Я знал, что означает это «Ой!».

Лиссу опять осенило. На этот раз к ней пришло истинное вдохновение. И одним расчетливым движением ей удалось окончательно и бесповоротно сменить тему.

Я увидел, как пушистое белое полотенце упало на пол. Один раз это произошло случайно и дважды — преднамеренно. А может быть, закралось у меня подозрение, все три раза были преднамеренными. Как бы там ни было, Булл Харпер знал, когда нужно прекратить спор.

— Лисса, де-е-етка, — заливался он.

— Булл!

— Лисса!

Снова раздались тяжелые шаги, сдавленное сопение, стоны и «Булл!» и «Лисса!», стук и скрип. Огромная сабля пролетела через комнату и плюхнулась на ковер. И еще кое-что. «О нет, только не это!» — взвыл мой внутренний голос. Но в последнее время я постоянно ошибался.

Ну ладно, сказал я себе, подумаем обо всем еще раз. Обмозгуем это дело с самого начала. Наверняка уже есть несколько зацепок, которые только и ждут, чтобы я за них ухватился и расставил все по местам, и, может быть, их будет достаточно, чтобы решить головоломку. В любом случае мне больше нечем было заняться под кроватью.

Я прочертил условную черту на ковре прямо под носом и наблюдал, как капли пота скатываются с моего лица на линию. Наверное, я никогда не сумею повторить этот трюк.

— Булл, — прозвучал голос Лиссы — я очень хорошо ее слышал, — уже почти двенадцать. Мне нужно подготовиться к церемонии.

— Через минуту.

Да, подумал я, уже почти двенадцать. Но, глянув на часы, я с удивлением обнаружил, что еще только 11.54. Осталось шесть минут. Через шесть минут мой кошелек недосчитается девяти тысяч девятисот долларов. На самом деле я никогда и не надеялся получить все десять штук целиком. Я же не сумасшедший.

Наверное, мне следует быть более… о, более ортодоксальным. Несгибаемым. Работать не покладая рук до первых лучей восхода, ходить с выражением жестокой боли на лице. Вот как сейчас, например. Но это уже буду не я, а если я потеряю самого себя, кто же тогда останется?

Это умозаключение оказалось слишком сложным для меня, в чем не было ничего удивительного — у меня в голове сейчас все смешалось. Я знал только, что это не мое, — я буду действовать по-другому. Нет, лучше я буду лежать под кроватью, чертыхаясь себе под нос и истекая потом. Вот это — мое.

Осталось шесть минут. Теперь уже пять. Что-то… Что-то шевельнулось в моем мозгу при мысли о времени, о чем-то, что должно произойти около полудня. Эта засевшая в мозгу заноза подсознательно тревожила меня, но я не мог понять, чем вызвано мое беспокойство.

Ладно, надо стремительно прокрутить ситуацию еще раз, сказал я себе.

Что нам известно о Джин Джакс? Сразу после приезда она разговаривала с Ормандом Монако — если исходить из того, что он не лгал мне, что вполне вероятно, и заметила Нейру Вэйл и Джерри; позже она спрашивала девушек о Нейре Вэйл и Сар-дисе и к концу дня ограничила свой интерес, как мне удалось выяснить, одним Сардисом, Эфримом Сардисом. В конце концов она добралась до Булла Харпера и попросила его устроить ей встречу с мистером Сардисом — и, судя по тому, что Лисса вытянула из Булла, эта встреча состоялась вчера днем в полчетвертого. Я не мог знать, что там произошло, хотя кое-какие мысли на этот счет у меня имелись.

Сардиса застрелили около четырех часов тридцати минут — во всяком случае, в это время поступил звонок в полицию с сообщением о выстреле; 4.28, насколько я помню.

Главными подозреваемыми были Орманд Монако, Джерри Вэйл, Уоррен Фелпс и Булл Харпер, если только Джин и Сардиса не убил какой-нибудь человек со стороны. Булла можно сразу исключить. Он никого не убивал. Только не при помощи пистолета. Во-первых, я верю, что он вчера встретился с Лиссой вскоре после полчетвертого и уж точно до того, как поступило сообщение о выстреле; далее, если бы это Булл убегал по Мшистой горе, я бы непременно обратил внимание на его рост и комплекцию. Нет, это точно не Булл.

Значит, остаются Джерри, Орманд и Уоррен. И может быть, сама Нейра Вэйл, хотя это маловероятно. Нужно поговорить с Нейрой при первой возможности.

Вернемся к Джин — с нее все началось.

Она была замужем и в «Хане» увидела мужа, с которым давно не живет. По словам Фелпса, тот бросил ее, слинял, прихватив ее деньги. По словам же Мисти, Джин утверждала, что они просто не живут вместе.

Мисти… Опять что-то шевельнулось в подкорке. И беспокойство стало нарастать.

Почему, что, когда? Надо сосредоточиться. Я вспомнил свой первый «допрос» Мисти вчера вечером. А потом мы разыграли повторный «допрос» в присутствии Орманда Монако и Джерри Вэйла…

И вдруг, как маленький, юркий червячок, в мои извилины вползла одна реальная мыслишка: «Если бы убийцей оказался Вэйл или Монако и услышал, как Мисти отвечает на мои вопросы во время этого псевдодопроса…»

Я почти понял.

Рявкнуть бы, чтобы эти люди, наконец, заткнулись. Ну разве можно сосредоточиться в такой обстановке? Я посмотрел на часы. Без четырех минут двенадцать. Очень скоро все как один соберутся у входа в отель на грандиозную, потрясающую, полную великого достоинства церемонию, на которой будут произносить речи и перережут ленточку. Долгожданное открытие сказочного «Кублай-хана». Политики и знаменитости будут говорить речи и фотографироваться под музыку. Может быть, даже губернатор штата согласится сказать несколько тысяч слов. Да, зрелище предполагается впечатляющим. И все придут туда. Кроме Булла. И Лиссы. И меня, разумеется.

Итак, вернемся к Вэйлу и Монако. Хорошо, допустим, один из них убийца — и напал на меня, попытался лишить жизни прошлой ночью. Были ли у этого человека какие-нибудь причины, мотивы для убийства Мисти? И если были, то почему он не попытался убрать ее той же ночью? Если мой ход рассуждений верен, так и должно было случиться. Только… Ну конечно. Ведь прошлую ночь Мисти провела со мной.

Я уже не мог не думать о Мисти. Мое беспокойство все нарастало, по спине пополз противный холодок. Я все еще не знал почему, но понимал: раз меня охватывает страх, значит, для этого есть причина. Она сидит где-то глубоко в подсознании, а может быть, отошла на задний план из-за событий последних минут; но эта причина существует, и она реальна.

Одну секунду. Попробуем зайти с другой стороны. Предположим, только предположим, что существует какое-то лицо, у которого есть причина и есть мотив убить не только меня, но и Мисти тоже. Кем бы могло быть это лицо и почему ему необходимо избавиться от нас обоих? Я почти нашел ответ и тут же подумал о другом.

Прошлая ночь как нельзя лучше подходила для убийства Мисти Ломбард — если бы не я. Темнота, и никого вокруг. И тут вползла еще одна мыслишка, на этот раз в виде мерзкого червяка: «Совсем необязательно, чтобы было темно».

В мозгу завертелась дюжина разнообразных предположений. У меня вдруг похолодело внутри. Казалось, пот на моем теле превратился в маленькие льдинки. Я перестал дышать. Страх за Мисти комком застрял в горле. Я знал. Я не просто знал, я был уверен: это происходит сейчас. Если она еще жива, значит, это происходит в эту минуту.

Последняя мысль молнией озарила мозг: «Необязательно, чтобы было темно. Главное, чтобы никого не оказалось поблизости. Время, когда все гости и почти вся обслуга собрались у входа в „Кублай-хан“. Время, когда кто-то собирался зайти за Мисти к ней в номер, около двенадцати».

То есть прямо сейчас.

Глава 19

Я уставился на секундную стрелку своих часов.

Я даже не понимал, который сейчас час, я только видел, как эта маленькая стрелка движется — быстро, слишком быстро и неумолимо, словно сама смерть.

Я уже готов был выскочить из-под кровати, но вовремя одумался.

Сейчас дорога была каждая секунда, от одной секунды зависело, сможет Мисти сделать еще один вздох или нет. Мог ли я рисковать?..

Я потряс головой. У меня в мозгах образовался лихорадочный коктейль, и я не мог найти верное решение. И немедленное. Если я сейчас все испорчу, то не успею добраться до Мисти. Наверняка еще есть время, возможно самая малость, и я должен перестать думать о нем, отбросить в сторону свой страх и сделать все правильно — и в нужный момент.

Подумай об этой секунде и о следующих. Итак, я должен выскочить за дверь и пробежать через весь отель к номеру Мисти. Я подполз к самому краю кровати. И увидел свои проклятые брюки, свисающие с гладильной доски. Черт с ними.

Я не могу их взять, у меня нет времени даже на это. Если Булл меня засечет, у меня будут крупные неприятности. Ага, мне снова пришла в голову та же самая мысль, которая немного притормозила меня мгновение назад. И это хорошо. Потому что, если Булл все-таки меня засечет, он немедленно загорится желанием свернуть мне шею. И даже если я по счастливой случайности останусь в живых, мне его ни за что не образумить. У меня не будет никакой возможности что-нибудь ему объяснить.

Слава богу, я не поддался первому импульсу и не выскочил с громким шумом, что наверняка повысило бы содержание адреналина в крови у Булла, которого у него и так — в этом я нисколько не сомневался — было более чем достаточно. Нет, я обязан вести себя крайне осторожно, двигаться бесшумно, пусть даже поначалу до боли медленно, но я должен как можно ближе подобраться к двери, и только тогда я смогу прорваться.

Поэтому я, как одинокий партизан, крадущийся в тылу врага, осторожно выдвинулся из-под кровати. Я прополз еще один фут и неправдоподобно медленно, не дыша встал на колени. И тут мое колено хрустнуло.

Ну, сейчас начнется, черт побери.

И сразу после громкого щелчка раздался странный клокочущий звук, словно закуддыкала индюшка, которую ударили бамбуковой палкой.

Я не оглядывался назад. Мне совсем не хотелось оглядываться. Какого дьявола, нельзя же всегда делать только то, что ты хочешь. Я оглянулся.

Невероятно, странный индюшачий клекот исходил не от Булла Харпера. Он меня еще даже не углядел и не соображал, что происходит. Собственно, это и не имело особого значения, потому что его большая голова уже пришла в движение, и очень скоро, сейчас, он должен был увидеть меня.

А звук исходил от Лиссы, которая, увидев меня в столь нелепой позе, впала в безумное веселье. Или совершенно неуместную радость. Во всяком случае, она давилась от смеха. Пока, правда, еще не хохотала во весь голос, однако безуспешно пыталась сдержать приступ внезапного смешливого слабоумия.

Она стиснула зубы, потом ее рот приоткрылся, как будто его разжала неведомая сила, и она пропищала: «И-и-и-и, у-и-и-и, у-и-и-и». В любое другое время я бы сказал, что этот звук напоминает мне писк крошечной птички, разговаривающей со своей подружкой. Наконец она захлебнулась или подавилась своим писком, как грубо придушенный попугай.

То, что было недавно между нами, больше никогда не повторится. От понимания этого мне стало грустно. Хотя сейчас было не до веселых мыслей. Да у меня не было времени и для грустных мыслей.

Потому что свирепый большой Булл наконец повернул свою огромную башку и, широко открыв обезумевшие от изумления глаза, уставился прямо на меня.

Этого не выразить словами.

Этого не передать музыкой.

Даже десять тысяч сенаторов не смогли бы произнести об этом связную речь. Даже великие композиторы, сочиняющие симфонии, и сумасшедшие, выбивающие ритм на литаврах, были бы бессильны сыграть это.

Я не могу, да и не пытаюсь описать Булла Харпера и загадочное выражение его лица в тот момент, потому что частично он и сам находился уже в четвертом измерении. Но если вы когда-нибудь видели человека, в голову которого въехал грузовик, вы можете немного представить, как выглядели его глаза, в которых плясали и лопались маленькие электрические искры.

Он зачарованно смотрел на меня, склонив голову набок, поэтому видел меня, надо полагать, вверх тормашками, и на его блестящей черной физиономии отражалось самое невероятное и незабываемое выражение, какое только можно себе вообразить. Оно представляло собой причудливую смесь отвергаемой истины, постепенно перерастающей в неосознанное понимание, в сочетании с всепоглощающей скорбью и неприкрытым отчаянием.

Казалось, он получил травму — я очень надеялся, что она необратима; мои нервы тоже были оголены, я чувствовал себя как ощипанный рождественский гусь и не мог сдвинуться с места. Оцепенел. Я хотел пошевелиться. Я знал, что должен — по ряду причин, но не мог вспомнить ни одной из них.

Поэтому я досмотрел развернувшееся мгновенное действо до конца.

Сначала он просто застыл на месте. Натянутый, как струна. Ошарашенный. Неподвижный. Совершенно отупевший. Потом он шевельнулся — чуть-чуть. Постепенно выражение его неописуемой физиономии стало меняться. Глаза превратились в щелочки; сузились; зажмурились. Челюсть отвисла. Я инстинктом хищника, попавшего в западню, сразу поймал то мгновение, когда он понял, уверился наверняка, что и как: что здесь происходило; что это за мерзкое существо с безумными глазами, которое застыло раскорякой на ковре; как я оказался в такой нелепой позе; как мои шикарные брюки попали на гладильную доску Лиссы. В момент осознания истины его глаза стали пустыми и грустными, как кофейник, из которого вылили остатки кофейной гущи.

Но это было только начало его возвращения в реальность.

Оно продолжалось целую вечность.

Время стало таким же тягучим (физики меня поймут), как в тот момент, когда меня ударили по голове. Я снова находился в том странном мире, куда всегда отправляюсь в минуты смертельной опасности. И из этого почти застывшего мира я наблюдал, как губы Булла, его глаза, ноздри, зубы, волосы, брови, подбородок и все остальные чести могучего тарана постепенно меняются, превращаясь в гримасу убийственного гнева, рвущегося наружу, и пока еще молчаливого проклятия. Казалось, миновали миллиарды лет и на его перекошенном лице промелькнула вся эволюция мира. Здесь, на моих глазах, родилась и умерла история — землетрясение, шторм, пожар, наводнение и бог знает какие еще катаклизмы.

Господи, надо что-то предпринимать.

— Булл, — как можно дружелюбнее произнес я, — не делай поспешных выводов.

Вытянув губы в трубочку, он просвистел: «Ш-ш-ш-ш», словно штормовой ветер с мыса Хаттерас.

— Булл, — снова попробовал я, — это не то, что ты себе представляешь. Совсем не то. Ты… ты думаешь? Булл… ты меня слышишь?

— Ш-ш-ш-ш-ш…

— Ты меня понимаешь? Я ничего не сделал. Совсем ничего. У меня не было времени…

— Ш-Ш-Ш-Ш-Ш…

Все громче и громче. Теперь он шипел, как газ, выходящий из дирижабля.

— Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш…

Интересно, что он пытается сказать? Шелуха? Нет, вряд ли. Но и не Шерлок Холмс, готов поспорить на миллион.

— Ш-Ш-Ш-Е-Е-Е-Л-Л-Л…

Вот оно!

— СКОТТ!

Ну наконец-то. Вместе с этими словами Буллу удалось сбросить оцепенение. Он вдруг стал дико, ужасающе, реактивно активен. В следующую секунду он взметнулся ввысь, словно преодолев земное притяжение, и полетел по воздуху, готовый обрушиться на меня, как стадо слонов. Это было… Надеюсь, я больше никогда ничего подобного не увижу.

До сих пор все было крайне нелепо и неприятно; но это не шло ни в какое сравнение с тем, что я видел сейчас, — Булл Харпер, распростертый, как гигантский кондор, в атмосфере, со сжатыми кулаками, с оскаленным ртом и извергающими пламя глазами.

Мир не видел более жуткого зрелища со времен извержения Кракатау и трагедии Атлантиды. Никогда еще на море и на суше или — как, например, Булл — в воздухе человечество не лицезрело столь ужасающее переплетение стремительной ярости, адской надвигающейся муки, шока, ужаса, сексуальной привлекательности, оглушающего оцепенения и смертоносной неудержимой энергии. От всего этого стекленеют глаза, мозги шипят, как сигарета в унитазе.

«Хо-хо, — подумал я, — сейчас меня убьют. Как минимум».

Глава 20

Не знаю, какие таинственные психофизиологические причины побудили Булла к действию, но и я тоже вышел из ступора. И это спасло мне жизнь.

Я перевернулся на спину, выбросил вперед ноги и, прежде чем он приземлился на меня, ударил его в живот. Он перелетел через мою голову. Я не видел, как он упал на пол, но грохот был адский. Потом с таким же шумом он врезался в стену.

«Ну, все, я его уделал!» — подумал я, перекатился на ноги и… шпок!

Увы, я его не уделал.

Но его нога чуть было не достала меня. На самом деле это был кулак; ему бы понадобились обе ноги, чтобы так быстро отскочить от стены. Но по ощущению это была нога со свинцовой подошвой.

Удар пришелся мне в голову, и я покатился по ковру. Когда я притормозил, то не сразу сообразил, где нахожусь. Хотя не сомневался, что с удовольствием оказался бы где-нибудь в другом месте. Единственно верное решение — любой ценой выбраться отсюда. Я подтянул под себя ноги, встал и — нырнул.

Очень вовремя. Я сфокусировал свой взгляд на гигантской туше Булла Харпера, нацелившего в меня свой огромный кулак, и успел опустить голову, так что его пушечное ядро лишь скользнуло по моим волосам.

Он продолжал движение по инерции, и я выбросил вперед правую руку и ударил его в твердый, как кирпич, живот, а когда он резво повернулся и попытался схватить меня, я уперся ногами в земной шар и прямой левой саданул ему в челюсть.

Это был хороший удар.

Таким классическим ударом заканчиваются на ринге девяносто девять боев из ста. Я вложил в него всю свою энергию плюс немного отчаяния, а Булл — невероятно! — всего лишь упал на одно колено. Он не отключился, он не рухнул навзничь, как должен был; но он находился в ярде от меня и еще не успел подняться. Это был мой шанс. И я им воспользовался.

Я прыгнул к двери, выскочил на улицу и заковылял по траве. Я понукал себя, и наконец мои ноги побежали, помчались, как маленькие пятипалые динамомашины. На бегу мои мысли вновь вернулись к Мисти и убийству. Я двигался с максимальной для меня скоростью, но осознание опасности, угрожавшей Мисти, прибавляло силы моим ногам, и к тому времени, как я достиг парадного входа в отель, я летел, как перепуганная птица. И все время ворочал мозгами.

Я думал о том, что времени слишком мало, поэтому я должен добраться от комнаты Лиссы в номер Мисти кратчайшим путем. Они выходили на внешнюю сторону и находились в разных концах «Кублай-хана»: комната Лиссы — почти в самом конце северного крыла, а номер Мисти — в южной пристройке отеля.

Значит, я должен пробежать вдоль внешней стороны отеля, потом повернуть направо, пересечь площадку перед главным входом, снова повернуть направо — и прямиком к южному крылу, в номер Мисти. К Мисти. И к убийце.

Поэтому я завернул за угол и опрометью ринулся к входу в «Кублай-хан». Я пробежал меньше половины пути и уже еле дышал, потому что несся как сумасшедший. В ушах у меня стоял шум: я слышал удары своего сердца, топот своих ног, звериные вопли позади.

Вопли позади? Впереди тоже слышались какие-то крики, но я решил, что звериные вопли важнее, и оглянулся.

Булл.

Ну конечно, кто же еще.

Кажется, мы где-то встречались.

Он мчался за мной, широко разинув рот, из которого вырывалась жуткая громоподобная какофония — чтобы воспроизвести это величественное произведение первобытной ярости, потребовалось бы поджарить целый квартет музыкантов в кипящем масле. Но — я не поверил своим глазам — в левой руке несущийся черный Аполлон сжимал мои чудесные брюки с узенькими красными полосками, которые развевались в его кулаке, как знамя сумасшедшего нудиста, со скоростью урагана скачущего в бой; в другой руке он сжимал свою огромную саблю, которая сверкала на солнце и была частью его костюма или, вернее, единственной частью того, что совсем недавно было его костюмом. Вне всяких сомнений, Булл Харпер собирался поймать меня и разрубить на две части, а скорее всего, и на несколько.

Мне не хотелось стрелять в Булла без крайней необходимости, и я все же потянулся к заплечной кобуре за своим кольтом. Заплечная кобура отсутствовала. Пистолет тоже. Ах, ну да, я же положил его в карман брюк. А вы ведь знаете, где были мои брюки, не так ли?

Я знал. И это знание прибавило мне энергии. Не то чтобы я уж очень в ней нуждался. Я не чувствовал усталости, скорее был совершенно издерган, к тому же теперь у меня в ушах раздавались какие-то странные звуки. Кроме тех, к которым я уже привык, я слышал непонятный свист и звуки флейты, дикие крики и даже что-то вроде музыки. Это на самом деле была музыка, у нее была мелодия. В моей голове вовсю старался настоящий оркестр.

Как это могло быть? Почему в моей голове расположился оркестр? Эта диковатая мысль засела в моем мозгу: «Музыка? А почему, черт, именно музыка?»

Я отвернулся от преследователя и посмотрел в том же направлении, куда бежали мои ноги. И тогда до меня дошло, почему именно музыка. Я понял гораздо больше. Например, почему слышу вопли, как на стадионе, — это орала целая толпа людей.

Люди — тысячи людей. Во всяком случае, мне казалось, что их тысячи, хотя я знал, что их всего человек двести.

Я начал тормозить, и оркестр сбился с мелодии. Раздалось «ум-па-па», звякнули тарелки, потом «Бум!» и еще раз «бум» и «па…», и наступила тишина. За исключением криков, конечно. Они неслись со всех сторон.

Мне показалось, что людей больше, чем на самом деле, — видимо, потому, что все они находились в бурном движении. Прыгали, бегали, носились по кругу, хохотали, верещали. Я видел мужчин в костюмах, девушек в бикини. Я заметил некоторых знакомых конкурсанток, мэра, которого, казалось, вот-вот стошнит, множество знакомых и незнакомых изумленных, перекошенных физиономий.

На ступеньках «Кублай-хана», сжимая микрофон, стоял губернатор солнечного штата Калифорния. У него был такой вид, будто ему не хватило одного решающего голоса для победы на выборах.

Однако всю оглушительную волну воплей перебивал топот огромных ног за моей спиной. Когда я бросил быстрый взгляд назад, Булл уже настигал свою жертву, ему оставалось только протянуть руку и схватить меня — и я помчался еще быстрее. Я врезался в толпу — никого не обходя, не останавливаясь, чтобы извиниться; вперед, и только вперед. Но я по-прежнему слышал тяжелые шаги великана за своей спиной. Я уже представил, как острый клинок со свистом разрезает воздух и опускается на мою шею.

«Беги, идиот!» — вопило у меня в голове. «Быстрее, ноги!» Они услышали и повиновались, но недостаточно быстро.

Поговорим о крике. Они столько кричали, завидев меня, но теперь новый всплеск энтузиазма добавил Булл. Истерически завывали даже несколько мужчин. Можете мне поверить, там было от чего полезть на стенку. Один вид сабли, сверкающей на солнце, приводил в ужас. Не говоря уж о самом Булле. Я бежал сквозь оглушительные вопли — таким, наверное, представлялся воющий ад новым переселенцам с Аляски.

Наконец я вырвался из терзающего барабанные перепонки гвалта, завернул за угол и рванул к номеру Мисти. И в тот момент, когда я решил, что старый добрый идиот и его ноги бегут достаточно быстро и ни одно двуногое существо не способно его настичь, на мое плечо опустилась большая черная тяжелая лопата и со всей силы толкнула меня.

Никаких сомнений быть не может. Булл — самое быстрое животное за пределами зоопарка.

Он сбил меня с ног, и я полетел кубарем. С огромным присутствием духа я перекатился на шею, ухо, голову, бок, спину, снова на ухо, потом на колени и, наконец, вскочил. Булл пронесся мимо, сбавил темп, остановился, развернулся и прыгнул на меня. К счастью, я оказался к нему лицом. Я отвел назад правую руку, выбросил ее вперед и, наклонившись по направлению удара всем туловищем, врезал ему в челюсть.

Если ему было так же больно, как и моей руке, значит, я почти его убил. По крайней мере, на этот раз он упал. Изогнутая сабля выпала из его кулака и отлетела на несколько футов. Он стоял на коленях, опираясь на одну руку — ту, в которой продолжал сжимать мои брюки, — а другой пытался дотянуться до меня. Я обошел его, наклонился, поднял саблю и побежал дальше.

Четырнадцать, двенадцать, десять… восемь. Номер Мисти.

Я не остановился, чтобы проверить, заперта ли дверь. Я знал, что от сильного удара плечом она откроется, и обрушился на нее всей тяжестью. Раздался резкий скрежет, дверь распахнулась, и я влетел в комнату.

Падая, я увидел спину мужчины, его вытянутые руки, пальцы, впившиеся в нежную, белую шею… и безжизненно повисшую Мисти.

Глава 21

Я упал на бок, проехался по ковру и остановился, воткнув саблю Булла в пол. Я еще поднимался на ноги, когда он обернулся, на сей раз без присущей ему грации. Теперь он не был похож на человека, скользящего по воде, он скорее напоминал растрепанного странника, пытающегося выбраться из зыбучих песков.

Он остался, разумеется, таким же высоким и привлекательным, но его золотистые волосы взлохматились, а на лице застыла маска отчаяния — и ужаса.

Повернувшись, он отпустил Мисти, и она, как тряпичная кукла, упала на диван, над которым он ее держал. Я не видел, жива ли она. Я следил за ним, потому что он пытался пробраться к двери — во всяком случае, мне так показалось.

Он отпрыгнул в другой конец комнаты, подальше от меня, засунув руку в карман. Когда я поднялся на ноги и направился к нему, он развернулся и направил на меня револьвер 45-го калибра, в котором отражался свет, проникающий из-за открытой двери. Вероятно, это был тот же кольт, которым он вчера вечером пытался размозжить мне череп.

Он прицелился, однако я стремительно приближался к нему и не смог бы остановиться, даже если бы захотел. Прогремел выстрел, у меня едва не лопнули барабанные перепонки, вспыхнула острая боль — попал, негодяй, — но я продолжал идти. Я уперся ногой в пол, как будто хотел его проломить, и сделал яростный выпад. Острие сабли пронзило низ живота Джерри Вэйла, изогнутое лезвие легко прошло насквозь и воткнулось в стену за его спиной.

Стена сдержала удар. Я вложил в него всю силу, на какую только был способен. Вогнал в него саблю так, словно бил его одним кулаком, и клинок глубоко вошел в стену, а эфес уперся в живот Вэйла.

Он разинул рот, его глаза выкатились из орбит, а из его горла вырвался слабый крик. Потом его колени подогнулись, и он повис; под тяжестью его тела сабля вспорола живот, и из раны хлынула кровь; он опускался все ниже и ниже, пока лезвие не уперлось в кость; тогда он затих.

Его голова упала на грудь, и он повис, немного склонившись влево. Он висел, как мешок на гвозде.

Я повернулся к дивану и бросился к Мисти.

Она не шевелилась. Я не мог понять, дышит она или нет. У меня сжалось сердце. И тут у меня за спиной раздался знакомый лошадиный топот. Я резко развернулся, выбросил вперед правый кулак и…

Бац!

Прямо в лоб.

Я увидел только что-то, напоминающее черный метеорит, который внезапно превратился в комету с вертящимися вокруг нее разноцветными спутниками, и через мгновение какой-то другой летающий объект обрушился из космического мрака и ударил меня сзади. А еще один врезал мне по затылку. У меня помутилось в глазах, зрение тут же вернулось, и я увидел нависшую надо мной грозную тушу Булла Харпера. Я понял, что упал на пол и шарахнулся головой о стену, — так что летающие объекты здесь были ни при чем.

Я встряхнул головой и заорал:

— Булл, ты, чертов кретин!.. — но он уже наклонялся ко мне, готовый к новой атаке.

Я перекатился на правый бок, зацепил ботинком его лодыжку, а левой ногой ударил по колену. Его нога подогнулась. Он упал с таким грохотом, что стены, пол, а может, и весь дом задрожали. Я вскочил на ноги, попытался обойти его, но не успел. Он набросился на меня, ударив плечом в бок и обхватив своими железными ручищами за талию.

Мы пролетели через всю комнату и вывалились за дверь, покатились, завертелись, пихая друг друга чем попало — коленями, бедрами, локтями. Пытаясь оттолкнуть его от себя, я уперся большим пальцем ему в нос, а указательным — в глаз, и наконец он разжал свои стальные объятия и откатился от меня.

Я немного отполз от него, встал на колени, и в этот момент он снова повернулся ко мне, готовый к дальнейшей схватке.

— Булл, дурак ты чертов! — завопил я. — Послушай меня. Я только что всадил твою проклятую саблю в Джерри Вэйла, и теперь он висит в номере 8, как пальто на вешалке. Он пытался задушить Мисти Ломбард.

Я поднялся с колен, и Булл тоже встал на ноги. Он опять шел на меня, а я принял стойку и приготовился вырубить его навеки, если удастся.

Но при этом продолжал орать:

— Черт тебя дери! Это Джерри Вэйл убил твоего босса, убил Сардиса! И Джин Джакс тоже — с нее все и началось, когда она приехала и увидела…

Он меня не слушал. По-моему, вообще ничего не слышал. Он не нападал, как боксер. Он накинулся на меня, как профессиональный футболист на мяч. Я почувствовал, как из меня вышибли воздух и он направился к дальним горизонтам. Прежде чем мы расцепились, я колотил его по шее ребром ладони, а он на каждый мой удар отвечал двумя.

Мы стояли в нескольких футах друг от друга. Я чувствовал, что у меня из носа сочится теплая кровь. Моя нижняя губа была разбита, а голова гудела, как котел. Но и Булл выглядел не лучше: у него была рассечена одна бровь, и из нее текла кровь, да и все его лицо было далеко от совершенства. Однако он не выглядел усталым и снова двинулся на меня, держа кулаки наготове.

— Ради всего святого, ты можешь, наконец, меня выслушать? — завывал я, пытаясь пробиться к его затуманенному разуму. — Забудь ты о Лиссе. Я ничего не сделал. Ну… почти ничего. Послушай, всей этой кутерьме может быть только одно объяснение — Джин была замужем за Джерри Вэйлом, только тогда его звали по-другому. Он называл себя Морисом Бутелем, а до этого, может, еще как-нибудь. Но когда Джин увидела его здесь и узнала, что он считается мужем Нейры Вэйл, она поняла…

Бесполезно. Булл подошел совсем близко, сделал обманное движение левой рукой и приготовился нанести сокрушительный удар снизу, но на этот раз опоздал. Я воспользовался его ложным выпадом и вложил все, что мог, в прямой короткий удар правой.

Кулак угодил ему прямо в подбородок, и его голова откинулась назад. Он потерял равновесие и рухнул, как мамонтово дерево. Наконец-то. О, черт, он потряс головой, зарычал, и на его лице появилось столь хорошо знакомое мне людоедское выражение. Гигант оперся руками об пол и попытался встать.

Я подошел к нему, положил руку ему на плечо и прижал к полу.

— Булл, прошу тебя, пожалуйста, надень свои… мои… брюки.

— Хо-хо, — пропел он, — значит, ты все-таки признаешь, что это твои брюки?

— Мои брюки, твои брюки — какая разница, чьи это брюки? Надень их, хорошо?

Я видел какие-то цветные пятна повсюду. Я заметил их несколько мгновений назад, но решил, что это разбрызганная кровь. Теперь я понял, что это люди. Нас окружили люди, они были повсюду. Толпа — и это вполне естественно — хлопнула вслед за дракой, за мной и Буллом.

Булл, кажется, начинал соображать. Наконец-то до него дошло. Он удивленно огляделся, опустил взгляд вниз, на себя, как-то странно мигнул мне, снова повернул голову влево-вправо.

Потом нацепил на себя смущенную, где-то даже обаятельную улыбку — кроме нее, ему в данный момент «нацепить» было нечего, — высоко поднял голову и сказал потрясающую фразу. Во всяком случае, мне она показалась потрясающей.

— Друзья, — серьезным тоном произнес он, — надеюсь, вы этому не верите.

Потом склонил голову набок, словно задумавшись, это ли он хотел сказать. Раз — и исчез.

Правда, не совсем. Он просто ушел в номер 8. Но ушел. Хлопнула дверь и со скрипом открылась вновь. Я направился вслед за ним.

И прямиком к дивану.

Одна рука Мисти дрожала. Ее грудь поднималась и опускалась — она дышала. Длинные ресницы затрепетали. Слава богу, подумал я, она жива, все еще жива.

И, как ни странно, Джерри Вэйл тоже.

Он не шевелился — был без сознания; на его губах пузырилась пена. Он еще дышал. Конец сабли торчал в правой части его живота, прямо под ребрами; она не пронзила его сердце, но все внутренности были распороты, так что ему оставалось жить всего несколько минут. Удивительно, что он до сих пор не умер.

В комнату вошел Орманд Монако — бледный, всклокоченный, но все же он держал себя в руках.

Я ничего не сказал, просто показал на кровать, а потом на Джерри Вэйла, пригвожденного к стене.

— Он еще жив, — сообщил я. — Среди этой толпы есть доктор? — Я вздохнул. — Думаю, нам понадобятся и несколько шерифов.

Монако вышел за дверь, что-то крикнул, отдавая приказы, и снова вернулся в комнату. Он закрыл дверь, приставил к ней стул и спросил:

— Не хотите ли еще что-нибудь добавить, мистер Скотт?

— Добавить? К чему?

— К тому, что вы сказали во дворе. Мистеру Харперу.

— О, так вы все слышали?

На его худощавом лице промелькнуло грустное, печальное выражение с оттенком покорности судьбе.

— По-моему, вас слышали даже на вершине горы. Может быть, для вас это прошло незамеченным, но вы и не говорили нормальным голосом. Более того, вы не кричали нормальным криком…

— Да, — сказал я. — Теперь вспомнил. Я пришел к следующему выводу — я продолжаю то, о чем кричал: когда Джин увидела Джерри Вэйла, она узнала в нем своего мужа. Не бывшего мужа, поскольку они не были разведены. Он просто сбежал от нее. Вы сами говорили мне, что она интересовалась Нейрой, когда приехала сюда, и была крайне обескуражена, когда вы сообщили, что рядом с Нейрой стоит ее муж. Насколько я помню, она нервно спросила: «Она его жена?» Что кажется вполне естественным, если Джин знала, что сама является его женой.

Монако кивнул, прижав тонкие пальцы к седым вискам:

— Значит, последующие вопросы мисс Джакс были направлены на сбор информации. Она пыталась как можно больше узнать об Эфриме.

— Совершенно верно. Когда ей стало известно, что его карманы битком набиты деньгами, она решила их немного опустошить. Если Джин была замужем за Джерри — который, следовательно, незаконно женился на дочери Сардиса, — значит, у нее на руках были солидные козыри и, воспользовавшись ими, она могла заиметь кругленький счет в банке. При помощи небольшого шантажа. Особенно если учесть, что Нейра Вэйл ждала ребенка от Джерри.

— Звучит довольно логично, мистер Скотт. Однако есть ли у вас какие-нибудь улики, какое-нибудь вещественное доказательство?

— Да. Я приколол его там.

Монако взглянул «туда», поморщился и снова повернулся ко мне.

Я продолжал:

— И будет еще много улик, например брачное свидетельство Вэйла и Джин, выданное несколько лет назад, или информация о местонахождении Вэйла во время убийств — когда я приехал в «Кублай-хан», его не смогли найти, и в «Серале» он появился не сразу. Посмотрим, что скажет Мисти, когда придет в себя. А теперь ваша очередь.

— То есть?

— Вы знаете, что я хочу сказать. Если Джин добралась до Сардиса — она виделась с ним вчера днем — и сообщила ему, что она замужем за так называемым мужем его дочери, первое, что должен был сделать Сардис, — это вызвать своего зятя.

— И что?

— Ну, если только не вы сами пристукнули своего старого приятеля Эфрима, это почти наверняка сделал Джерри. Джин не стала бы так поступать. Во-первых, Сардис откупился от нее хрустящими стодолларовыми бумажками, следовательно, она получила, что хотела. Во-вторых, о выстреле в доме Сардиса шерифу сообщил мужчина. Но самое главное: как только Сардис поведал Вэйлу о том, что ему стало известно, Джерри понял: либо ему придется распрощаться с Нейрой, с миллионами Сардиса, а может быть, и с «Кублай-ханом» в том числе, либо убрать Сардиса. Итак, мистер Монако, что вы делали в доме Сардиса? Я ни за что не поверю, что вы не знали о его смерти. Думаю, вам позвонил Вэйл…

— Нет, — перебил он. — Это был Эфрим.

— Вам позвонил сам Сардис?

— Да.

Я услышал вой сирен. За дверью раздались громкие голоса.

— В котором часу? — спросил я Монако.

— Примерно в четверть пятого.

— Угу. Через сколько вы были у Сардиса? Вы ведь поехали к нему?

— Разумеется. Эфрим сказал, что дело не терпит отлагательства и я должен приехать немедленно. Я прибыл туда через двадцать минут. Он был мертв. Он лежал, навалившись на стол, с дыркой в голове. Я не знал, что мне делать, — шок, понимаете? — вышел и отправился домой… Ну, в общем, выехал на Юкка-роуд.

— Где убили Джин. Зачем она к вам приходила?

— Понятия не имею.

— Она не звонила вам, не просила о встрече?

Монако глянул на меня — похоже, он говорил искренне.

— Нет, если только она не звонила во время моего отсутствия. Я надеялся, что вы сможете мне объяснить, зачем она приходила.

— Мы уже, к сожалению, не спросим Джин, — ответил я, — поэтому можно только догадываться. Возможно, она заметила, что ее преследует Джерри, и просто убегала от него, но я так не думаю. Логичнее предположить, что она действительно хотела встретиться с вами и отщипнуть кусочек и от вас, прежде чем исчезнуть навсегда. Заграбастать как можно больше и смыться.

— Вы хотите сказать, что она решила, будто я заплачу, лишь бы избежать… сложностей, скандала в связи с открытием «Кублай-хана»?

— Что-нибудь в этом роде. Она, вероятно, думала, что у вас денег не меньше, чем у Сардиса. Что еще он сказал вам по телефону?

В комнату вошли двое мужчин. У одного из них в руке был черный докторский саквояж. Врач осмотрелся, не спрашивая, что нужно делать. Он лишь взглянул на Мисти, пощупал ее пульс и приподнял веко, потом подошел к тому, что осталось от Джерри Вэйла. Я заметил, как он покачал головой, поставил свой саквояж и открыл его.

Монако понизил голос:

— Сардис сказал, что дело касается его зятя и «Кублай-хана». Я, как лицо, в глазах общественности связанное с «Ханом», должен обязательно узнать об этом до его открытия. Вот и все, но он особо подчеркнул, что дело срочное и чрезвычайно важное.

— Хорошо. Он позвонил вам в 4.15 и вы приехали через двадцать минут, значит, вы были на месте приблизительно в 4.35. Звонок в полицию поступил в 4.28. Все сходится. Думаю, звонил Джерри. Ему следовало еще немного подождать, но у него почти получилось.

— Что получилось?

— Подставить вас. Вы были в доме и уже выезжали из поместья Сардиса, когда прибыла полицейская машина и вас заметил помощник шерифа. Позвони он чуть позже, и полиция застала бы вас в доме или выходящим из него, и тогда вам — крышка. Должно быть, Джерри приблизительно знал, сколько времени потребуется патрульной машине, чтобы добраться туда, поэтому он сообщил о выстреле, рассчитав время так, чтобы к приезду полиции вы еще находились на месте преступления. Совершенно очевидно, ему не хотелось, чтобы они прибыли до вашего приезда. Но он не сумел точно рассчитать время, или же ему просто не повезло.

— Понятно. — Он задумался, нахмурив тонкие, подернутые сединой брови. — Вы говорите, что Джерри застрелил Эфрима, значит, Сардис звонил мне в его присутствии. Он слышал, как Эфрим разговаривал со мной по телефону.

— Бесспорно. И следовательно, знал, что вы едете к Сардису.

— Значит, Джерри застрелил Сардиса, позвонил в полицию в наиболее подходящий, по его мнению, момент…

— Да, только вряд ли он сидел рядом с трупом и выжидал время, чтобы позвонить. Могу поспорить, он тотчас смотался и сообщил в полицию из другого места.

На диване шевельнулась Мисти.

Мы с Монако оба шагнули к ней. Она вздохнула, заморгала глазами, потом облизнула губы, и ее глаза медленно открылись. Она сначала посмотрела на Монако, потом на меня. В ее фиалковых глазах застыло выражение ужаса и боли, и прошла долгая минута, прежде чем в них погасло осознание близости смерти. Она ощупала свою шею, сделала маленький глоток воды и заговорила тихим, слегка дрожавшим голосом.

Мы поговорили несколько минут, и все это время я стоял так, чтобы она не могла видеть Джерри Вэйла, — сейчас он лежал на полу, хотя до этого двое мужчин с трудом вытащили саблю из стены и из его тела.

Когда она полностью пришла в себя, я спросил:

— Мисти, что случилось до того, как он… впал в безумие?

— Когда он пришел, то сказал, что хочет немного поболтать. Я полагала… это по поводу того, о чем он упомянул по телефону, — какая-то особая церемония… Естественно, он все выдумал. — Она замолчала и еще отпила немного воды. — Он начал спрашивать меня о Джин и о той ночи, которую она провела в моем номере. Задав мне много разных вопросов, он наконец спросил, не называла ли Джин имени своего мужа. И тогда я вспомнила.

Она осторожно потерла шею.

— Что вспомнила, Мисти?

— Что она мне его назвала, только поначалу я не придала этому особого значения. Вчера, когда я говорила с тобой о Джин, я даже не вспомнила о нем. Я сказала мистеру Вэйлу… — Ее глаза широко открылись. — Где он?

— Успокойся. Он в надежных руках. Тебе не о чем тревожиться. Продолжай.

— Я сказала ему, что она называла мне имя. Я его знала, но напрочь забыла.

— Конечно. Но он понял: раз она тебе его сообщила, ты сможешь вспомнить, если кто-нибудь проявит интерес.

— Он спросил меня сам. Или, скорее, назвал.

— Да?

— Ну, он спросил, слышала ли я когда-нибудь имя Мориса Бутеля. Это было именно то самое. Я сразу вспомнила. Поэтому я, конечно, подтвердила, что Джин назвала именно это имя. Джин сообщила мне, что ее мужа — человека, от которого она здесь скрывается, — зовут Морис Бутель. Я даже сказала ему, что она засмеялась, словно в этом было что-то смешное. И… — Глаза Мисти потемнели, в них появилось недоумение. — И вдруг ни с того ни с сего мистер Вэйл начал меня душить. Почему? Почему он пытался убить меня?

— Потому что Джерри был Морисом Бугелем, — ответил я. — Это долгая история. Но теперь все позади.

Я достал пачку сигарет и закурил.

— Он вел сражение, заранее обреченное на провал. — Я повернулся к Монако. — Понимал он это или нет, но он уже был в проигрыше. Ему пришлось бы убрать с дороги еще двух-трех человек, чтобы у него хотя бы появилась надежда выйти сухим из воды. Например, Уоррена Фелпса… и меня. Кстати, меня он уже пытался убить. Дважды.

Я поднял руку и потрогал свой затылок. Шишка никуда не делась. Она бросалась в глаза и, видимо, опять кровоточила. Свой тюрбан я, естественно, где-то потерял. Я пробовал на ощупь липкую, уже свернувшуюся кровь — к счастью, на мне все заживает как на собаке, — когда Мисти воскликнула:

— Шелл, у тебя течет кровь!..

— Да, я как раз пытался…

— У тебя вся нога в крови… Где твои брюки?

— Брюки?

О боже, я совсем забыл. У меня было слишком много других забот.

— Да, верно, — пробормотал я, — ты пропустила самое… хм…

В этот момент до меня дошло — она сказала, что у меня в крови нога, а не голова. Я посмотрел вниз. В крови? Господи, да на ней живого места не было. Я наклонился и осмотрел ее как можно внимательнее. Тот единственный выстрел Вэйла вырвал кусок мяса с внешней стороны бедра. Рана была несерьезной, но сильно кровоточила. Во мне слишком много крови, и при любой возможности она с радостью льется из меня рекой, а после кувыркания и драки с Буллом все вокруг стало красным. Пока я смотрел на рану, нога начала страшно болеть, поэтому я решил больше ее не баловать вниманием.

Конечно, я не хотел лишиться ноги — во всяком случае, ни на грамм больше того, чего уже лишился, — поэтому мне нужно было промыть рану и залить ее йодом.

— Шелл, где твои брюки?

— Мисти, не задавай дурацких… не говори так… твоему горлу нужен отдых, дорогая.

Я посмотрел на Орманда Монако, чувствуя, как во мне закипает злость.

— Неужели, мой дорогой друг, — обратился я к нему не самым дружелюбным тоном, — вы не заметили, что я истекаю кровью? Вам не пришло в голову, что какой-нибудь начинающий хирург неудачно ампутировал мне ногу? Неужели вы не могли сказать, что из меня по капле вытекает жизненная сила и капает, капает…

— Ну почему же, — возразил он. — Просто я подумал, что вас, вероятно, укусил мистер Харпер. Пока вы протыкали ему глаза. И отрывали нос…

— Вы остряк. О\'кей. Похоже, больше ничего интересного здесь не предвидится, но я выполнил свою работу, Монако. Я говорил вам, что может произойти нечто необычное… А, к черту это. Дайте мне мою сотню, и я избавлю ваше величество от своего присутствия.

— Сотню?

— Видимо, мне следует объяснить вам, образованным ребятам, что на языке простых смертных сотня означает «сто зеленых», «десять десятидолларовых» — короче, мои сто долларов, которые, как бы вы там ни финтили, я заработал…

— Вы заработали десять штук, мистер Скотт, — тихо сказал он.

— Штук? Где вы научились… — Я не договорил. — Ладно. Спасибо. Ну нет, спасибо. Я заключил с вами сделку, помните? Я решаю все дело к полудню и получаю десять штук. Если не успеваю к этому сроку, то сотню в день. А сто зеленых, — упрямо долдонил я, — как раз покроют затраты на переливание крови. А еще я говорил, что выставлю вам счет только за необычные расходы…

— Сделку заключил я, мистер Скотт. Вы лишь согласились с ее условиями. И уверяю вас, сэр, если бы вы завершили это… это… это безумие хотя бы на секунду позже двенадцати, я бы скорее умер… я бы скорее умер, но не заплатил бы вам ни на цент больше ста долларов. Поскольку же вы добросовестно, хотя и… хм… поскольку вы успешно выполнили требования для получения десяти тысяч долларов, именно эту сумму я и собираюсь вам выплатить.

— Вы сдурели? — При всем моем дипломатическом такте, я не сумел скрыть изумление. Я глянул на часы: — Сейчас шестнадцать минут первого. Если только мои часы не стоят. Нет, они еще тикают…

— Естественно, уже давно не двенадцать. Вы стоите здесь в одних трусах и, как болван, истекаете кровью по крайней мере минут пятнадцать.

— Вы не очень-то бросайтесь словами, приятель. И я бы очень вас попросил не втягивать во все это мои трусы.

— Вы заткнетесь когда-нибудь? — Монако был похож на медведя, попавшего лапой в капкан. Я уже пару раз наблюдал такое выражение на его физиономии. Он продолжил резким, суровым тоном, словно опускал мне на голову топор: — Когда вы заявили, что… проткнули мистера Вэйла саблей и что преступник — это он, что он убил Эфрима и девушку тоже, я — к сожалению — посмотрел на часы. На них было без двадцати секунд двенадцать.

— Без двадцати секунд?

— Если быть точным, без двадцати одной. Поскольку это правда, трагическая правда, я вынужден заплатить вам условленную сумму — десять тысяч долларов.

— Боже правый! — воскликнул я. — Давайте сверим часы.

— Сейчас двенадцать часов семнадцать минут и… десять секунд.

— Ваши отстают на четыре секунды. Но мы не будем придираться к…

И тут от двери донеслось слово. Одно слово, которое я уже слышал сегодня в вестибюле «Кублай-хана», произнесенное тем же голосом, но с совсем другой интонацией.

Я оглянулся на сержанта Торгесена, закрывшего собой дверной проем; на его лице тоже застыло выражение медведя, но попавшего в капкан сразу двумя лапами.

Я широко улыбнулся ему, но не успел весело поболтать с сержантом, потому что услышал сухой и ледяной, как углекислый газ, голос Монако:

— В настоящий момент, мистер Харпер, у меня нет времени; будьте уверены, вскоре я скажу вам гораздо больше.

Харпер? Булл Харпер? О боги, он все еще здесь? Я считал, что он растворился в туманной дали. А он… здесь? В том виде?

— Мисти! — заорал я. — Закрой глаза! Отвернись. Не смотри… уходи, беги, беги…

Монако невозмутимо продолжал, и даже мои вопли не смогли заглушить лед его голоса.

— Я безмерно рад, — говорил он, — я просто счастлив, что вы наконец снизошли до соблюдения наших поистине нелепых правил и вновь надели брюки. У меня нет слов, чтобы выразить вам свою признательность. В настоящий момент нет ничего иного, что могло бы доставить мне такое удовольствие. Поздравляю вас, мистер Харпер, с такой предусмотрительностью. Хочу также передать вам пылкие слова благодарности от руководства, персонала и наших именитых гостей…

Он не мог больше говорить. Орманд Монако поднял руки и похлопал себя по щекам — я решил, что этот жест означает нервное возбуждение. Теперь он принялся оттягивать свои щеки, причем довольно сильно, а потом шлепком возвращать их на место.

Как оказалось, Булл напялил на себя мои восхитительные брюки. Мне они больше не казались восхитительными. Я подошел к нему.

— Ты самый настоящий кретин, — радостно заявил я.

Он добродушно ощерился. При ближайшем рассмотрении оказалось, что он довольно привлекательный мужчина, если не обращать внимания на синяки.

— Твои дурацкие штаны слишком узкие, — проворчал он.

— Штаны изумительные. Это ты чертовски велик.