Мне становилось ясно, что я не слишком-то бойко добираюсь до сути этого дела. У Себастьяна явная тенденция говорить много, ничего не сказав. Во всяком случае, так было пока.

— Я представляю клиента, — ответил я, — по имени…

На этом я закончил. Не знаю уж почему, но я неожиданно решил не называть этого имени. Усмехнувшись, я добавил:

— Клиент.

— Я не намерен что-либо выяснять, мистер Скотт. Личность вашего клиента, естественно, не представляет для меня интереса.

Это было сказано вежливо, с белозубой улыбкой, но в его глазах я заметил какой-то недобрый блеск, после этого он заговорил еще более спокойно, чем до того.

— Я переговорил с полицией, — сказал я. — Они считают, что смерть мистера Вайта была несчастным случаем, поскольку нет доказательств противного. Однако мне известно, что он был на обследовании у доктора Витерса.

— Что? Вы…

Он остановился. В конце-то концов его невозмутимость не была такой непробиваемой. Мои слова его подстегнули, он даже не сумел справиться с удивлением.

— Каким образом вы это узнали?

— Узнал, как видите…

— Вы уверены? Обследование? Фантастика! С чего бы ему обследоваться?

— Можете меня не спрашивать. Я надеялся, что вы сумеете мне объяснить.

Он покачал головой.

— Только не я. Я не имею понятия… — Он замолчал, медленно пригладил седеющие волосы красивой рукой.

— Ага. Вы допускаете, что, возможно, он покончил с собой? Я прав?

— Пока я ничего не допускаю, мистер Себастьян. Вы часто с ним виделись, так ведь?

— Почти каждый день. Думаю, я угадываю ваш следующий вопрос, мистер Скотт. Нет, он не производил впечатления ни слишком нервничающего, ни безумного, ни психически неуравновешенного человека. Я уверен, что его смерть произошла в результате несчастного случая.

— Что вы скажете про убийство?

— Убий…

Он заморгал, закрыл глаза и открыл их. Люди частенько реагируют таким образом, а то еще драматичнее: вздымают кверху руки и кричат: «Убийство? Убийство! Ох-ах!» — как будто никогда не слышали, что людей убивают. Полагаю, что я больше привык к этому слову и к этому печальному факту, чем большинство людей.

Наконец Себастьян сказал:

— Но это же фантастично. Кто бы…

Телефон на его столе зазвонил. Он сказал: «Извините!» — взял трубку и заговорил. Впрочем, он больше слушал. В то время, как он договаривался о какой-то миллионной сделке или о чем-то еще, я стал внимательно осматривать его офис. За спиной Себастьяна находилась пара высоких окон от пола до потолка, разделенных двухметровым проемом стены. Во всяком случае, это была когда-то стена. Теперь же это место занимал знаменитый брус «Жизнь и Смерть» — творение Роберта Делтона. Это был продолговатый деревянный кусок размером в два квадратных фута шириной и восемнадцать футов высотой, на левой стороне которого Делтон изобразил «гениальное творение», за которое Юлисс Себастьян уплатил пятьдесят две тысячи долларов незадолго до того, как Делтон стал его клиентом. Рисунок или что-то подобное ему, был вмонтирован в стену, так что дерево было вровень с нею. Теперь никто бы не смог сказать, что когда-то это был здоровенный, самостоятельный брус, ведь в остальном это был самый обычный скверный рисунок в современном духе. Именно брус-то и был его отличительной особенностью. Какого черта было замуровывать его в стену? Не спрашивайте меня. Люди, связанные с Себастьяном, видимо, занимались подобными вещами. А ведь для этого пришлось ослабить всю проклятущую стену, чтобы затолкать в нее это продолговатое чудовище. Но после проделанной операции «Жизнь и Смерть» больше не выглядела на пятьдесят две тысячи долларов.

Если хотите знать правду, я никогда и не считал эту деревяшку произведением искусства. Я полагаю, что нет ничего плохого в том, чтобы называть подобные штуковины шедеврами или творениями гения, если не считать того, что подобное восхваление уродливых скульптур, непонятной мазни и прочих изобретений ловких «художников» умаляет достоинство подлинных произведений искусства, естественной красоты. Себастьян продолжал говорить по телефону, поэтому я поднялся и стал рассматривать фотографии на стене. Их было около двух десятков, большинство этих физиономий хорошо известны широкой публике. Все это были «знаменитости», лауреаты премий, имена которых ежедневно мелькали на страницах газет й журналов, в области театра, кино, телевидения, литературы и искусства. Среди них был портрет Роберта Делтона, парня, сотворившего «Жизнь и Смерть». У него была глуповатая физиономия с толстыми щеками и маленькие черные усики. На фотографии он был в белой рубашке, раскрытой у ворота для того, чтобы не закрывать волосатую грудь, могу поспорить! Был тут и Гарри Бэрон, энергичный малый с бросающейся в глаза белой прядкой в черной шевелюре, диктор и комментатор «Последних новостей» на местном телевидении. Он стал клиентом Себастьяна до опубликования своего бестселлера «Миф о советской непримиримости», который был высоко оценен в прессе. Я читал его и убедился, что это произведение ничего не добавило к нашим знаниям о Советском Союзе. Фактически, оно лишь все запутало.

Третьим с краю висел портрет пучеглазого профессора Картрайта с тремя волосиками на лысом черепе, который читал лекции по новой экономике в Калифорнийском университете. Он написал несколько книг, одна из которых возглавила список бестселлеров. В ней он развивал свою теорию о том, что для достижения процветания необходимо сжечь все деньги. До сих пор никто этого не сделал, насколько мне известно.

Себастьян положил на место трубку, а я возвратился на свое место. Опускаясь в кресло, я мог видеть из окна развалины на противоположной стороне улицы. Вот поднимается тяжеленная груша, с размаха ударяет в стену — и вниз обрушивается кусок бывшего банка. Отсюда это выглядело забавно и внушительно. Разрушать здания, сжигать деньги… Очевидно, атмосфера этого агентства начала действовать на меня.

— Очень сожалею, что так долго заставил вас ждать, мистер Скотт. Я не мог отложить решение данного вопроса.

— Все в порядке… Вообще-то мне безразлично, какова официальная версия гибели мистера Вайта, потому что я должен изучить все варианты. Это моя работа.

— Конечно.

Он энергично закивал:

— Мне это понятно. Однако возможность того, что его убили, мне представляется фантастичной. У Чарли не было настоящих врагов, во всяком случае, я таковых не знаю. Он был исключительно милым и приятным человеком.

Он долго обсасывал тему того, что не может вообразить человека, имевшего мотив убить Чарли. Когда мне это надоело, я спросил, не участвовал ли мистер Вайт во многих корпорациях с Джонни Троем.

— Он и Джонни имели большую часть акций троянских предприятий, которые, в основном, входят в корпорацию. Мое агентство владеет остальными акциями. Он вкладывал также деньги в недвижимую собственность, жилые дома, но я не про все знаю.

— Понятно. Еще один момент. Мне хотелось бы повидаться с мистером Троем, но у меня пока не получается. Может быть, вы сумеете мне подсказать, как с ним связаться?

— Боюсь, что это невозможно, мистер Скотт. Вы должны знать, что мистер Трой, ах, страшно чувствительный человек. А смерть Чарли явилась для него ужасным ударом.

Этому я мог поверить. Описывая Троя «ах, страшно чувствительным», Себастьян выразился весьма деликатно. Всей стране было известно, что Джонни Трой был настоящим неврастеником. Как у большинства клиентов Себастьяна, у него были странности. С виду он был здоровяком, но отличался болезненной застенчивостью и робостью, так что без Чарли Вайта буквально не мог и шагу ступить. Он даже не пел без Чарли. Он никогда не ходил в студию звукозаписи без него. Возможно, и в туалет он не решался ходить один. Они жили в соседних апартаментах в «Ройалкресте». Вместе купались и обменивались носками. Джонни Трой был самым крупным и самым лучшим певцом из всей лавины исполнителей. Нужно учитывать, что в это время пели все, у кого был голос и у кого его вообще не было. В десяти случаях из десяти вновь «испеченный» певец с помощью всяких ухищрений, вроде современных микрофонов, эхокамер, электронных усилителей и регуляторов частоты, которые «обрабатывали» звуки на ходу, напевал одну мелодию десять-двадцать раз, затем выбирали наиболее удачные куски ленты и сооружали комбинированный первый оригинал звукозаписи, с которого прессовали пластинки. Разумеется, никто из этих «синтетических» певцов не мог бы выступить непосредственно в телевизионном шоу. Техника была отработана давно: за сценой играли его пластинку, а «певец» лишь шевелил губами, беззвучно «синхронизируя» собственное пение. Зачастую получаются накладки, когда синхронизатор то ли запаздывает, то ли опережает запись. Мы все это наблюдали неоднократно. Так вот, никакая техника и никакие ухищрения не могли превратить ни одного из этих «кумиров одного дня» в Джонни Троя. Голос у него был не только красивый, теплый, но самое главное — он был натуральный. И люди это сразу же понимали. Конечно, Джонни тоже пользовался микрофоном, но для него это была всего лишь золотая рамка, обрамляющая картину. Его искусство от этого не умалялось. Ведь если высокий мужчина одевает ковбойские сапоги, все понимают, что он не коротышка, нуждающийся в каблуках! Но даже у Ахиллеса имелась его пята. И даже великий Джонни Трой, когда он выступал перед публикой или непосредственно по телевидению, синхронизировал свои песни. Не то, чтобы его мог подвести голос, наоборот, сам Джонни мог себя подвести, и публика еще больше ценила его за это.

Несколько лет назад, гласит история, еще до того, как Себастьян вывел его на широкую арену, Трой начал петь перед большим скоплением народа в ночном клубе и в полном смысле провалился. Он открыл рот, чтобы запеть, но у него получился какой-то хрип. Врачи называют это «истерическим напряжением», спазмом мускулов. Прошел целый месяц, прежде чем он смог снова петь. Так почему же так случилось? В тот вечер Чарли не сидел перед ним, как всегда. Это был самый первый раз, когда Джонни решился выступить в отсутствие друга, который своей мимикой, жестами, негромкими восклицаниями подбадривал его, внушал ему уверенность в себе. Не подумайте, что кто-то из них отличался гомосексуальными наклонностями. Джонни Трой оставлял за собой широкую полосу в женском населении Голливуда, да и Чарли Вайт не отставал от него. И это были не пустые слухи. Я разговаривал с несколькими из «погубленных» ими дамочек, которые буквально не могли дождаться, когда их снова «погубят». Нет, связь между Джонни и Чарли была уникальной, хотя, возможно, и несколько болезненной. Факт невроза или психоза Троя был широко известен. Наоборот, о нем намеренно много говорилось, то ли из честности, то ли из весьма прозорливого понимания характера современных американцев. Каковы бы они ни были, но такая бьющая в глаза откровенность себя окупила.

Болезненная робость Джонни сделала его еще дороже его почитателям, ибо они в известном смысле чувствовали свое превосходство, а, как известно, гораздо легче преклоняться перед кумиром, у которого хотя бы одна нога глиняная. Так или иначе, Трой просто не мог петь, если поблизости не было его друга… Немного позднее мне пришла в голову мысль, с небольшим опозданием, правда: «Сможет ли петь Джонни Трой теперь, когда Чарли Вайт умер?.. Что, если у него пропал голос окончательно? Что, если на этот раз он уже больше не оправится от потрясения?» Такое предположение не могло быть по вкусу Себастьяну. Золотой голос Троя означал золотые альбомы с пластинками, прибыли для самого Джонни, для агентства, для троянских предприятий. Миллионы долларов пропадали в замкнутом горле Джонни. Судя по выражению лица Себастьяна, он думал о том же самом. Он только что заявил, что смерть Чарли явилась «страшным ударом» для Джонни. Теперь, глубоко вздохнув, он продолжал:

— Последние два дня Джонни замкнулся, ушел в себя. С тех пор, как это случилось. Не знаю, вполне ли вы понимаете…

— Думаю, что да. Я слышал, что он, как бы сказать… Чувствует себя не в своей тарелке, если рядом нет Вайта.

— Да…

Себастьян снова пригладил волосы.

— Это не секрет. Мы это обнаружили, когда Джонни первый раз должен был выступать с сольным концертом перед зрителями за несколько месяцев до выхода его первого альбома с пластинками. Зная его застенчивую натуру, мы попробовали начать с небольшого городка, постепенно увеличивая число присутствующих. Он всегда смертельно боялся сцены, но как-то справлялся со своими страхами и доводил выступление до конца. Так было до того злополучного вечера, когда Чарли не было в зале…

Снова раздался телефонный звонок.

Он нахмурился, пожал плечами и схватил трубку. Это заставило меня почувствовать себя виноватым. Возможно, его время было на вес золота, скажем, одна-две тысячи в час. Но к тому времени, как я закурил и сделал пару затяжек, Себастьян закончил и снова положил на место трубку.

Я заговорил:

— Ну что ж, если вы мне не можете помочь связаться с мистером Троем, я думаю, это все. И без того я отнял у вас достаточно времени.

Он переплел длинные тонкие пальцы.

— В конце концов, мистер Скотт, это решать самому Джонни, не мне. Пожалуй, я смог бы устроить вашу встречу. Уверен, мне он не сможет отказать. Он снова помолчал.

— Возможно, ему полезно немного поговорить об этом. Нужно же ему смириться со случившимся… Кто знает, мистер Скотт, не облегчит ли ваш визит мою задачу. То есть, если вы попытаетесь заставить его… нет, не заставить, а как-то встряхнуть его, извлечь из раковины, в которую он ушел, так сказать.

— Я не силен в искусстве уговоров.

— Будет достаточно, если вы сможете настоять на том, чтобы он ответил на ваши вопросы. Заставьте его задуматься о возможности самоубийства, даже убийства, хотя, как мне кажется, последнее вам не поможет. Я-то не сомневаюсь, что смерть Чарли была случайной, так что ваши вопросы лишь подтвердят данный факт. Но для Джонни это будет полезно. И, конечно, для меня. Вы меня понимаете?

— Полагаю…

Раздался зуммер из маленького ящичка на столе Себастьяна, на его физиономии появилось раздраженное выражение. Он надавил на клавишу, женский голос произнес:

— Мистер Себастьян…

— Тельма, — рявкнул он, — я…

Отпустив клавишу, он поднялся и молча прошел к двери. Когда он открыл ее, мне было слышно, как он говорит:

— Я же предупреждал тебя не беспокоить меня, пока…

Дверь закрылась.

Очевидно, однако, Тельма сообщила ему что-то важное, потому что он не сразу вернулся. Я поднялся, вновь посмотрел на фотографии, затем остановился перед назойливо бросавшимся мне в глаза — как его назвать? — «шедевром». Он поразил мое воображение. Действительно, всего лишь черная линия и красная клякса на здоровенном куске дерева. Художнику потребовалось максимум три минуты, чтобы все это нарисовать. Но, конечно, возможно, он месяцами думал, как их расположить… Повернувшись, я заметил под крышкой стола Себастьяна приблизительно на высоте колена маленькую белую кнопочку. Один мой знакомый с помощью такой кнопки вызывал вооруженную охрану, когда это требовалось. У второго парня такая кнопка открывала его стальную дверь. Оба эти типа были аферистами.

Мне стало интересно, для чего понадобилась белая кнопочка такому респектабельному джентльмену, как Себастьян. Поэтому я подошел и легонько нажал на нее. Я надеялся, что от этого его письменный стол не взорвется и все три образцово-показательные секретарши не влетят в кабинет. Знаете, что случилось? Стоило мне до нее дотронуться, как на столе Себастьяна раздался телефонный звонок, а я чуть не выскочил из окна от неожиданности. Конечно, я моментально вернулся на свое место и принял самую непринужденную позу, когда он торопливо вошел в кабинет. Он поспешно сел за стол, потянулся к телефону, вид у него при этом был озадаченный. Телефон больше не звонил.

Он снял трубку, послушал, нахмурился, потом взглянул на меня.

— Ох-ох, — подумал я, — видимо Себастьяну зачастую приходится «принимать важные решения» прямо на ходу, когда кто-то сидит против него в ожидании. Какой умный способ отделаться от назойливого посетителя. Очень ловко!

— Как странно, — сказал он, — на линии никого нет.

— Да? Возможно, это был тот же человек, который звонил вам в прошлый раз?

Мне, конечно, не следовало нажимать на эту проклятую кнопку. В черных глазах Себастьяна снова появился мимолетный огонек.

— Возможно, — сказал он. — Ну что ж, мистер Скотт, хотите ли вы, чтобы я договорился о встрече Троя с вами?

— Да, я был бы вам весьма признателен.

— Олл-райт. Поезжайте сразу же туда и позвоните из вестибюля, прежде чем подняться наверх. Вы ведь знаете, куда ехать?

Я кивнул.

— Приблизительно через час.

На 15.00 у меня была назначена встреча с доктором Витерсом. На разговор уйдет, как минимум, полчаса. Потом надо возвращаться в город.

Я сказал:

— Сейчас у меня есть еще кое-какие дела. В 16 часов будет о\'кей?

— Вполне, мистер Скотт.

После этого он просто сел на свое место и посмотрел на меня. Мне ничего не оставалось, как подняться, поблагодарить его и откланяться.

Выходя из здания, я начал раздумывать кое о чем. Если Себастьяну было так важно, чтобы его не беспокоили, что он даже набросился на Тельму за то, что были звонки, почему он не попросил переключить его телефон на коммутатор? Не означает ли это, что те два важных телефонных разговора, которые он вел в моем присутствии, были в ответ на нажим коленом беленькой кнопочки? А коли так, какое важное решение он принял в отношении меня?

Глава 4

На другой стороне улицы против Государственного банка возвышался колоссального размера стенд, левую половину которого занимал портрет Хорейна М. Хэмбла, улыбающегося с профессиональным обаянием, правая же половина была выкрашена черной краской, на которой бросался в глаза написанный желтым призыв: «Президент Хэмбл может для вас сделать гораздо больше!»

Он еще не был президентом, но, по-видимому, эксперты посчитали, что такой призыв заставит колеблющихся доселе людей думать о Хорейне как о Президенте. Сторонников у него было много, потому что он был красив, остроумен, сексуален, очарователен и красноречив. Это не моя характеристика, я слышал ее от многих людей, которые считали, что этих качеств достаточно для избрания на высокий пост. У Хэмбла был голос, который мог заставить ангелов спуститься с неба. И в этом он напоминал мне Джонни Троя. Едва ли можно отрицать, что он для политики был тем же, чем Джонни для музыкального мира. Лично я считал их обоих самыми блестящими фигурами в шоу-бизнесе.

Наверное, вы уже поняли, что я-то был на стороне Эмерсона.

Дэвид Эмерсон не был красавцем, всего лишь человеком с приятной наружностью. Голос у него был самый обычный, с легким налетом уроженца Запада. Меня больше интересовало то, что он говорил, а не как он это делал. Человек он был грубоватый, порой резкий, твердо стоящий на земле, привыкший обращаться к Конституции США, а не к модным мыслителям, вроде «сжигателя денег» профессора Картрайта.

Эмерсон не обещал ничего невыполнимого, тогда как Хорейн М. Хэмбл, вроде бы более современный и прогрессивный, мне казался самым обычным краснобаем, спекулирующим громкими фразами и сулящим своим избирателям то, что он просто не мог бы выполнить. Но он настолько красиво и убедительно все это преподносил, что я почти не сомневался, что через три дня этот краснобай станет Президентом, после чего придут к власти его сторонники, которых туда не следовало бы подпускать на пушечный выстрел. Глядя на ослепительную улыбку Хорейна, я почувствовал, что у меня сдают нервы, и поспешно отвернулся. В этот момент оператор подвижного крана вылезал из кабины, он снял с головы фуражку, и солнце осветило его рыжие волосы. Это действительно был Джексон.

После фотографий в офисе Себастьяна и любования улыбающейся физиономией Хэмбла, мне ничего не могло доставить большего удовольствия, как перекинуться несколькими словами с грубоватым трудягой Джеком Джексоном, от которого пахло потом, а не французскими духами.

Я подошел к нему и крикнул:

— Здорово, Джексон!

Он увидел меня и поспешил навстречу, краснорожий крепыш с огненно-рыжей шевелюрой и ручищами, как окорока. Мы обменялись рукопожатием, и он сказал:

— Шелл, белоголовый проходимец, что привело тебя сюда?

Я же вас предупреждал, что он был сквернослов.

— Не желание повидаться с тобой, Джексон.

— Ну, не хочешь говорить, не говори. Послушай, мой парень построил уже шесть домов в Войл Хайтс. Целых шесть, можешь поверить? Зарабатывает больше меня, понимаешь?

Я был рад это слышать. Несколько лет назад с моей помощью его сына упрятали в окружную тюрьму на шесть месяцев за угон автомобилей, и в то время Джек не питал ко мне добрых чувств. Но наука пошла парню на пользу, он образумился и по собственной инициативе пошел в строительную организацию. Теперь он получал хорошие деньги, позабыв о прежних привычках.

— Он зарабатывает больше, потому что работает прилежнее, — поддразнил я, — он строит, а ты разрушаешь. Да к тому же через каждые двадцать минут делаешь перерыв.

— И как только язык поворачивается говорить такое? Я впервые прекратил работу с самого утра. Кофейный перерыв. Кроме того, если я буду работать слишком быстро, начнутся неприятности с тем, кто увозит обломки.

Он отстегнул плоскую фляжку с пояса, отвинтил крышку и хлебнул прямо из горлышка, сощурился, крякнул и облизал губы.

— По-прежнему употребляешь этот сорокаградусный кофеек?

— Человек должен поддерживать свои силы.

— А ты не боишься, что как-нибудь «перекофеишься» и стукнешь этим ядром себя по голове?

— Ни боже мой. После двух таких фляжек я могу спокойно сбросить муху со стены, не повредив ни одного кирпичика. Ну а кофеек, как ты сказал, мне нужен только для того, чтобы не спятить на работе. Возможно, тебе это кажется интересным и восхитительным…

— Да нет, не совсем!

— Мне моя работа действует на нервы, если хочешь знать. А иной раз у меня появляется какое-то дикое чувство, как будто я какое-то чудовище, которое должно разрушить эту улицу.

Обведя круг, я спросил:

— Что здесь происходит? Какие-то миллионеры строят новые банки и отели?

— Обновление города, они так это называют.

Так вот оно что, еще один проект перестройки города, которая никому не нужна, но оплачивать ее будут из федеральных фондов. По-моему, куда понятнее сказать «из моего собственного кармана».

Джек продолжал:

— Три квартала полностью будут снесены, вот этот и те два.

Он показал, какие именно.

— Ты хочешь сказать, что здание Себастьяна тоже?

— Да-а. За него примемся на будущей неделе, затем соседние с ним. Работы у меня будет выше головы, некоторые из этих старых зданий не так-то легко разрушить.

— Могу себе представить. Наверное, ты испытываешь неприятное чувство, когда это делаешь… А у тебя не возникали сомнения?

Возможно, возникали, из-за этого он и пил. Но, чтобы жить, надо работать…

Я снова посмотрел через улицу на смазливую физиономию Хорейна Хэмбла. Вот у него не было сомнений. Он был за всяческие модернизации и модификации и в городе, и в сельской местности.

— Ладно, Джек, у меня на 15.00 назначена встреча. Продолжай крушить.

— Мне и правда пора приниматься снова за дело, но все же минут десять я «сосну»… Не хочешь ли моего зелья?

Он снова взбалтывал фляжку.

Я протянул руку и поднес ее к губам.

— Спасибо. Выпью глоточек.

Чтобы добраться до учреждения Витерса, надо ехать по Бенедикт-Каньон шоссе к горам Санта Моника, затем свернуть на Хилл-Роуд. Через полмили имеется частная подъездная дорога, которая поднимается к очаровательному владению, откуда открывается потрясающий вид на соседние Беверли-Хиллз и Голливуд, а в погожий день даже на Тихий океан. Я проехал мимо раза три-четыре, но потом все-таки попал.

С доктором Витерсом я не был знаком. По дороге я припоминал все, что мне было известно о нем. Он разработал теорию нового лечения психических заболеваний, которую неофициально называли «витеризацией мозгов». Еще совсем недавно царствовавший психоанализ Фрейда с его «Комплексом Эдипа», заполнявший пьесы, сценарии, радио и телеперадачи, был полностью забыт. Мистер Витерс стал новым героем, чуть ли не гением космического значения. Он писал книги, предисловия к книгам, рецензии на книги и на рецензии… и загребал по сотне долларов в час. Вот этого-то знаменитого человека я и должен был в скором времени увидеть. Свернув с Хилл-Роуд, я поднялся по асфальтированной дороге на высокое плато, которое, естественно, уже успели окрестить «Высотами витеризации», на котором раскинулось в антисептической белизне учреждение, которое иначе называли «Заведением Витерса». Было ровно 15.00. Увидев надпись «Место стоянки машин», я припарковался, поднялся по двум широким ступенькам и вошел в здание. Во внешнем офисе была кушетка, несколько стульев и столик с десятком непривлекательных журналов. За письменным столом сидела костлявая особа и что-то писала на белых карточках. Я усомнился, что она заносила в них мысли пациентов. Я сразу ее отнес к категории старых дев (ей было уже за тридцать), потерявших надежду расстаться официально или, на худой конец, неофициально со своей девственностью.

Я подошел к ней и заявил:

— Я — мистер Скотт.

Она кивнула головой и пробормотала:

— Вы можете присесть.

И продолжала писать. На ее столе раздался зуммер. Она перестала писать, посмотрела на меня и сказала:

— Можете войти, мистер Скотт… — добавила еще несколько слов, которые я не расслышал.

Вскочив с удивительно неудобного стула, я был уже у двери и нажимал на ручку, когда раздался истеричный вопль секретарши:

— Не сейчас! Я же сказала через минуту.

Слишком поздно.

Вы бы этому не поверили! Я неожиданно остановился и замер, превратившись, если не в полный столб, то во что-то подобное ему, издав какой-то нечленораздельный звук, потому что в это мгновение все слова вылетели у меня из головы. Представляете: через всю комнату мелкими шажками шла абсолютно голая молоденькая красотка. Я вас не обманываю. На ней совершенно ничего не было надето.

Единственным минусом было то, что она шла не ко мне, а от меня. Автоматически я ахнул. Наверно, этот звук произвел на нее такое же впечатление, как боевой клич диких индейцев на мирных поселенцев прошлых столетий. Девушка замерла на месте точно так же, как и я, повернулась и посмотрела на меня. Через секунду испуганное выражение исчезло с ее лица, она оказалась тоже немногословной, ограничившись лишь одним: «у-у-у-х».

Волосы у нее были цвета шерри: коричневатого янтаря с огоньком внутри. Они спускались кудрявой волной, закрывая половину ее лица, так что был виден лишь один прекрасный зеленый глаз. Она была высокой с потрясающей грудью, плоским животом и крутыми бедрами, ноги у нее были стройные и длинные, как у танцовщицы.

Такую девушку я с удовольствием пригласил бы на танец.

Она снова повернулась и без особой спешки прошла к той самой двери, к которой и направлялась до этого, открыла ее довольно широко, так что я успел заметить кусок стола, какие-то ширмы и кресла. Войдя туда, она снова обернулась и заперла дверь. Не захлопнула, а медленно прикрыла. Мне показалось, что она заулыбалась, но, возможно, я ошибаюсь. Вот так состоялось мое появление у известнейшего доктора Витерса. Нет, она не была доктором. Доктор все время сидел в огромном мягком кресле, но надо было быть круглым идиотом, чтобы в подобной обстановке обратить на него внимание. Он был невысокого роста с симпатичным розовощеким лицом и редеющими русыми волосами, довольно бесцветными широко расставленными глазами, скрытыми за большими очками в роговой оправе. Я решил, что ему около шестидесяти лет. Вокруг шеи у него был красивый шелковый шарф, концы которого были засунуты за вязаный джемпер розового цвета, костюм дополняли желтые брюки и высокие сапоги для верховой езды. Наряд попугая. Ему нужно было сбросить несколько фунтов лишнего веса. Чем-то он смахивал на голливудского Санта Клауса, побритого и готового идти на рождественское представление. В одной руке у него была бумага, во второй — карандаш. Он постучал по листочку и скомандовал:

— Раздевайтесь.

— Не хочу.

— Ох, послушайте, разве моя секретарша не объяснила вам процедуру?

— Нет.

— Таково требование. Это необходимо.

— Для чего?

— Для психоанализа.

— Что вы собираетесь анализировать?

— Ох, прекратите это глупое препирательство! — повысил он голос.

— Я совсем не глупец, не волнуйтесь. Что за прелестное создание отсюда только что вышло?

— Мисс Плонк? Какое вы имеете к ней отношение? В каком смысле она вас интересует?

— Зачем вам это?

Он издал какой-то странный звук носом:

— Снимайте одежду, ложитесь на кушетку, и мы начнем.

— Нет. Понимаете…

— Очевидно, вы ничего не понимаете. Моя секретарша должна была вам объяснить. Это часть моей методики. Все мои пациенты должны полностью раздеться и лечь на кушетку.

— Зачем?

— Это поможет вам вместе с одеждой сбросить состояние подавленности.

— Мне — нет, наоборот.

— Мне придется прекратить нашу встречу, мистер Чэнг, если вы не желаете мне помочь. Вы не хотите поправиться?

— Я не болен, черт побери. Я даже не мистер Чэнг.

— Вы не больны?

— Я абсолютно здоров.

— Невозможно. Все люди больны. Невоз… — Он помолчал. — Что вы имеете в виду, говоря, что вы не мистер Чэнг?

— Кто он такой?

— Вы…

— Ничего подобного.

— А где мистер Чэнг?

— Откуда мне знать?

— Хм-м-м…

— Я приехал сюда вовсе не ради анализа или психоанализа, как вы называете, мне таковой не требуется. Я — Шелл Скотт, частный детектив, я приехал сюда, чтобы поговорить с вами о смерти Чарли.

— Вы — Шелл Скотт! — сказал он.

Я взглянул на часы. Да, я приехал точно в назначенное время. Поэтому я спросил:

— Кто же еще?

Он внимательно осмотрел меня.

— Кто еще? — повторил он растерянно и тут же поспешно добавил:

— Раз вы пришли сюда не ради психоанализа… Извините меня.

Он прошел по ковру в то помещение, где находилась та потрясающая голая девушка, и закрыл за собой дверь. Что за жизнь! Но через минуту он снова возвратился, сел на прежнее место и жестом пригласил меня сесть на кушетку.

Я сел. Потом он пробормотал:

— Извините, я ожидал вас в три часа.

— Я решил, что поскольку мне нельзя опаздывать, я постарался быть совершенно точным.

По-моему, он меня не понял.

— Вы хотели поговорить со мной о мистере Вайте?

— Да, он был одним из ваших пациентов, не так ли?

— Очень недолго. Практически мы даже не начали. Психоанализ, понимаете, требует нескольких лет.

— Это звучит, как старый фрейдизм…

— Нет! Ничего подобного! Мой метод совершенно другой, он противоположный. Вот в чем секрет!

— В отношении Чарли…

— Понимаете, — продолжал он, не сбиваясь со своего курса? — на протяжении многих лет я был ортодоксом фрейдистского анализа, вы об этом знали?

— Слышал краем уха, но…

— Лечил годами больных людей. Убедился, что их заболевание усиливалось…

— О Чарли…

— Если эта метода давала отрицательный результат, значит надо применять противоположную методику. Правильно? Делать обратное тому, что делалось прежде. Так?

— Так, — ответил я, чтобы не молчать.

— Мне пришлось переделывать каждое правило, закон, термин, срок и методику анализа. И мне это удалось.

— Так родилась «Витеризация мозгов»?

Он поморщился.

— Молодой человек, должен вам сказать, что это выражение не нравится мне. Его не я придумал. Это репортеры.

Он выжидательно посмотрел на меня. После этого последовала целая лекция, из которой явствовало, что все термины прежнего психоанализа следует читать наоборот. Не выдержав, я сказал:

— Доктор, до сегодняшнего дня я воображал, что фрейдистская философия делать людей более слабыми, вместо того, чтобы делать независимыми, была самой идиотской вещью, о которой я когда-либо слышал. Но теперь, когда вы мне объяснили сущность вашей теории, — я повысил голос и благосклонно заулыбался, — я совершенно уверен, что в вашем анализе столько же смысла.

— Да, да, — закричал он, — теперь излечение человечества от всех психических заболеваний в наших руках! Страшно возбужденный, переполненный восхищением и любовью к собственной особе, он поднялся с кресла и взбрыкнул. Но тут открылась дверь соседней комнаты, и на пороге появилась очаровательная девушка, мисс Плонк, как назвал ее доктор. Она была полностью одета: белый вязаный костюм с красной отделкой, белые туфельки на высоких каблуках, в которых ее ножки выглядели лучше. Она действительно была потрясающей!

Это было мое мнение.

Но доктор Витерс рассматривал ее в каком-то шоке. Глаза у него полезли на лоб, рот раскрылся, он в полном смысле упал на спинку кресла. Неожиданно до меня дошло: этот блудливый козел не получал полного удовольствия от своих клиентов, если они были полностью одеты. Нужно ли удивляться, что он заставлял их раздеваться? Только так он мог добиться того, к чему стремился.

Кто мог все это придумать?

Доктор Витерс был больным человеком.

Глава 5

Прелестная мисс Плонк с минуту постояла в комнате, должно быть, сводила с ума Витерса, если судить по тому, какой эффект она произвела на меня, потом приблизилась к нам.

Она подарила мне широкую улыбку, затем сказала доктору:

— Благодарю вас, доктор. Я приеду, если… когда мне потребуется следующая встреча. Олл-райт?

— Олл-райт, — ответил он ей, точно воспроизводя ее интонацию. Было видно, что он все еще страшно возбужден.

Потом она повернулась, чуть сощурилась и снова произнесла: «у-у-у».

Друзья, теперь я знал, что это что-то означает. Но что? Я не успокоюсь, пока не выясню. Ночь за ночью этот вопрос будет тревожить мой сон. Что она мне сказала?

Она вышла из кабинета. Я повернулся к доктору Витерсу и в сотый раз произнес:

— Доктор… в отношении Чарли?

— Э-э? Ах. Хм, так. Что вы хотели узнать?

— Что с ним было?

— Запущенный случай супидеза, осложненный травматическим…

— Извините меня, доктор. Я человек простой и люблю изъясняться простым языком. Договорились? Меня не столько интересует поставленный вами диагноз, как то, что он сам предполагал о своем недуге. На что Чарли жаловался?

— Просто на состояние депрессии, страшные сны, которые можно назвать даже кошмарами, иногда ему казалось, что он теряет голову. Обычные вещи.

— Разве это обычно?

— Сущие пустяки. Слышали бы вы…

— Не заметили ли вы признаков того, что он замышляет самоубийство?

Мой вопрос его не потряс. Он надул губы, опустил голову и посмотрел на меня поверх очков.

— Не совсем. Но я бы сказал, что такая возможность не исключается. Фактически я даже уверен, что это возможно. Разумеется, я не могу вдаваться в подробности того, что он мне сказал. Профессиональная этика, вы знаете.

— Знаю, знаю…

— Но, говоря простым языком, я обнаружил у него укоренившийся супидез-комплекс, усугубленный инвективным каннибализмом, приближающийся к неизлечимому психоневрозу. Вы меня понимаете, да? Если бы только он обратился ко мне несколько лет назад или даже месяцев, я бы его полностью излечил. Не сомневаюсь, что он бы поправился. Но у меня едва хватило времени объяснить ему, что болезненные симптомы у него обусловлены подавленной бессознательной страстью к отцу…

— Да, благодарю вас, доктор. Вы мне очень помогли…

Я поднялся.

— Для меня достаточно. Еще раз спасибо. Я оплачу визит на обратном пути вашей секретарше.

И что же вы думаете? Тощая секретарша, не моргнув глазом, содрала с меня сто долларов. Спрашивается, за что?

На все это ушло много времени.

Мисс Плонк успела уехать.

Спустившись вниз на Хилл-Роуд, я машинально свернул налево, думая о том, что Мордехай Витерс мог быть прав. Если так, то почему же Чарли не поместили в больницу. Почему этот прославленный доктор промолчал? Наверное, дело еще не зашло так далеко…

Стало прохладно, я закрыл окно в машине и прибавил газу, чтобы поскорее вернуться домой. Рядом со мной на сидении лежал плащ, с утра было похоже, что соберется дождь, но сейчас небо полностью прояснилось. Впереди на дороге по правой обочине был припаркован черный «седан» в том месте, где боковая дорога пересекает Бенедикт Каньон. Один человек сидел за рулем, другой стоял возле поднятого капота.

— Неполадки с двигателем, — подумал я.

В том месте дорога была окаймлена развесистыми деревьями и низким кустарником. Подъезжая к перекрестку, я заметил, что что-то зашевелилось или блеснуло слева от меня за деревьями. Но когда я туда посмотрел, то ничего там не увидел.

Однако этого было достаточно, чтобы насторожить меня. К тому же человек, копавшийся в моторе, со стуком опустил капот и прошел к водителю, а не к противоположной стороне машины, что было бы естественно, если бы он собирался сесть в нее. И я провел рукой по пиджаку, поверх кольта 38-го калибра, который сопровождает меня во всех поездках. После многих лет знакомства с особенностями людей, которые привыкли к насилию, кулаку или оружию, это была вполне нормальная реакция. Кроме того, мне было известно, что в нашем большом городе имеется несколько десятков головорезов, которые плясали бы от восторга на моей могиле, а мне не хотелось доставлять им такую радость.

Предчувствия меня не обманули, уже через минуту я схватился за свой кольт: «седан» рванулся к перекрестку и загородил мне дорогу, а верзила, стоявший рядом, побежал мне навстречу. Объехать «седан» слева я не мог, но я успел сбавить скорость.

С левой стороны из-за кустарника возник третий, он стоял неподвижно, но что-то металлическое поблескивало в его руках. У меня не было времени присматриваться. Нажав на тормоз, я начал открывать правую дверцу. Она открылась до того, как машина полностью остановилась. Я попытался незаметно выбраться наружу, но как только я плюхнулся вниз, раздалась автоматная очередь. Так вот что держал мерзавец, вышедший из-за деревьев! Мне было слышно, как тяжелые пули впивались в мою машину, со звоном полетели остатки битого стекла.

Но я уже упал на землю, перекувырнулся, поджав под себя колени и сжав в руке курносый кольт. Черный «седан» по-прежнему перегораживал дорогу, водитель из него выскочил. Верзила был от него на расстоянии десяти ярдов, он бежал ко мне. Автомат моментально умолк.

Вываливаясь из машины, я нечаянно зацепил свой плащ, теперь он был возле моих колен. Раз так, надо попробовать его использовать. Моя машина стояла как раз между мной и парнем на той стороне дороги. Схватив плащ, я свернул его комком и изо всех сил швырнул его так, что он упал за машиной.

Одновременно я выстрелил в человека, находившегося рядом со мной, и промахнулся. Верзила, иначе его нельзя было назвать, был ближе всего ко мне, у него был пистолет. Но на бегу ему было очень трудно прицелиться. Поэтому я поднялся и еще раз выстрелил в него. Мне показалось, что правая рука у него дернулась, а пистолет описал дугу и упал на асфальт. Но полной уверенности у меня не было. Я позволил ему бежать на меня с правой стороны дороги, сам же перенес внимание и кольт влево, поскольку с противоположной стороны повторилась автоматная очередь в том направлении, куда упал мой плащ.

Присев на корточки, я смог разглядеть сквозь разбитые стекла своего «кадиллака» третьего противника с автоматом, который все еще целился не в меня. Я хорошенько прицелился и дважды нажал на курок. В том, что я попал, я не сомневался. Справа от меня забухали сапоги по асфальту. Я быстро повернулся к бегущему, выставил вперед одну ногу, переложил оружие из правой руки в левую, ожидая противника. Я не стрелял: у меня оставался последний патрон, а водитель «седана» тоже приближался, правда без особой спешки. По сравнению с двумя первыми этот выглядел маленьким и невзрачным.

У меня было время подготовиться к встрече. Верзила находился в ярде от меня, теперь-то я видел, что он бежит с пустыми руками. Значит, его пистолет действительно валялся где-то на дороге. Мой кулак был направлен между его протянутыми ко мне руками. Не касаясь их, я обрушился на его подбородок с таким сокрушительным ударом, что мне показалось, что у меня взорвались косточки на руке.

Удар не остановил его, он пробежал по инерции еще пару шагов, увлекая меня за собой. Я упал на спину и сильно ударился затылком об асфальт, верзила же перекатился через меня и распластался на дороге. Я поднялся, шатаясь, и, как сквозь туман, увидел приближающегося маленького человечка. Пистолет все еще был в моей руке, а тот остановился посреди дороги. Я заметил вспышку пламени, когда он выстрелил в меня, а звук был удивительно громким, пуля с противным свистом пролетела мимо.

Человек повернулся, я поднял руку, прицелился в его узкую спину, но он побежал с такой невероятной быстротой к своей машине, при этом петляя, что я в него так и не попал.

Верзила попытался подняться, его рука потянулась к моему пиджаку. Я повернулся, поднял теперь уже пустой кольт в руке и обрушил его ему на лоб. Он тихонько вздохнул и затих.

Хлопнула дверца машины, заработал мотор, взвизгнули покрышки, маленький человек ретировался. Я заметил, что пистолет верзилы лежит в нескольких ярдах от меня, и пошел было к нему, затем остановился.

Кроме шума удаляющейся машины, все было тихо. Наверное, так тихо бывает в могиле, куда я каким-то чудом все же не попал.

Через дорогу на животе лежал автоматчик. Он не шевелился, а вот верзила возле меня — да. Это меня не устраивало. Я поднял его собственный пистолет и стукнул им его по голове. После этого перешел через дорогу взглянуть на автоматчика. Когда я перевернул его на спину, я увидел два красных пятна на белой рубашке. Одна из пуль угодила ему прямо в сердце.

Я знал его, знал и верзилу.

Прежде чем попытаться найти объяснение происшедшему, я воспользовался телефоном в своей машине, чтобы вызвать полицию.

Потом сел у края дороги и задумался.

Еще до приезда полиции я проверил этих молодчиков и не нашел у них другого оружия или чего-нибудь важного. Я их обоих знал. Автоматчик был негодяй по имени Снэг, то есть «Сломанный Зуб», потому что у него изо рта торчал безобразный глазной зуб, придавая физиономии издевательское выражение.

Второй тоже был приверженцем пистолета и кулака в решении жизненных вопросов. Его звали Кубби. Когда он вырос, то стал тупым зверем, лишенным всякого разума. А это значило, что он не мог быть организатором нападения на дороге. Снэг же вообще был типичным подручным.

Мне было известно, что Кубби все еще оставался условно осужденным, а Снэг только что вышел из Сан Квентина, отсидев целых девять месяцев по обвинению в мошенничестве. За подобное преступление дают от года до десяти лет. Подумать только, он должен был оставаться в тюрьме гораздо дольше, но когда судят таких негодяев, откуда-то берутся краснобаи-защитники, которые с дрожью в голосе говорят о «заблуждениях» своих подзащитных, о том, что они больные, их надо не наказывать, а лечить, окружить теплом и заботой, а мягкосердечные присяжные всему этому поддакивают. Ведь если бы эти подонки сейчас находились за крепкой решеткой, где им и полагалось еще долго быть, они бы не пытались сейчас убить меня. А в этом не было никакого сомнения. Кто-то продумал эту операцию с большой тщательностью. Поскольку Снэг и Кубби отпадали, возможно, третий? Тот, который так поспешно удрал? Едва ли. Планирующие обычно поручают другим делать такую грязную работу, а сами стоят подальше от линии огня. Да и потом мне казалось, что я знаю третьего тоже. Когда я заметил его, у меня не было возможности как следует его рассмотреть. Поэтому я не был полностью уверен, но предполагал, что это был некий Антонио Алгвинацио, более известный как Тони Алгвин. Если так, то мы с ним сталкивались и раньше. Более важно то, что я знал человека, на которого он работал. Сказать, что он «работал», неверно. Он был специалистом по убийствам у этого гангстера, по убийствам простым и замысловатым, искусным «самоубийствам», несчастным случаям с фатальным исходом…

Человек, на которого он работал, был некий Джо Рэйс, разумеется, при рождении ему было дано другое имя, он его просто изменил на американский манер. А Джо Рэйс был известным боссом мафии.

— Мафия, черт побери! — подумал я.

Не то, чтобы мы с Рэйсом были незнакомы. Друзьями мы, разумеется, не были. За годы работы я дважды участвовал в делах, которые заканчивались заключением мелкой рыбешки, нанятой Джо Рэйсом. Того еще ни разу не привлекали к судебной ответственности, поскольку знать правду недостаточно, надо иметь еще неоспоримыми доказательства. Но и я, и полиция знали, что оба раза руководителем был Джо Рэйс.

Чтобы осудить такого человека, как Джо Рэйс, надо располагать неоспоримыми доказательствами. Если останется хотя бы одна щелочка, многоопытный адвокат превратит ее в удобную лазейку, на худой конец, слушание дела будет отложено, за это время кое-кто из свидетелей получит дыру в черепе, а обвиняемый, выпущенный под залог, внезапно скроется… Да мало ли что произойдет!

Первое из упомянутых мною дел было об организованном шантаже десятка высокопоставленных лиц в Голливуде, второе — о контрабанде наркотиков. Как я уже сказал, пострадали только пешки, Рэйс остался в стороне. Но все это было давно. Что я такое натворил, чтобы Рэйс взялся за меня сейчас?

Единственное дело, над которым я сейчас работал, было простым, по крайней мере, внешне: смерть Чарли Вайта. Я не мог представить, каким образом оно затрагивало босса мафии. Да и мои последние дела не касались области Джо Рэйса.

Ну что ж, возможно, когда я потолкую с Джонни Троем, он сможет немного рассеять темноту. Сейчас же мне надо выполнить все формальности и постараться остаться в живых, пока полиция будет этим заниматься.

Наконец я услышал сирену.

Глава 6

Было уже почти 16 часов, когда с полицией было закончено. Собрали тела, патроны и оружие, привели в чувство Кубби. От этого практически не было никакого толку. Естественно, он не сказал ничего толкового. О чем бы его ни спрашивали, он повторял одно и то же: «Я делал только то, что велел мне Снэг». Тони? Он не знает никакого Тони. Тони Алгвин? Он даже не слышал такого имени. Нет, он вовсе не собирался убивать Скотта, только ударить. Он не выносит парней с такими светлыми волосами.

Допрос продолжался в таком же духе. После этого Снэга отправили в морг, Кубби в отдельную камеру, а я после всего этого поехал на окраину Лос-Анджелеса и поднялся на четвертый этаж здания полиции. Отдел по расследованию убийств располагался на четвертом этаже в комнате 314. В дежурке я выпил пару чашек кофе, пока разговаривал с Сэмом. Сэмом я зову одного из самых толковых офицеров, который работает по ограблениям, наркотикам, взяточничеству, убийствам. Он вырос из простых копов до капитана полиции. Сэмом называл его один я, для остальных он был Фил Сэм-сон. Сэм, большой, солидный, видавший виды опытный работник, без шума и крика преданный своему делу. Человек честный и справедливый, он никогда не был груб с подонками, попавшими к нему в руки, но и не давал им спуску, считая, что за все надо платить сполна. У него на этот счет была совершенно точная формула: «Если человек мошенник, он должен сидеть в тюрьме. Если он не хочет сидеть в тюрьме, он не должен быть мошенником».

Сэм жевал одну из своих больших черных незажженных сигар. При мне он их не зажигает, потому что я не выношу запаха их дыма и сразу же ухожу. Он провел ручищей по своим серебристо-серым волосам, передвинул сигару из одного угла рта в другой и сказал:

— Мы ничего не вытянем из Максима, Шелл. Он один из тех людей, которые могут переносить лишения неделями, и которые даже не спросят, где находится туалет.

Максим, Роберт Максим, Кубби.

— Даже если он и будет говорить, то это ничего не даст, — сказал я. — Да меня, откровенно, интересует только Тони.

— Да.

Он закусил свою сигару.

— Если ты действительно видел его, вряд ли можно ожидать от него откровенного признания. К тому же ты не уверен, Шелл.

— Самое скверное, но три из пяти, что это был Тони. Допив кофе, я поехал на свидание с Джонни Троем. Я опаздывал больше, чем на ч с. Возможно, он откажется со мной говорить. «Ройалкрест» стоял на Голливудском бульваре. Роскошный, восьмиэтажный отель — апартаменты в спокойном жилом квартале, где масса деревьев, большие зеленые лужайки и в то же время рядом центр Голливуда. Вестибюль был просторным и прохладным, комфортабельно обставленным пышными современными диванами и стульями. Я воспользовался внутренним телефоном, чтобы позвонить Трою, и кто-то предложил мне подняться наверх. Скоростной лифт молниеносно доставил меня под самую крышу. Я нашел дверь и постучал.