за полчаса до нашей встречи узнал о вашем существовании. Трудно в это поверить, но, хотя я никогда прежде не слышал о Шелле Скотте, моя жизнь не казалась мне пустой.

– Значит, только за полчаса до нашей встречи?

– Именно так. После того как поговорил со своим другом Джиппи Уилфером, который чувствовал себя настолько хорошо, что намекнул, будто и вы не так уж плохи. А Одри Уилфер, краснея, призналась мне, что поцеловала вас куда-то рядом с ухом. Которым вы, несомненно, намеревались соблазнить ее. Я пространно побеседовал еще и с прекрасной Сайнарой.

– В больнице? Сайнара была там?

– Нет, она позвонила, чтобы поговорить с Джиппи. Специально, чтобы успокоить его и уверить, что она изучила его гороскоп и убедилась, что худшие из его проблем уже решены и что он может брести вперед рука об руку с Одри по дороге в Юм-Юм, усыпанной лимонными леденцами.

– Она так и сказала?

– Едва ли. Это моя интерпретация, предназначенная для неверующих и непосвященных. Но если желаете, могу это изложить в научной форме, сказать о Скорпионе и Солнце в восьмом доме и в числе троицы с его пятым домом, и с Юпитером в знаке Рака, и что, пока Юпитер переходит в знак Рыб, тогда и происходит восхождение Джиппи, в котором он объединяется с движущимся Солнцем и Юпитером, стоящим на его пути к ориентированному на прибыль второму дому, в то время как Сатурн наконец...

– В Юм-Юм, это хорошо. Сайнара говорила что-нибудь обо мне?

Он посмотрел в мою сторону с кривой ухмылкой на своем загорелом лице.

– Она сказала, что вы, вероятно, спросите об этом.

– Черт возьми, она не может знать, что я собирался спросить у человека, которого еще даже не видел...

– Конечно нет. Кто сказал, что может? Я так понял, что гут сработала интуиция. У нее было кое-что сказать и о вас, и это ужасные веши, поверьте, но она осторожно намекнула, что вы, возможно, не совсем еще пропащий...

– Она позвонила в больницу как раз в те минуты, когда состоялся ваш краткий визит туда? Интересное... совпадение.

– Вовсе нет. Это было спланировано. Просто еще один ход в хитроумной игре, в которую она и я решили сыграть, чтобы ввести вас в заблуждение, украсть восемьдесят два доллара у Джиппи и свергнуть правительство.

– Сайнара должна была приехать и все разболтать.

– Она упомянула, что вы весьма подозрительный тип, но, откровенно говоря, производите впечатление сильной личности. Это, вне всякого сомнения, объясняется вашей постоянной близостью к разным низким особям, которые пытаются низвести вас до своего уровня, и с этой точки и начинается ваше падение. Тем не менее, Шелл, я думаю, что это хорошее дело...

– Она болтушка, сплетница, она...

– Или по крайней мере не безнадежное, так как вам не удалось заподозрить нас, невинных, а вас ведь могли ввести в заблуждение виновные.

Последние несколько минут, когда мы уже оказались на Гранит-Ледж-роуд, я заметил, что Дев сбавил скорость. Он повернул направо, поехал по крутой дорожке, поднимавшейся к его дому.

– Интересно, что делает эта, как-там-ее-звать? – спросил он небрежно.

– Вы имеете в виду прекрасную Лидию? Думаю, красит свой нос в синий цвет.

– Это представляется мне вполне логичным, – сказал он, останавливаясь и выключая мотор.

Прежде чем открыть дверцу машины, я произнес:

– Мы заговорили о Джиппи, и я вдруг вспомнил, что он сказал мне вчера. О вас. Вы не находили затонувшего корабля или чего-нибудь в этом роде? В Персидском заливе.

– Да, только это было давно, около трех месяцев назад. Этот корабль, а точнее, и не корабль вовсе, а просто большая лодка, по-видимому, пошел ко дну в водах Абу-Даби пару столетий назад. Группа мужчин, назовем их энтузиастами, которые все еще приходят в экстаз при мысли о сокровищах, решила, что эта посудина должна была перевозить их из Бандар-и-Ленги через запив на побережье Ирана. – Он улыбнулся своей яркой кривоватой улыбкой. – Тогда Иран назывался Персией, что для моих ушей звучит более привлекательно... Так вот, они раскопали в каких-то архивах сведения о судне и пришли в раж, были полны нетерпения найти этот потерпевший крушение корабль. Поэтому связались со мной. Я полетел туда посмотреть, могу ли я найти это место.

– Как они узнали о вас? И эта ваша штука, этот ваш холаселектор... он действует и тогда, когда надо найти что-нибудь, кроме нефти? Впрочем, по-видимому, действует.

Он кивнул, одна его рука все еще лежала на руле.

– Не знаю, как они разузнали обо мне, право, не знаю. Но достаточно того, что они решили меня нанять. Они согласились оплатить, мои расходы плюс часть сокровищ, которые мы должны были найти. А это много легче – искать затонувший корабль моим холаселектором, чем определять залегание нефтеносных пластов. В конце концов, если он там есть, то он торчит, как больной большой палец. Кроме того, там ведь больше нет ничего сделанного человеческими руками, только скалы и морское дно. Ну, мы и нашли его на второй день. Это был вопрос правильного выбора территории для поисков.

– Значит, вы действительно его нашли?

– Почему вы так недоверчивы? Черт возьми, да, мы его нашли, я его нашел. Там кое-что было на борту, кое-какие ценности, но немного. Через год я смогу получить пять – десять тысяч за эту работу, но дело не в них. Это было интересно, вот что самое главное.

– Вы там околачивались достаточно долго, чтобы эти парни могли спуститься вниз и посмотреть на затонувший корабль, да?

– Да, я видел первую пару ныряльщиков, но операция по подъему займет немало времени. Я там остался еще на неделю, и это оказались такие славные и памятные семь дней. Приятель, это была лучшая часть путешествия – провести неделю с...

Внезапно он осекся, и воцарилось тяжкое молчание. Потом он снова заговорил.

– Я провел эту неделю в Аздраке, точнее, поблизости от Аздрака. Огромная страна, совсем не похожая на Штаты, совсем другая.

– Мне кажется, Джиппи также упоминал какой-то дворец.

– Пойдем в дом, Шелл. О\'кей?

Он вышел из машины. Я открыл дверцу со своей стороны, подождал немного, пока он вытащит свой прибор. Осторожно ступая, прижимая свой «черный ящик» к груди, Дев направился к дому. Я пристроился рядом.

– Дев, меня интересует скважина Уилфера...

Это было последнее слово, которое я произнес, а произнести следующего я уже не успел, потому что раздались выстрелы.

Именно тогда, между этим словом и тем, что должно было последовать. Я определил, что это были выстрелы из винтовки и с не очень дальнего расстояния, менее чем со ста ярдов. Они были громкими, одинаковой силы и звучали отвратительно, будто переламывались сухие кости.

Эта история могла оказаться совсем иной, если бы очередность выстрелов была лучше рассчитана, а целились бы точнее. Но этого, к счастью, не случилось. Сначала прозвучал один выстрел, потом наступила пауза в две или три секунды, затем следующий выстрел, опять такая же пауза, потом сразу три подряд, они последовали друг за другом слишком быстро, как если бы стрелявший вдруг понял, что промазал и старался наверстать упущенное. Мерзавец, должно быть, увидел, что мы продолжаем идти. Потому что мы торопились, чертовски торопились, во всяком случае я.

Через одну долю секунды после первого выстрела я подпрыгнул и оказался высоко в воздухе, а потом сделал еще один прыжок и уже сверху слышал остальные выстрелы и то, как пули ударялись об асфальт где-то поблизости от моих ног и рикошетом отлетали со звоном – дзин.

Но Дев, этот идиот, был все еще на приличном расстоянии от того места, где после двух прыжков оказался я. Он согнулся, обнимая свой тяжелый «черный ящик», и двигался быстро, но ноги ставил бережно и осторожно. Его движения замедлял этот чертов прибор.

Я же считал, что это как раз тот момент, когда скорость – самое главное. Поэтому и шлепнулся на асфальт, повернулся, сделал еще один прыжок, но на этот раз в направлении слабоумного Девина Моррейна.

Его взгляд не отрывался от чего-то впереди, по-видимому, там было что-то важное, и он торопливо приближался к нему, как большой хромой краб, глаза его напряженно всматривались во что-то, а во что, я не имел ни малейшего представления.

Я находился на расстоянии добрых десяти футов от Моррейна, когда, бросив торопливый взгляд в то место, которое приковало к себе внимание Моррейна, я убедился, что там не было ничего, кроме скалы. Большой скалы, а точнее, огромного-преогромного валуна, но другого там ничего не было.

Я сказал себе: единственное, чего хочет этот странный малый, – добраться до валуна и спрятать за ним свой «черный ящик», чтобы обезопасить от всех летающих вокруг пуль. Но это было совершенно бессмысленно.

Я уже упоминал, что был в десяти футах от него, когда все это пришло мне в голову, вот я и прыгнул, чтобы заставить этого кретина опуститься вниз и тем самым спасти от пуль. Я заорал:

– Брось эту чертову штуку, ты, псих, и ложись!

Таким образом я в какой-то степени привлек его внимание. Совсем капельку внимания. Я почти добился цели, толкнув его плечом и заставляя опуститься, когда заметил, что голова Моррейна повернута ко мне и, хотя его ноги все еще продолжали свои шаркающие движения, правая рука оказалась вытянутой в мою сторону. Я это осознал, потому что он ударил меня раскрытой ладонью прямо по лбу, в самую середину.

«Это чертовски странно», – подумал я.

Случившееся со мной чрезвычайно походило на весьма распространенную ситуацию в регби, когда овладевший мячом толкает приблизившегося противника вытянутой рукой в лоб и несется к воротам.

Не исключено, что, кроме гоночных автомобилей, Моррейн попробовал себя еще и в других видах спорта и что он провел веселенький сезон в Лос-Анджелесе. Держа в объятиях свой «ящик», он продолжал двигаться к скале, но то, что случилось со мной, обычно не случалось с профессиональными игроками. А произошло это отчасти оттого, что толчок в голову оказался для меня полной неожиданностью. Уж чего-чего, а этого в такой ситуации я от Моррейна никак не ожидал. Чуть позже я снова оказался рядом с ним, и я хотел использовать эту возможность, чтобы сбить его с ног и, если повезет, спасти его жизнь. И вот пожалуйста – удар – и я оказался опять на расстоянии двадцати или тридцати футов от него! Сначала покатился, потом приземлился и, наконец, замер – мой подбородок уперся в асфальт дорожки.

– Эй!

Я так понял, что окрик принадлежал Деву Моррейну, к которому в тот момент я не испытывал большой теплоты. Я помнил только, что кто-то в нас стрелял, но теперь, казалось, опасность потеряла значительную часть своей актуальности. Кроме того, у меня было такое ощущение, что это случилось давным-давно. Поэтому я осторожно поднял голову, покрутил ею, осматриваясь и отыскивая Моррейна.

Да, это кричал он. Он все-таки сумел добраться до скалы. «Черный ящик» стоял на асфальте у ее основания.

– Эй!

– Ах, заткнись ты!

– Шелл, с тобой все в порядке?

– Теперь ты меня спрашиваешь. Где ты был, когда я в тебе нуждался?

– Что, черт возьми, случилось? Тебя задело? Я имею в виду пулей?

– Нет, это была не пуля.

И тогда я понял, что если этот стрелок все еще находится где-то поблизости и по-прежнему мечтает меня пристрелить, то на этот раз сделать это ему было бы легче, потому что я больше не был движущейся мишенью. Значит, его уже поблизости не было. Почти наверняка. Я поднялся и заковылял к Моррейну. Ничего из ряда вон выходящего не случилось, если не считать того, что я, возможно, отшиб себе копчик.

Дев серьезно смотрел на меня.

– Все в порядке?

– Думаю, зашиб копчик.

– Боже, кто-то стрелял в нас!

– Но в остальном я чувствую себя прекрасно. Кроме... подбородка, который я тоже сильно ушиб, а также кожи на руках...

– Но кто-то же стрелял в вас или в меня? Кому, черт возьми, понадобилось в нас стрелять?

– А также и ног, и грудной клетки, и... Боюсь проверять все остальное. Кому понадобилось в нас стрелять? Черт бы меня побрал, если я знаю. Но это хороший вопрос.

Да, это был хороший вопрос. Задать-то его было легко. Труднее было получить хороший ответ.

Когда мы двинулись к дому, я спросил Дева, что он, черт возьми, думает о своем поведении, когда он шел на цыпочках, будто гулял среди тюльпанов, а вокруг свистели пули. Он сказал, что вообще-то его холаселектор очень неприхотлив, но в нем есть тонкая ртутная пленка, своего рода сердце основного его компонента, называемого «мультифазовым виброном», и что малейший толчок способен ее погубить.

Такое объяснение не вполне меня удовлетворило. Может быть, потому, что я не имел ни малейшего представления о том, что такое «мультифазовый виброн». И я не мог не подумать, а имеет ли об этом представление кто-нибудь еще.

В доме я тотчас же подошел к телефону, но Дев отобрал у меня трубку.

– Я так понимаю, что вы собираетесь позвонить в полицию, – начал он. – Забудьте об этом.

– Но, Дев, есть все основания полагать, что парень собирался убить именно вас. Если бы меня – такое бы произошло поблизости от моего дома. Но ведь это-то ваш дом.

– Забудьте об этом, Шелл.

То же самое, что и раньше. То же самое! Все вернулось на круги своя. За небольшим исключением: если я хочу сообщить в полицию, что кто-то стрелял в меня, то все нормально, сказал Дев. Все о\'кей. Но он решительно не хотел, чтобы я впутывал в это дело его. Я не стал спорить.

Мы сидели и говорили о том, что же случилось. Совсем недолго, минут пять – не больше. И две из них были потеряны, потому что вскоре в комнату ввалилась Петрушка, естественно, с голым задом, впрочем, все остальное было тоже голым, и начала веселый импровизированный танец. Но Дев послал ее. Не куда-нибудь подальше, а только из гостиной.

Мы не пришли ни к какому заключению, не решили даже, кому были адресованы выстрелы: мне или Моррейну. Или, возможно, нам обоим. После краткого совещания мы отложили этот вопрос, так сказать, оставили его томиться на маленьком огне.

Дев все больше становился похож на человека, готового впасть в прострацию, а у меня появилось желание попасть домой. Поэтому через пять минут я пожал Деву руку, прокричал Петрушке слова прощания и с большими предосторожностями, поглядывая вокруг, довольно резво впрыгнул в свой «кадиллак» и двинулся к отелю «Спартанец».

К половине третьего я был дома, в своих трехкомнатных апартаментах с ванной. Освежился под душем, переоделся, водрузил моментально зажаренный тонкий нью-йоркский бифштекс на кусок тоста и принялся жевать, усевшись на скамеечку перед двумя аквариумами.

Я все еще сидел и смотрел на рыбок, когда мой телефон зазвонил, и Эдди, дневной портье, сидящий внизу за конторкой, сказал мне своим тихим голосом:

– Шелл, тут внизу какой-то мрачный субъект...

Глава 18

Лежа на спине в центре улицы Норт-Россмор, я слышал завывание мотора и пронзительный визг шин, когда машина резко поддала газа и помчалась прочь. Унося, вне всякого сомнения, сукина сына, подстрелившего меня.

Он стрелял дважды. Но я не знал, насколько серьезно ранен... Осторожно ощупывая свое тело, с опаской двигаясь, я проверил себя всего и наконец выпрямился. Сидя посреди улицы на своей и без того совсем недавно отшибленной заднице, я решил, что это недавнее физическое оскорбление имело целью остановить меня. Конечно, помешать мне могут. Но остановить – дудки!

Одна из этих пуль, первая, вскользь задела левую лодыжку, вторая, выпущенная, вероятно, когда я уже падал, просвистела между моей грудной клеткой и левой рукой. Рука кровоточила, кровь шла и из лодыжки – там была сорвана кожа, – но кости, слава Богу, были целы. Голова у меня разрывалась от боли, но дырок в ней не было, и я чувствовал, что мне повезло уже потому, что я жив.

Я поднялся, стараясь поменьше опираться на левую ногу. Было такое ощущение, будто я ступаю по раскаленным углям, но идти я мог, а гримасы, сопровождающие каждый мой шаг, значения не имели.

Поднявшись на ноги, я взглянул на отель – и там, у открытых дверей увидал Шейха Файзули. Весь в черном, он стоял, расставив ноги, с руками, скрещенными на груди, и даже отсюда я мог любоваться игрой яркого света на его орлином носу. Уж не отражался ли этот свет от лезвия острой кривой сабли?

В этот момент он стал спускаться по ступеням пружинистой походкой, как человек, командующий парадом, и остановился на тротуаре, ожидая меня. Я довольно бодро дохромал до него.

Пронзая меня взглядом черных, горячих, как ночные ветры пустыни, глаз, Файзули спокойно сказал:

– В последние минуты меня посетило опасение, что вы будете не в состоянии найти мой гарем.

– Я скажу вам, Шейх, сэр, что вы можете сделать с этим вашим незаконно приобретенным гаремом. Там ведь шесть жен, да? По одной на каждый случай...

– Шелл, шутки в сторону. Право же, я действительно испугался за вас. Но нам не стоит об этом говорить, верно?

Что-то в его тоне убедило меня, что он действительно так думает, или я просто хотел поверить в его искренность. Как бы то ни было, я произнес:

– Да, конечно, это верно. Приятель, я хочу поскорее выбраться с этой чертовой улицы, она кишмя кишит убийцами.

– Даже в Аздраке не так гибельно, пугающе и опасно, как в этом городе безумия, – промолвил он.

– Аздрак, – сказал я, – Аздрак...

«Интересно, что у меня с этим связано? Ах да! Дев ведь сказал, что провел там свою лучшую неделю – в Аздраке».

Я переместил вес на правую ногу и сделал попытку пошевелить своей пылающей лодыжкой.

– Если вы заглянете в мой номер, Шейх Файзули, мне кажется, у нас найдется, что обсудить.

Но сначала я был профессионально забинтован и заштопан Полом Энсоном, моим другом и соседом, постояльцем 208-го номера, через две двери от холла. Затем я вернулся на огромный шоколадного цвета диван в моей гостиной, переодевшись за этот утомительный день в третий раз, и продолжил свою беседу с Шейхом.

– Вам не кажется, Шейх, что это как-то связано: «охота» за вашим исчезнувшим гаремом и мгновенно за этим последовавшая попытка подстрелить меня? Причем дважды? Возможно, вы теперь поймете, почему я не горю желанием искать гаремы.

– Это верно, это я все предвидел. Я же сказал, что покопаюсь в вашей проблеме. И поскольку я это сказал, то попытаюсь сделать. Но только если вы расскажете мне об этой истории побольше.

– \"Неладно что-то в датском королевстве\", Шейх, я это знаю, и вам лучше поверить, а эту фразу, готов побиться об заклад на мешок мексиканских бобов, вы подцепили от Девина Моррейна.

На это мое замечание Шейх ответствовал:

– Да, эта фраза усладила мой слух, когда я впервые услышал ее из уст Девина Моррейна. Но что там за нелады в датском королевстве?