— Заходи. О Господи! В такое время!
У каждого шага есть обязательные последствия
Столько раз я проклинала
Я услышал щелчок дверного замка и увидел, как внутри зажегся свет. Я ждал, когда он меня впустит. Но дверь не открывалась.
Это небо, эту землю…
Анна Ахматова
В конце концов Кларк крикнул:
— Заходи же! Ты собираешься стоять там всю ночь?
Тот вечер не предвещал ничего неожиданного, но когда Ольга Алексеевна открыла дверь, то увидела перед собой кипевшего злобой мужа, который едва не сбил её с ног. Он свирепо сверкал глазами, кипел, размахивал длинными руками, кричал что-то сумбурное и мрачное, по-волчьи вертел лобастой головой. Из всей его гневной тирады Ольга Алексеевна разобрала только одно: он не желал больше находиться рядом с ней.
Я повернул ручку двери и вошел.
— Почему? В чём я провинилась? — вопрошала она, в мольбе протягивая к нему руки.
Он продолжал шуметь ещё некоторое время, быстро шагая из угла в угол и будто не слыша её вопросов, затем внезапно замолчал, и исчез, хлопнув дверью и бросив на прощанье: «Пропади ты пропадом!»
— За что? Почему вдруг? Как же наши дети? — тупо шептала Ольга Алексеевна, уткнувшись головой в дверь, словно эта дверь могла разъяснить ей случившееся. Ответа не было. Пространство квартиры заполнилась глубоким непониманием и пульсирующим чувством непоправимой трагедии.
У Кларка оказалась небольшая однокомнатная квартира, занимавшая половину двухквартирного дома с кухней со стороны черного хода и комбинированной гостиной-спальней сразу за входной дверью. У правой стены стоял деревянный туалетный столик. Слева полуоткрытая дверь вела в ванную комнату. Маленькая лампа, стоявшая на столике между откидной кроватью и дверью в кухню, отбрасывала тусклый свет.
Отношения Ольги Алексеевны с мужем были далеки от идеальных. Впрочем, идеальных отношений не бывает; люди полны ошибок и обиды друг на друга, и это отягощает жизнь.
На руках у Ольги Алексеевны остались трёхлетняя дочка Катя и пятилетний сын Сергей.
Кларк лежал в постели, прикрывшись одеялом до подбородка. Его загорелое лицо четко выделялось на белой подушке. Он сердито воззрился на меня, наморщив свой нос Боба Хоупа, и сонно проворчал:
Через неделю после ухода мужа Катюша заболела. Ольгу Алексеевну в срочном порядке вызвали в детский сад, сказав, что у её дочки отравление.
— Ну и время ты выбрал для светского визита!
— Что случилось? — не понимала Ольга Алексеевна. — Чем вы её накормили? Почему её постоянно тошнит?
— Дело не в еде. Мы делали прививки. Возможно, у неё реакция, осложнение... Потерпите, всё утрясётся.
— Извини, Кларк. Это не совсем светский визит. Мне необходима кое-какая информация. Решил, что ты мне поможешь, если удастся разбудить тебя. — Я улыбнулся ему. — Ты уже проснулся?
Но ничто не утряслось. Состояние Катюши ухудшалось с каждым днём. Мир вокруг Ольги Алексеевны будто пропитался густыми тёмно-коричневыми красками, сделался вязким, неуютным, страшным. Беспокойство, смешанное с пугающим непониманием всего происходившего, проникало в неё глубже и глубже. Каждую ночь она видела себя в каком-то подземном лабиринте, где она то и дело наталкивалась на сырые стены, из которых торчали мокрые корни деревьев и вываливались скользкие червяки и многоножки.
— Вполне. Чего ты хочешь?
— За что? — криком звучал внутри неё голос, и от этого крика она просыпалась. Белый потолок с ползающими по нему ночными тенями равнодушно взирал на Ольгу Алексеевну.
Вскоре Катюше сделалось настолько худо, что пришлось вызывать неотложку. Страшное слово «неотложка», всё, что может навеять на человека ужас, притаилось в глубинах этого понятия — внезапная гибель, потеря, непоправимость...
— Знаешь, я завяз в расследовании убийства Брэйна. Сегодня ночью я узнал кое-что, что позволяет увязать концы с концами. Однако у меня нет ясности по некоторым техническим деталям. Поэтому мне понадобился работник студии, который просветил бы меня.
— Какой у девочки был диагноз? — полюбопытствовал юноша в белом халате. — Отравление? И сколько уже дней? Странно. В таком случае, повезём на Соколиную Гору.
— И из-за этого ты меня разбудил?
Рвота не прекращалась. Глядя на дочь, Ольга Алексеевна впервые поняла всю беспомощность человека, привыкшего верить в свою силу — теперь её материнская сила не годилась ни на что. Дочь содрогалась, спазмы душили её маленькое тельце, но мать — любящая и готовая отдать за неё свою жизнь — не могла сделать ничего. И Катюша продолжала трястись, мякнуть, вянуть.
Я усмехнулся. Парень был раздражен так, как бываю раздражен я сам, когда просыпаюсь.
Нет ничего ужаснее чужих страданий, которые протекают у вас перед глазами. Нет ничего более жестокого, чем сознание собственного бессилия перед лицом этих страданий.
Два дня Ольга Алексеевна просидела возле дверей в корпус, отлучаясь домой лишь для того, чтобы успеть приготовить обед для пятилетнего Серёжи. И вот к ней вышел врач. Он что-то жевал, он был голоден и раздражён.
— Что поделаешь. Дело близится к завершению. Постараюсь закончить его уже этой ночью хотя бы ради того, чтобы остаться в живых.
— Вы мама Кати?
Его карие глаза смотрели на меня в упор:
— Да.
— Мой Бог! Что с тобой стряслось? Я и не заметил сразу, похоже, еще не совсем проснулся. Ну и видик у тебя!
— Простите, у вас не найдётся спичек. Страсть хочется курить.
Я и забыл, каким вампиром выгляжу. И про боль забыл, хотя она и не отпускала, бередила мое измочаленное тело.
— Что с моей дочерью?
— Не наш пациент. Похоже, надо отправлять в Бурденко.
— Я побывал в большой передряге. Но не она меня беспокоит. Боюсь, что сегодня ночью подстрелили Холли Уилсон.
— В Бурденко? Это что?
— Институт нейрохирургии. Возможно, у неё опухоль.
— Кого?
— Какая опухоль? — почти закричала несчастная Ольга Алексеевна. — Где опухоль?
— Холли Уилсон. Звездочку с «Магны».
— В голове.
Это был почти смертельный удар. Ноги Ольги Алексеевны обмякли, согнулись, и она медленно скользнула по стене на землю. Ей почудилось, что один из пауков, ползавший по стенам подземелья в её снах, внезапно присосался к ней и стиснул её горло... Выбежали сёстры, сунули в лицо вату с нашатырём... Она снова увидела листву на деревьях и порхавших с ветки на ветку птиц.
Его лицо искривилось.
— Зачем они тут? Неужели они могут беззаботно чирикать в такую минуту? Неужели им не хочется замолкнуть?
Ольга Алексеевна села на лавку и заплакала. Ей казалось, что надо было в срочном порядке начать делать что-то, но что? Куда бежать? Кому кричать? О чём? Да и поймёт ли кто-нибудь её болезненный крик? А если и поймёт, то разве сможет помочь?...
— Холли? Я ее немного знаю. Хорошая девочка. Как это случилось?
В госпитале имени Бурденко с ней разговаривал очень внимательный врач. Она сразу мысленно назвала его Доктором. Доктором с большой буквы. Он слушал и смотрел. Он успевал слушать, когда у него за спиной были десятки больных. Но он не мог позволить себе спешить. Он слушал и объяснял. Он держал себя в руках. Он обволакивал истерзанных родственников своих пациентов вниманием и убеждённостью.
— Длинная история, — устало ответил я. — Не из-за нее я примчался к тебе. Мне кажется, я просек тот трюк, которым пользовался Брэйн. К тебе я приехал потому, что ты работаешь на «Магне» и можешь просветить меня по одному пункту. К тому же ты знал Брэйна еще по Канзас-Сити…
— Не бойтесь, Ольга Алексеевна, я ознакомился с ситуацией. Я думаю, что у нас есть все основания надеяться на благоприятный исход.
Я умолк неожиданно для самого себя. Внезапно я почувствовал себя чертовски глупо, и неудержимая дрожь пробежала по моему позвоночнику. Я лыбился, как идиот, и приятно беседовал с Полом Кларком о шантажисте Брэйне, и мне вдруг в голову пришла явно запоздавшая мысль.
— Операция?
— Безусловно. Иного варианта нет.
Совершенно очевидно, Кларк был тем, кто убил Роджера Брэйна.
Ольга Алексеевна заплакала. Ей стало безумно жаль и Катюшу, и саму себя. Может быть, себя она жалела больше, чем дочь, как это ни покажется странно. Ведь Катенька была её плодом, её продолжением, в ней для Ольги Алексеевны были сосредоточены все несбывшиеся мечты, воплощения неясных идеалов… Таким же продолжением был и Серёжа. На него также накладывалась обязанность внедрить в жизнь то, что не удалось матери.
И вот настал день операции. И операция сорвалась.
Глава 21
— Почему? — бросилась Ольга Алексеевна к Доктору. И Доктор впервые показался ей обыкновенным и очень утомлённым человеком.
— Что-то неправильное происходит, — он развёл руками.
— В чем дело? — спросил Кларк.
— То есть?
— Катю сильно вырвало в первой операционной.
— А? Ничего, просто задумался.
— И что? — не поняла Ольга Алексеевна и вцепилась в Доктора обеими руками.
— Операционная должна быть стерильной, понимаете?
— Но у вас же есть другие операционные, не так ли?
Я попытался выиграть время, сосредоточившись на выводе, что Кларк убийца. И не только на этом. Он, должно быть, стрелял в меня, когда я ехал к Констанце.
— Так. Но в другой её пропоносило. Это абсолютно необъяснимо. — Доктор устало пожал плечами. — Перед операцией мы всегда прочищаем желудок пациентам… И всё же… Вот такое дело… Из неё льётся и льётся… Я не могу объяснить этого.
— Но вы же не откажетесь? Вы попробуете ещё раз?
Сердце мое чуть не выпрыгнуло из груди при мысли, что он же подстрелил и Холли.
— Я попробую завтра. Однако это будет третий раз.
— Бог любит троицу, — решительно проговорила Ольга Алексеевна.
Я постарался говорить как можно небрежнее:
— Я предпочитаю верить в цифру четыре или семь, — ответил Доктор, — но не попытаться ещё раз будет с моей стороны преступлением.
Ольга Алексеевна упала перед ним на колени и поцеловала ему руку.
— Что вы делаете?! — Доктор отпрянул в ужасе.
— Я вот подумал о Холли Уилсон. Никак не могу от этого отделаться. Она была в моей машине и, видимо, получила пулю, предназначавшуюся мне. Копы нашли машину, но не ее. Все ли с девушкой в порядке?
— Я умоляю вас…
Произнося эту тираду, я следил краем глаза за Кларком, но он ничем не выдал себя, словно и не слышал меня. Он продолжал лежать в постели, укрывшись одеялом и пряча под ним руки. Странная манера встречать гостя, и меня она встревожила чрезвычайно.
— Умоляйте не меня. Не я вершу судьбы людские.
И он скрылся быстрыми шагами.
Когда я замолчал, Кларк обронил:
Ольга Алексеевна утомлённо опустилась на лавку в коридоре. Вдоль стен стояло множество таких лавок, и каждая хранила в себе усталость многих людей, на каждой можно было угадать при желании тени человеческие, согнувшиеся под тяжестью обрушившихся на них бед. Но Ольга Алексеевна не видела невидимых теней, не замечала следов чужого горя. Её придавливало к земле собственная, единственная для неё настоящая беда — болезнь Катюши.
— Милая, не сдвинешь ли ноги чуток? — послышалось сбоку, и Ольга Алексеевна заметила рядом с собой старушку в белом халате и со шваброй в руках.
— Да, любопытно. Как продвигается дело?
— Да, да, пожалуйста.
— Вижу я, у тебя, милая, тяжесть на душе? — старушка громыхнула ведром с водой. — Поделись со мной, я утешу.
Я пожал плечами:
— Кто же меня утешит, бабушка? Дочка у меня умирает. Опухоль у неё в голове. Сегодня операцию должны были делать, но...
— Сегодня? Да разве ж это возможно? Нынче ж праздник православный!
— Так себе. Есть кое-какие ниточки, однако я пока не знаю, куда они ведут.
И Ольга Александровна ужаснулась сама себе, поняв, что не помнила она ни о каких праздниках, будь они церковными, будь государственными. Но разве до праздников ей было?
— А разве ж можно о праздниках наших забывать, милая? — удивилась в свою очередь старушка. — Праздник есть наше восхваление Господа. Не восхвалишь Его, значит, позабудешь о своей родственности с Господом.
Я порылся в кармане пиджака в поисках сигарет, стараясь на всякий случай не делать резких движений. Глядя на Кларка, я достал пачку и прикурил. Я никак не мог решить, понял ли он, что я уже все знаю. Он лежал неподвижно со скучающим и сонным выражением на квадратном лице. Я предложил ему сигарету, но он отрицательно покачал головой. Потом грубовато спросил:
— О родственности? Какие же мы родственники с Богом?
— Самые прямые, милая моя. Мы — часть Его, мы — дети Его. А вот когда забываем о том, так нас всякие беды и начинают одолевать. Мы же всё больше себя главными мним. А разве ж мы главные? Что мы можем без Господа? Помолись нашему Отцу, милая. Испроси у него прощения.
— Так зачем ты приехал ко мне?
— За что? Я ни в чём не провинилась.
— Это тебе только так кажется. Переступи через себя. Извинись. Много в каждом из нас грязи. Извинись. Признай собственную вину, даже если не помнишь, в чём именно ты виновата. Не каждый ведь умеет сделать такой шаг. Испроси прощения. Обратись к Небу, протяни руку.
Судя по всему, я не мог больше тянуть время. К тому же, если мне повезет, я узнаю еще кое-что. И я как можно спокойнее заговорил:
Старушка говорила и говорила, а перед глазами Ольги Алексеевны стали возникать неясные тени, мерцать какие-то огни, эхом разноситься неопределённые звуки... И вдруг она вздрогнула, будто очнулась после непродолжительного небытия. Никакой старушки подле неё не было, но на полу виднелся след от мокрой тряпки, который быстро подсыхал, становясь всё менее и менее заметным. И в этом исчезавшем мокром пятне уставшей женщине почудилось отражение голубого облака.
— Должно быть, я задремала, — подумала Ольга Алексеевна, — что-то пригрезилось мне.
И на удивление себе самой вдруг сказала:
— Теперь я знаю, что Брэйн шантажировал многих людей. Он держал мастерскую на Стрипе и ловко пользовался своей фотокамерой, снимая людей, когда они ничего не подозревали, и часто заставал их врасплох Он сам печатал фотографии, у него была хорошо оборудованная фотолаборатория. Похоже на то, что Брэйн был убит из-за фотографий, которые он использовал для шантажа и вымогательства. Он брал деньги у нескольких кинозвезд «Магны», угрожая обнародовать фотографии, на которых они, мягко говоря, выглядели так, что никому их показывать было нельзя. Меня заинтересовало, как, черт возьми, он ухитрялся делать такие снимки? Я никак не мог этого понять.
— Прости, Отец.
На душе у неё было значительно легче прежнего, хотя она и не осознавала этого. Что-то изменилось, что-то случилось. Кто-то будто снял с неё груз. Она поднялась с лавки и быстро спустилась вниз по лестнице, вслушиваясь в гулкое эхо собственных шагов.
На следующий день операция состоялась.
Я замолчал и погасил сигарету в металлической пепельнице.
— Она будет жить! — убеждённо сказал Доктор.
Ольга Алексеевна поверила ему. Катюша будет жить! Так сказал Доктор! Так велела судьба! Но что такое судьба? Если Катюша суждено жить, тогда зачем нужно было это страшное испытание больницей и операцией? Зачем все эти ужасающие мучения? Почему нельзя без них? И зачем надо пройти через все предстоящие трудности, связанные с реабилитацией дочери? А Ольга Алексеевна ясно понимала, что трудностей этих хватит, чтобы заполнить все круги Ада.
— У тебя нет чего-нибудь выпить? — спросил я. — У меня что-то пересохло в горле.
— И мужа нет, — посетовала она, — а ведь он мог бы помочь, сукин сын. Не чужой ведь ребёнок болеет. И что на него нашло тогда? Какая шлея под хвост попала? Жили и жили себе, нет вот боднуло его что-то неведомое. Прилетел, облаял, как пёс безумный. Ушёл, как в воду канул. Ни слова доброго, ни денег на лекарства.
Так или примерно так рассуждала Ольга Алексеевна, ведя нехитрое своё хозяйство, выхаживая больную дочку и воспитывая сынишку. Серёжа старался из всех сил, помогая ей: спешил приготовить яичницу, научился замешивать тесто для блинчиков (из воды и муки). Пятилетний парнишка не брезговал протирать голенькое тельце сестрёнки, когда она не успевала позвать кого-нибудь, если на неё внезапно накатывала нужда сходить в туалет — сама-то она ещё не передвигалась, только училась ходить после операции, только училась разговаривать. А Серёжа суетился, переживал, хотел всюду поспеть. Маленький, но серьёзный и много успевший почувствовать человечек.
— На туалетном столике есть бутылка, стаканы и кувшин с водой. Поухаживай за собой сам.
— Вам бы надо отдохнуть, — сказал Ольге Алексеевне после очередной консультации Доктор.
А у неё не было денег. Жизнь давно стала другой. Работа осталась где-то в глубоком прошлом, знакомые легко растерялись, будто хилая осенняя листва, развеянная сильным ветром беды. И вот снова ей вспомнился муж.
Мне совсем не хотелось поворачиваться спиной к убийце, который уже дважды пытался прикончить меня. Но я тут же прошел к туалетному столику, стоявшему позади меня, и взял бутылку. Я видел Кларка в зеркале — он не шевельнулся.
Она положила немало сил на то, чтобы отыскать его. И отыскала.
— Что тебе надо? Денег? На что? При чём тут я? Я ушёл от тебя и оставил тебе здоровых детей! Почему я должен платить за то, что ты сделала с ними? — слова сыпались из него без остановки. Он ходил из угла в угол, как в день своего внезапного ухода из дома, но в этот раз он выглядел каменным изваянием — весь серый, в сером костюме, с серыми волосами, с серым лицом и серым взглядом. Ольге Алексеевне казалось, что он испытывал её на прочность. Но он ушёл, так и не пообещав ничего. Это не было испытание с его стороны. Это был отказ. Отказ во всём.
Я налил себе виски и спросил его:
— Не звони мне никогда, — сказал он перед тем, как закрыть дверь за собой. Он не хлопнул, аккуратно затворил дверь, мягко щёлкнувшую язычком замка. И Ольга Алексеевна осталась одна со своей бедой. Обращаться больше было не к кому. Кто из людей поможет? Кто поймёт?
— Ты будешь?
На следующий день у сына случился приступ. Его душила рвота, он не успевал отдохнуть между приступами. Ольга Алексеевна судорожно прижимала к себе вспотевшую голову мальчика, зависшую над испачканным тазиком, и плакала. Она с ужасом узнавала картину болезни дочери — картину, ещё не успевшую стереться из памяти и потому особенно страшную. К ней приближался кошмар, от которого, как ей казалось, она уже успела отмахнуться. У кошмара было душное дыхание, ледяной взгляд, металлические инструменты в кривых пальцах. Кошмар шагал по гулкому больничному коридору, входил в помещения с белыми кафельными стенами, на которых угадывались следы гноя и крови, заглядывал в туалетные комнаты, заваленные грязными марлями и сигаретными окурками. Кошмар надвигался, отбрасывая на Ольгу Алексеевну чёрную тень, которая щупала её липкими пальцами и оставляла при этом тухлый запах.
Он покачал головой, и я заметил, что его сонливость как рукой сняло. Он сказал:
— Нет! — закричала в ужасе Ольга Алексеевна,— Только не это!
— А что? — послышался где-то позади неё едва уловимый голос.
— Продолжай, Скотт.
Она обернулась, но никого не увидела. На её руках продолжала трястись голова пятилетнего сынишки, белобрысая, любимая, мокрая, скользкая, горячая. Это голова гудела, наполняя руки Ольги Алексеевны нетерпением и слабостью. Рот Серёжи распахивался с чудовищной частотой, исторгая из тела густую зелёную желчь.
О\'кей, подумал я, раз уж ты так торопишься, я продолжу.
И вот опять тот же институт нейрохирургии. Те же стены, то же томительное, убийственное ожидание.
— Ну что?
— Что происходит в монтажной, Кларк?
— Опухоль!
Теперь надо ждать операции.
Он ухмыльнулся. Мне это не понравилось. Он, очевидно, все понял. Я сделал глоток кукурузного виски с водой, чтобы избавиться от сухости в горле. Вежливая беседа подошла к концу.
— За что? — почти кричала Ольга Алексеевна. За что ей такое горе? За что ей такой крест?
— Ты и сам знаешь, Скотт, что мы там делаем, — тихо проговорил он — Режем пленку, склеиваем ее, компонуем и тому подобное.
Она сидела на лавочке перед каким-то громадным магазином, витрины которого были залиты светом и цветистыми рекламными буквами. Вокруг шумно сновали люди. Медленно падал снег, орошая прохожих белыми невесомыми хлопьями. По улице неслись нескончаемым потоком автомобили, поднимая из-под колёс грязную пыль. Кипела жизнь. Но Ольга Алексеевна этой жизни не замечала. Её уши были законопачены глухой немотой, в глазах стояла слёзная пелена.
— Ага. А если, скажем, кинозвезда вдруг выпрямится в пенной ванне или, — я сглотнул ком в горле, — случайно уронит полотенце? Камера-то продолжает снимать. Что вы делаете с подобными кадрами?
— Что с тобой, милая? — донёсся откуда-то скрипучий голос, и Ольга Алексеевна разглядела сквозь мокрый застенок глаз очертания старушки, остановившейся рядом.
Он продолжал ухмыляться:
— Вы ко мне? — невнятно проговорила Ольга Алексеевна.
— Мы их вырезаем, потом сжигаем. Нельзя оставлять такое без присмотра.
— Тебя я спрашиваю, тебя... Плачешь о чём-то, милая.
— Да, слёзы… — отозвалась Ольга Алексеевна, — это слёзы, бабушка, слёзы моего бессилия. Ой, да ведь я вас знаю! Я вас видела в Бурденко! Вы меня не помните?
— Понял. — Я сделал еще глоток и задал неожиданный вопрос:
— Где я только не бываю, милая!
— Точно! Я вас видела там! Вы со мной разговаривали в тот вечер, когда Доктор отказался делать операцию моей дочке. Вы помните? Неужели не помните? А после того, как вы со мной поговорили, всё стало хорошо, бабушка. Милая бабушка! Поговорите со мной ещё! Я прошу вас!
— Что имел Брэйн на тебя, Кларк?
— Да что ж я такого сказать тебе могу, милая? — удивилась старушка. — Вы нынче все образованные, университетские. Все бизнесом заняты, деньги большие умеете зарабатывать. А я знаю только жизнь. Мне ваша жизнь не знакома. Я знаю только жизнь через жизнь, а не жизнь через удовольствия и через деньги. Что же я сказать тебе могу?
— Бабушка, не уходи. Вы что-то знаете. Вы о чём-то говорили со мной в тот раз, но я позабыла. Скажите мне, почему мои дети болеют?
Он спокойно переспросил:
— Дети?.. Милая, дети и внуки — наша проблема, наша ноша, наш след. Что сделаем мы, то увидим в наших детях. Ты говоришь, болеют они? А как же иначе? За нас иногда расплачиваются наши добрые дети. Они не успевают понять наших поступков, милая, они живут чувствами. А что в человеческом мире может быть сильнее чувств? Что может быть сильнее чувства ненависти? Что может быть сильнее чувства любви? Чувства — это паутина. Всё вязнет в чувствах. Да, паутина, она прибирает к себе всю пыль. Дети забирают у нас наши беды. Дети и внуки нередко отнимают у нас наши грехи, чтобы избавить нас от болезней и смерти. Ты спрашиваешь, почему они у тебя болеют? Разве ты не понимаешь? Ты, милая, живёшь, видя себя только в себе самой. А Господь видит нас всех вместе. Мягкого ребёночка легче сломать, чем закостенелого старика. Вот и достаётся детям за их родителей. И за дедов достаётся, и за прадедов. Быть может, ты устояла перед прегрешениями твоих отцов, а вот дети не выдержали, и досталось им вдвойне и втройне — за дедов и за родителей.
— Как же так?
— Неужели он имел что-то на меня?
— Как, того не знаю, милая. А вот точно знаю, что все мы в едином мире существуем. Я кого обижу — от меня волна покатится и от того, кого обидела. Разве мало волны? А там ещё и ещё. Ты большую обиду носишь. Может, разок и простила, но затем снова и снова обиделась. Я твоей жизни, милая, не знаю. Я не могу судить да рядить. Я лишь старуха. Ты пойди к тем, кто понимает в людях.
— А кто понимает, бабушка? Кто может знать всё? Кто подскажет?
Вел он себя слишком спокойно, слишком беззаботно, и это мне совсем не нравилось. Как если бы он держал ситуацию под контролем.
Старушка поправила на себе тёмный платок и стряхнула с носа мокрые снежинки. Оглядевшись, она повела худой рукой вокруг себя, словно указывая на что-то, и проговорила:
— Господь всё знает. В тебе ещё слово не успело родиться, а Он уже знает, о чём ты сказать хочешь. Помни об этом. И помни свои поступки.
— Угу, — сказал я. — Вероятно, что-то еще со времен Канзас-Сити. Иначе ты не давал бы ему пленку.
— Я не понимаю.
— О? Разве я давал ему пленку? — спросил он с вежливым интересом.
— А ты и не понимай. Ты чувствуй. Чувствуй, что ты не сама по себе, а лишь часть Отца Небесного. Ты — часть, а часть связана с целым. Помни, что так устроено Господом. Он подскажет. Он всегда подсказывает. Не болезнь это у твоих детишек, а подсказка тебе, что не так ты себя повела где-то… Думай. Господь дал тебе голову и сердце!
Неподалеку что-то громко зашипело и треснуло. Ольга Алексеевна повернулась на звук и увидела жаркие брызги фейерверков. В искрах бенгальских огней высветилась городская ёлка — близился Новый Год. Люди готовились к празднику, бегали по магазинам, приобретали подарки в ярких обёртках, толкали друг друга локтями, хлопали дверьми, смеялись.
— Ага. Пленку с Холли Уилсон, Констанцей Кармочей и Барбарой Фон. Вероятно, и с другими. Ты, очевидно, заполучил эти кадры примерно в то время, когда снималась «Радуга на небе». Я знаю, по крайней мере, о троих.
Ольга Алексеевна повернула голову к старушке, но не увидела никого возле себя.
— Бабушка! — позвала она. Но не было ни бабушки, ни её следов на тонком снежном ковре.
— Их было около дюжины, — охотно признался он. — Но эти три были самыми удачными.
Ольга Алексеевна просидела на скамейке долго. Ей начало казаться, что она стала слышать как-то по-особенному чутко, даже прикосновения снежинок к вороту её зимнего пальто различала она. Она не успела ни о чём подумать, ничего осознать, ничего нового не почувствовала из того, что могла бы выразить словами. И всё-таки что-то произошло. Что-то заронили в неё слова таинственной старушки. Почему таинственной? А как же иначе? Голос бабушки продолжал отдаваться в сердце Ольги Алексеевны странными вибрациями, то ли успокаивающими, то ли настораживающими. Ольге Алексеевне даже почудилось, что она слышала слова, которые теперь уже никто не говорил ей, слова, которые не были сказаны, но всё же звучали в ней. Быть может, то были не слова, а чувства, о которых упомянула старушка? Чувства, пробуждавшие понимание? Чувства, позволявшие ощутить себя единой со всем миром?
Она резко поднялась и пошла домой.
Вот практически и все. Говорить больше было не о чем. Если бы я был посообразительней, я вошел бы сюда, сжимая в руке мой кольт. Но поскольку я врубился слишком поздно, нужно было попытаться выхватить его сейчас.
Катенька мирно спала. Ольга Алексеевна постояла над ней несколько минут и ушла на кухню заварить себе чаю. Сердце её учащённо билось. Как это сказала бабулька? «Не болезнь это у твоих детишек, а подсказка тебе». Какая подсказка? Неужели подсказки бывают такие жестокие? Впрочем, если мы все — часть великого целого, то может ли что-то вообще быть жестокое? А вырубка деревьев? А убийство комара? А всё остальное, на что мы не обращаем внимания? А если всё это складывается в то самое, за что на нашу голову вдруг обрушивается нежданная и на первый взгляд беспричинная беда? А если всё это и есть причина, которую мы отказываемся увидеть?
Ольга Алексеевна глотнула чаю и отодвинула от себя чашку. Мир вдруг предстал перед ней в совершенно новом свете. И мир этот был прекрасен, несмотря на все беды…
Но едва я сделал легкое движение к кобуре под мышкой, Кларк сказал:
Утром раздался звонок.
— Нет.
— Ольга Алексеевна? Добрый день. Это вас беспокоят из института нейрохирургии. Не могли бы вы приехать к нам сегодня?
Только одно слово, но оно остановило меня. Я замер с полупустым стаканом в левой руке и с правой рукой на уровне нижней пуговицы пиджака и спросил его:
— Что-нибудь случилось? — Ольга Алексеевна задала этот вопрос и удивилась полному своему спокойствию. Почему-то её показалось, что ничего плохого случиться не могло.
— Ничего не случилось. Ничего плохого. Ваш сын перестал жаловаться на боли в голове и на тошноту. Доктор решил отложить операцию и провести новое обследование.
— Что ты имеешь в виду?
Ольга Алексеевна поцеловала перед отъездом спавшую Катюшу и порадовалась ровному дыханию дочки. Всё будет хорошо. Теперь она знала это наверняка. Хмурое небо на улице не вселяло в неё уныния. Звуки улицы не казались шумом. Этот день сулил продолжение жизни во всей её полноте. Ольга Алексеевна знала это наверняка. Причина оставалась скрыта от неё, но сердце не могло ошибаться.
Возможно, её сердце перестало быть сердцем отдельного человечка, соединившись с Силой, из которой проистекала вся жизнь…
— Не пытайся достать пушку, Скотт. У меня пистолет под одеялом, и он нацелен тебе точно в живот.
Глава 22
Шутки кончились. Все было ясно. У меня не осталось ни малейшего сомнения, что Кларк был тем парнем, с которым мне следовало поквитаться и которого я должен сейчас опередить, если хочу сохранить свою жизнь.
КРУГОВЕРТЬ
Я не видел его пистолета. Его руки все еще были скрыты под одеялом, но в одном месте просматривалась совсем небольшая выпуклость. Вероятно, ноготь большого пальца или ствол пистолета. Кларк, конечно, мог и блефовать. Но я так не думал. Он был слишком спокоен. И слишком уверен в себе.
В надежде на присутствие счастья
Теперь, когда я знал, что Кларк убийца, все казалось до смешного простым. И у него явно был шанс выйти сухим из воды, если он уберет меня.
Он поинтересовался:
Всё вокруг оплетено обманом. Сплошная ложь. Вpаньё. Вывернутые кишками наружу слова. Разве похожи они — сопливые, пьяные, истеричные, позабывшие собственное значение — на звуки моего детства?
Ма-ма. Па-па. Какие фарфоровые колокольчики исполнят более чистую песню? Где отыскать слова, которые в простоте и лёгкости своей смогут быть весомее?.. Ма-ма… Па-па… И разве сумеет хриплый оратор прокричать с трибуны что-нибудь новое и важное? Он способен только швырять в гудящую массу людей старые полинявшие иконы и напористо выкрикивать имена новых божеств, за спинами которых беснуется прежняя лживая мутность. И размахивает оратор длиннющими руками, желая сгрести в охапку толпящихся перед ним людей, чтобы смешать их с собственными идеями и вылепить из них что-то новое; оратор отрыгивает комочки слов, оплетённые паутиной обмана; отрыгивает и швыряет их людям в глаза. А те подхватывают их, обсасывают, смакуют, волнуются, нервно дрожат, напирают друг на друга… Кишит площадь, словно наполненное червями ведро. Люди слушают и уходят, бредут по улицам, проходят по незнакомым переулкам, вытаптывают газоны в скверах своего детства, задевают встречных и идут, идут, идут, пронизанные услышанными речами, опьянённые ими, одурманенные…
— Скотт, как ты просек меня?
На одной из людных площадей стоял под огромным циферблатом городских часов человек и покуривал сигарету. Курить он не любил, но временами он не мог избавиться от порыва желания ощутить во рту вкус сигаретного фильтра. Впрочем, это, конечно же, глупость. На самом деле ему хотелось, чтобы его славная Наташа внезапно появилась из-за спины, выдернула сигарету у него изо рта и наставительно (как мать) поведала в очередной раз о вреде никотина. Ему нравилась её заботливость, её нежная обеспокоенность.
— Ты боишься, что кто-то еще вычислит тебя?
— Просто любопытно. Расскажи мне.
Он любил эту женщину, её короткие волосы, девчачьи глаза с шаловливым огоньком, крупные белые зубы, которые приятно было ощущать при поцелуе, и легкую спортивную фигурку, похожую на мальчишечью. В ней невозможно было отыскать ничего от Самки, хотя он самозабвенно придавался любовным играм с этой полуженщиной-полуpебёнком. И не казалась она королевой, перед недосягаемой красотой которой хочется упасть на землю и рвать на себе волосы от сознания собственного уродства. И не Богиня она, к которой не смеешь прикоснуться, а лишь смотришь на её светящееся лицо с огромного расстояния, пытаясь уловить неземной взгляд и от него глотнуть теплоты, радости. Она была просто Женщиной, не попадавшей ни под какие категории. Любимой Женщиной. Счастливой Женщиной.
— Обязательно. Но сначала ты поделись, как Брэйн вынудил тебя передавать ему пленки?
Он рассмеялся:
— Здравствуй, Сеpёженька, — чмокнула она его в губы, и он окунулся в пучину её удивительных нежных запахов. Всякий раз в подобные мгновения он с удивлением замечал, что сердце его становилось похожим на кусочек льда, подставленный под жаркие солнечные лучи. Его важный широкоплечий пиджак строгого серого цвета вдруг начинал сваливаться с него, и вместо Сергея появлялся тоненький мальчишечка лет пяти-шести. Окружающий мир разрастался вширь и вверх, делая стволы хилых берёзок толстенными брёвнами, вытягивая девятиэтажные дома под самые облака, раздувая невзрачных прохожих в значительные фигуры, придавая им значимость.
— Ты устраиваешь торги? Вот так хохма! Не в твоем положении торговаться, Скотт. — Он нахмурился и продолжил: — Но я скажу тебе, чтобы ты понял кое-что. Меня зовут не Кларк. Мое настоящее имя не имеет значения. В Канзас-Сити я вместе с двумя другими парнями оказался замешан в краже. Копы взяли тех двоих, и они во всем признались, а мне удалось избежать наказания. Не важно как. Я приехал сюда, сменил фамилию и получил работу курьера на «Магне». Потом дорос до монтажера. Года три назад здесь появился Брэйн. Он знал, что меня все еще разыскивают в Миссури. Несколько месяцев он меня не трогал и вдруг пригрозил разоблачить и сдать полиции, если я не передам ему компрометирующую пленку. И он бы выполнил свою угрозу.
— Мама, — говорил он и тянул руку, покрытую цыпками, к Наташе. Она брала её в свою мягкую ладонь и вела его за собой, и Сеpёже казалось, что они вдвоём очень похожи на рыжую кобылу с белой звёздочкой на морде и её кривоногого жеребёнка, которых он видел летом в деревне. Он шёл, торопливо перебирая ногами с разбитыми коленями, иногда подпрыгивал, чтобы легче поспевать за мамой, и тогда пряжки незастёгнутых ремешков на сандалиях позвякивали. Наташа то и дело оборачивалась, встряхивала стриженой головой и улыбалась ему, и он от радости принимался грызть ногти на свободной руке и смеяться, потому что у него была самая лучшая мама на свете, красивая, тёплая, добрая и почему-то очень похожая на деревенскую рыжую кобылу с большими нежными и влажными ноздрями. Он видел снизу, как солнце бежало над ними, мелькало ослепительным пятном в тёмных высоких листьях берёз, теребило золотым ветерком короткие волосы на мамином затылке, и ему приходилось очень по душе такое солнце. Ещё Серёже нравился стук каблучков и лёгкая просторная юбка, которая трепыхалась при ходьбе и была очень похожа на снежный вихрь из мультипликации.
Я знал, что он художник, и подумал, что пленка понадобилась ему для его картин или просто для развлечения. Но какая теперь разница? Я передал ему пленку. Отобрал несколько сочных кадров прежде, чем их сожгли, и отдал ему, чтобы избавиться от его угроз. К тому времени, когда я понял, для чего он их использовал, уже нельзя было ничего поделать. — Он криво усмехнулся. — О\'кей, Скотт, так как ты меня просек?
— Сергей! Что ты в самом деле? — оборачивалась к нему мама, когда он слишком сильно начинал раскачивать рукой, которая лежала в маминой ладони.
Он, видимо, думал, что, если я расскажу ему это, он сможет убрать меня, замести следы и улизнуть от наказания. Я был не прочь поговорить еще немного. По крайней мере, пока не удостоверюсь, что он действительно целится мне в живот.
— Сначала я и не подозревал тебя. Ты был один из толпы гостей на вечеринке. Мне почти сразу пришло в голову, что убийца занервничает на следующий день, и я зациклился на этой мысли. Однако теперь я понимаю, что, наоборот, убийца должен был приложить максимум усилий, чтобы вести себя совершенно нормально, а именно так и вел себя ты. Я узнал, что Брэйн шантажировал только женщин и что все они актрисы «Магны». Это и натолкнуло меня на мысль о монтажной. — Я допил виски и, двигаясь нарочито замедленно, поставил стакан на стул. Осторожно выпрямившись, я продолжал: — На других студиях никто не дергался, только на «Магне». Должен тебя поздравить, Кларк. Ты отлично выбрал кинокадры, которые передал Брэйну. Невозможно было догадаться, что фото пересняты с пленки. Смазанный фон, и все такое. Но когда я сравнил все три фотографии, мне стало ясно, где искать.
— Сергей Павлович, что-то ты себя шаловливо ведёшь, — Наташа обнимала его и, изящно изогнувшись, подставляла ему рот для поцелуя.
— Спасибо, — сухо проронил он.
Краем глаза Сергей видел прохожих. Пухлые бульдожьи лица, заплывшие пуговки глаз, каракулевые воротнички, шуршащие чулки, жирные напомаженные губы, запах вина, одеколона, зубной пасты и пота. Всё плыло мимо, крутило зрачками глаз, разглядывало, осуждало, завидовало, обходило стороной. Сергей Павлович брал ладошку своей возлюбленной обеими руками, крепко сжимал и чувствовал, как под пиджаком его распрямлялось энергичное тело льва. В мышцах клокотала энергия, жарко пульсировала, жаждала выхода. И он неожиданно срывался с места, увлекал за собой Наташу и с громким смехом тащил её сквозь толпу.
— Исследовав увеличенные фотоснимки, — пояснил я, — сделанные Брэйном с твоих кинокадров, я затем посмотрел пару фильмов. В одном из них Холли Уилсон снята почти в той же позе, что и на фотографии вымогателя.
Он прервал меня с кривой усмешкой:
— Поберегись! — кричал он, и люди шарахались в стороны. Многие из них только что созерцали эту неподвижную парочку в поцелуе и никогда бы не поверили, что разомлевшие тела способны через мгновение после томных объятий ураганом пронестись сквозь толпу.
— Самый удачный кадр. Ей бы следовало быть в купальнике, когда полотенце сползло.
А Сергей мчался с Наташей, летел, бежал, расталкивал, сшибал с ног, хохотал, не обращая внимания на недоумевающие лица, на погоду, на время, на обстоятельства. Он крепко сжимал пальцы Женщины и, обжигаемый их жаром, хотел лишь побыстрее закрыться от людей, попасть домой, запереться на ключ от многоглазого назойливого мира, зарыться в полутьме комнаты, запутаться в шуршании простыней и захлебнуться женским вздохом.
Я не обратил внимания на его слова:
Нервно всплёскивался воздух.
— Тогда я и понял, как были сделаны те фотографии, но тебя я еще не подозревал. Я знал, что монтажеры обязаны уничтожать подобные пленки и что Брэйн сам не мог добраться до них. Значит, кто-то должен был припрятать их для него. А на такое никто не пойдет, рискуя потерять работу в Голливуде по дружбе или за деньги. Риск слишком велик, и все же это мог сделать любой монтажер. Но ты один давно знал Брэйна. И ты почему-то был страшно зол на него и в то же время его не трогал, даже когда он издевался над тобой.
Голое тело Наташи проникало в Сергея, обволакивало. Женщина переставала существовать вне Сергея. Она растворялась в нём. Сильные движения рук и ног сплетались в единое целое, превращались в длинную гибкую пантеру, которая скручивалась в тугой узел, затем стремительно разворачивалась, дёргалась, рвала свои эластичные мышцы, оглушительно хрипела и наконец падала без сил на мокрую от пота постель, разваливаясь на два истерзанных любовными ласками тела.
Он снова вклинился:
Они лежали молча и неподвижно. Сбившееся громкое дыхание металось по растревоженной комнате. Наташа не успокаивалась, то и дело вздрагивала животом.
— Я был в ярости, Скотт. Как же мне хотелось выдать его полиции! Но стоило мне пикнуть, и я бы автоматически стал его сообщником. Не говоря уже о студии, которая тут же вышвырнула бы меня, и, конечно, о полиции в Миссури, жаждавшей сцапать меня. — Он вздохнул, пристально глядя на меня. — Что-нибудь еще дало тебе наводку?
Окно мягко шевельнулось синей занавеской, надуло её, словно пузатое привидение. Синий свет от занавески тускло плескался по столу возле окна, где были разбросаны учебники, тетрадки, ручки, карандаши и лежала обёрнутая в газету книжка про любовь и приключения. Серёжа сидел, уперев локти в стол, и жадно читал. Звонкие удары пиратских кривых ножей так громко вырывались со страниц, что Сергей боялся, что мама услышит их и войдёт в комнату. Но поединку было не до мамы и не до школы. Корабль качался в огромных волнах, разрезал носом шумную морскую пену, скрипел снастями. Два человека, падая ежеминутно на скользком полу, размахивали ожесточённо страшными ножами. Холодные лезвия со свистом рассекали плотный дождливый воздух. Но вот один из них дёрнулся, а на его рябом бородатом лице от удара лопнула кожа, брызнула кровь. И тут же тяжёлая волна накрыла его и смыла за борт. Победитель с трудом удержался на ногах, выронил нож и бегом направился к лестнице. Громко простучали его размокшие сапоги. Он сбежал по лестнице вниз, прыгнул в трюм и упал у тела связанной девушки.
— Теперь никто не разлучит нас! — выкрикнул он и с остеpвенением вцепился в верёвку зубами. Губы в крови. Над головой болтается тусклая лампа, вздрагивает свет... И вот девушка свободна. Она утомленно протянула к возлюбленному руки и заплакала.
— Я подозревал одну парочку, — ответил я, думая о Мэйсе и Вандре. — Но их, как я выяснил, не волновали пленки, добытые в монтажной. Девушка даже еще не снималась на студии, когда ты их вынес оттуда. Почти все остальные, на кого я вышел, просто боялись, что их фотографии станут достоянием публики. Вместе с другими гостями ты был на костюмированном балу. Остальных монтажеров там не было, ты сам говорил, что был единственным из всей команды. И у тебя был мотив — если это ты передавал пленку Брэйну — и была возможность совершить убийство в ту ночь в особняке Фелдспена. Я был осведомлен, что ты его ненавидел. Если бы к Брэйну не питало ненависти столько народу, ты был бы главным подозреваемым, но и так ты оказался в первом ряду. К тому же, — добавил я, — ты стрелял в меня вскоре после нашего разговора на «Магне». Ты наверняка слышал, что я наводил справки насчет неординарных происшествий на студии, и ты был в курсе шантажа Брэйна, о котором я тогда еще не знал. Ты видел у меня список подозреваемых и второй список, с именами шантажируемых кинозвезд. И ты понял, что я иду по следу. Однако для тебя было ужасным потрясением, когда я спросил о твоем знакомстве с Брэйном в Канзас-Сити. Ты ловко выкрутился, а я не врубился даже тогда. Как и позднее, когда ты сел мне на «хвост» и пытался подстрелить меня. — Помолчав, я добавил: — Послушай, Кларк, ты проиграл. Всех концов не спрячешь.
За спиной распахнулась дверь, и в комнату вошла мама.
Он заговорил как-то устало и обреченно:
— Что ты делаешь?
— Этот ублюдок Брэйн достал меня. И все давил, и все ему было мало, а меня уже тошнило от этого. Он тупо напоминал о грабеже в Миссури. Я был прямо-таки в исступлении. — Он тяжело вздохнул. — Был только один способ уладить все. Отделаться от этого типа, вздохнуть спокойно и держаться за студию, рассчитывая на повышение.
Шторм мгновенно стих, корабль с влюбленными исчез в захлопнувшей книге.
— И ты убил его.
— Почему ты не включаешь свет? — спросила мама. — Глаза испортишь... уроки сделал?
— И я убил его. Я не собирался убивать подонка, когда пришел на проклятую вечеринку, иначе я бы не базарил. Так уж вышло. Мы случайно столкнулись наверху, на лестничной площадке. Он уже знал, что меня назначили старшим монтажером и что я, возможно, дорасту до звукооператора. Именно на это я и нацелился. Он был против, велел мне оставаться на прежнем месте, добывая ему еще кадры для его шантажа. Черт, такие кадры нечасто попадаются. Тогда мне просто повезло: я вынес такое из монтажной и не попался. А он не желал ничего слушать. Мы повздорили при встрече на вечеринке. Мне подвернулась под руку маленькая статуэтка, и я его ею ударил. Вот и вся история.
— Заканчиваю, мамуль. — Сеpёжа локтем отодвинул книжку и включил настольную лампу. — Мне не темно. У окна ещё совсем светло, мам, ты не беспокойся.
Сейчас я уже ни капельки не сомневался, что Кларк держит меня на мушке. Он не стал бы выбалтывать все это, если бы не считал меня покойником. А раньше даже мелькнула мысль, не глупо ли я выгляжу с револьвером под мышкой, когда Кларк безоружен. Но теперь-то я так не думал.
Он продолжал тихо и как-то грустно:
— Ладно. Скоро ужин.
— Забавно, не правда ли, Скотт? Человек невольно оказывается втянутым в такую штуку, как убийство? А все началось с того мелкого дельца в Канзас-Сити. Ничего страшного, если задуматься. Я пошел на кражу только один раз в жизни. А подонок постоянно заставлял меня добывать ему материал для шантажа. И куда это меня завело? Я убил человека и намерен убить еще одного. Я просто должен убить тебя.
Я почувствовал, как он собирается с пухом, чтобы выстрелить, и чуть не потянулся к своему револьверу.
И мама вышла, прикрыв за собой дверь. Занавеска качнулась. Сергей отодвинул её и выглянул в окно. Уже зажглись фонари, свет горел в некоторых окнах и в пустых витринах.
— Минутку! — крикнул я. — Сажи мне одну вещь. Что с Холли?
— Ты можешь сегодня остаться у меня? — он обернулся и посмотрел на кровать.
— А что с Холли?
Наташа потянулась в сумраке, и тело её показалось ещё более зазывным, чем при свете.
— Она была в моей машине. Что с ней случилось?
— Не знаю. Я думал, это был ты. Я понял, что промазал тогда, в первый раз, и поджидал тебя у твоего отеля. Я сделал два выстрела, прежде чем машина остановилась, и смылся. Понятия не имею, что было дальше. Теперь это уже для тебя не важно, Скотт.
— Нет. Я должна сегодня быть дома. Там какая-то родня приезжает. Надо матери помочь, — она поднялась и проскользнула в ванную, такая почти невидимая, почти ненастоящая, как из сна.
Мне удалось его разговорить Разумеется, мне хотелось узнать о Холли, но главное, чего я добивался, — выиграть хоть несколько секунд. Мне ничего не оставалось, как попытаться выхватить револьвер.
Я почти не сомневался, что под одеялом у парня пушка, но до сих пор не видел ее. Даже если я и смогу дотянуться до моего револьвера, я не успею выстрелить, если он вооружен, — он подстрелит меня первым.
Опять ложь! Из какого сна, когда она ощутима, когда от соприкосновения с ней дрожит сердце и переполняется шипучими искорками, колючими, как иглы. Сплошной обман. Пеpедёpгивание карт. Дерево растёт не для того, чтобы давать тень, или чтобы украшать, или чтобы испускать кислород, а чтобы им топили печь. Пластика тела, танец, музыка, песни, оказывается, предназначены для продажи. Скульптуры из мрамора ваяются специально, чтобы у них откалывали носы, руки, уши. А невинные девы с лицом мадонны приходят в мир, чтобы немытые подонки насиловали их в мусорной подворотне... Но ведь это ложь! Ложь, потому что не для этого. И ложь, что это ложь, потому что происходит именно так. Издеваются, ломают, крушат, оплёвывают, уничтожают. Вьётся под ногами истоптанная тропинка жизни, корчится, виляет. Выходят на неё мастеровые в холщовых рубашках. Шнурками кожаными волосы перехвачены, чтобы в работе не мешались. Красивые, сильные, умелые, послушные руки несут молотки и топоры. И принимаются они за дело. Рубят вдоль тропинки стволы, валят деревья, чтобы из живой красы сложить мёртвую, чтобы вместо леса потянулись ажурные терема. В теремах сгрудятся люди, откроют школы, начнут жизни учить, об истине станут говорить. А у людей родятся дети, которые свалят новые деревья и сложат из них крепостные стены, чтобы истину защищать. Станут бороться за неё, убивать, пускать кровь, потому что истина дороже жизни…