— Мы имеем дело с весьма запутанной цепочкой событий, — сказал я. — Женщина, с которой он жил на Олив-Стрит, — будем называть ее миссис Джонсон — продала эту картину художнику и перекупщику по имени Джейкоб Витмор. Таким образом всплыла истинная личность Хантри. Витмор продал картину Граймсу, чем еще больше принудил Хантри выйти из укрытия.
Граймс установил, что картина принадлежит кисти Хантри и, скорей всего, использовал это знание, чтобы шантажировать миссис Джонсон, принуждая ту воровать для него наркотики. Наверняка он требовал также еще картин Хантри. Граймс продал портрет Милдред Мид миссис Рут Баймеер, имеющей собственные причины для того, чтобы интересоваться особой Милдред. Разумеется, вы знаете, что Милдред была любовницей Баймеера.
— Об этом знала вся Аризона, — перебила Франсин Хантри. — Но не все знали, что Рут Баймеер была влюблена в Ричарда, когда оба они были еще молоды. Думаю, в этом была главная причина того, что она уговорила Джека переехать в Санта-Терезу.
— Во всяком случае, он считает именно так. Это привело к определенной напряженности в семейных отношениях, и все совсем разгорелось, когда в городе появилась Милдред Мид. Мне кажется, Хантри виделся с Милдред в течение последних месяцев и под впечатлением от этой встречи написал по памяти ее портрет.
— Об этом мне ничего не известно.
— Вы в последнее время его не видали?
— Разумеется, нет, — она не смотрела мне в глаза, вглядываясь в смутную темень за стеклами машины. — Я не видела Ричарда и не получала от него вестей двадцать пять лет. Я понятия не имела, что он в городе.
— Даже после того звонка от женщины, с которой он жил?
— Она не говорила о нем. Говорила только что-то о... могиле в оранжерее и заявила, что нуждается в деньгах. Обещала сохранить все в тайне, если я ей помогу. В противном случае угрожала придать гласности истинную причину исчезновения моего мужа.
— Вы дали ей эти деньги?
— Нет, и теперь жалею, что не сделала этого. И думаю, что было бы лучше, если бы он не писал того портрета. Можно подумать, что он сам стремился открыться...
— Наверное, не вполне сознательно, — сказал я. — Во всяком случае, Фред делал все возможное, чтобы отыскать его. Несомненно, взяв у Баймееров эту картину, он в какой-то степени преследовал профессиональные интересы. Хотел установить, может ли это быть подлинный Хантри. Но одновременно он руководствовался личными побуждениями. Думаю, у него была возможность сопоставить эту картину с той, которую он видел у себя дома, на Олив-Стрит. Но ему не удалось установить связи между своим названным отцом, Джонсоном, и художником Хантри. Прежде чем он успел это сделать, Джонсон украл картину из его спальни. А Баймееры наняли меня для ее поисков. Бетти слегка нажала клаксон. Мы спускались в долину по длинному склону за Камарилльо. Впереди не было ни одной машины. Я поднял глаза и наши взгляды встретились.
Она сняла правую руку с руля и коснулась ею губ. Я понял этот знак. Было сказано уже больше, чем нужно, я решил замолчать.
— Это был не первый его портрет Милдред, написанный по памяти, — проговорила миссис Хантри, несколько минут спустя. — Он написал их много, уже давно, когда мы жили вместе. Один из них изображал Пьету.
Она замолкла надолго, пока мы не оказались в пригородах Санта-Терезы. Тогда до меня долетел ее тихий плач. Трудно было сказать, оплакивает ли она судьбу Хантри или свою собственную, или, быть может, давно умершую связь, переплетшую их молодые жизни и породившую его полотна. Краем глаза глянув на ее лицо, я заметил на нем слезы.
— Куда мы сейчас едем? — спросила Бетти.
— В комиссариат.
Франсин Хантри издала короткий вскрик, перешедший в тихий стон.
— Нельзя ли мне по крайней мере провести эту ночь в собственном доме? — Если вы хотите, мы можем заехать туда, чтобы вы собрали сумку.
Потом необходимо вместе с вашим адвокатом поехать в полицию.
Намного позже я проснулся в темной постели, чувствуя утренний холод.
Я слышал стук сердца Бетти и чувствовал ее легкое дыхание, напоминающее плеск летнего океана.
Мне припомнилась значительно менее идиллическая сцена, также происходившая в спальне. Когда я в последний раз видел Франсин Хантри, она находилась в больничной палате с зарешеченными окнами, под охраной сидящего за дверью вооруженного стражника. И в полуоткрытых дверях моего полусонного сознания появилось видение другой ожидающей неизвестно чего женщины; хрупкой, болезненной, седой женщины, которая была когда-то красавицей.
Мне припомнилось слово «Пьета». Я разбудил Бетти, коснувшись ладонью ее бедра. Со вздохом она повернулась на бок.
— Лью?
— Что такое Пьета?
Она глубоко зевнула.
— Ты задаешь странные вопросы в странное время.
— Значит, ты не знаешь?
— Конечно, знаю. Это каноническое изображение Божьей Матери, плачущей над телом распятого Сына. Зачем тебе это?
— Франсин Хантри говорила, что ее муж написал такой портрет Милдред Мид. Может быть, она была Марией?
— Да, я видела эту картину. Она находится в здешнем музее, но не входит в экспозицию. Ее считают слишком натуралистической, насколько мне известно. Умерший — это автопортрет Хантри.
Глава 43
Когда я снова проснулся, Бетти уже не было. На кухонном столе она оставила мне четыре предмета: пакетик кукурузных хлопьев, бутылку молока, бритву и таинственное послание, в котором значилось: «Мне снился странный сон — будто Милдред Мид мать Хантри — возможно ли это?»
Я позавтракал и направился в другой конец города, в Магнолия Корт. Я долго стучал в дверь, но Милдред Мид не отозвалась. Из соседнего домика вышел пожилой мужчина и посмотрел на меня с расстояния, разделяющего наши поколения. Наконец, он сам проинформировал меня, что миссис Мид, как он ее назвал, поехала в город.
— Вы не знаете, куда именно?
— Велела водителю такси отвезти ее в суд.
Я отправился следом за нею, однако, найти ее оказалось нелегко. Здание суда с прилегающим к нему парком занимало целый квартал. Я скоро сообразил, что меряя заросшие дорожки и выложенные плитами коридоры в поисках хрупкой, старой, больной женщины, я только зря трачу время. Я зашел в контору коронера и застал там Генри Пурвиса. Оказалось, что посетила его полчаса назад.
— Что ей было от тебя нужно?
— Сведения о Вильяме Миде. Кажется, он был ее внебрачным сыном. Я сообщил ей, что он был похоронен на городском кладбище Санта-Терезы, и обещал отвезти ее на его могилу. Но, кажется, мое предложение ее не заинтересовало. Она начала говорить о Ричарде Хантри. Утверждала, что когда-то была его натурщицей, и непременно хотела увидеться с ним. Я сказал ей, что это, к сожалению, невозможно.
— Где сидит Хантри?
— Окружной прокурор Лансинг приказал запереть его здесь, в особой камере, которую охраняют двадцать четыре часа в сутки. Я и сам не могу к нему войти... это, конечно, не значит, что мне этого очень хочется. Кажется, он совсем свихнулся. Пришлось дать ему какие-то успокоительные таблетки, чтобы не буянил.
— А что с Милдред?
— Ушла. Я ее очень неохотно отпустил. Мне она показалась страшно подавленной и была слегка пьяна. Но у меня не было повода задержать ее.
Я вышел из здания и еще раз обошел окрестности, заглядывая во все углы. Ее нигде не было. Я начал волноваться. Я чувствовал, что независимо от того, была ли во сне Бетти хоть капля истины или нет, Милдред — главная героиня драмы. Но она исчезла из поля зрения, а сейчас уходило утро.
Я глянул на один из четырех циферблатов, находящихся на четырехгранной башне здания суда. Шел десятый час. На галерейке для туристов сейчас стояла лишь какая-то седая женщина, неуверенные движения которой привлекли мое внимание. Милдред. Она повернула голову, вцепилась в металлическое ограждение, доходившее ей почти до подбородка и выглянула из-за него на площадь.
Она была практически неподвижна и выглядела, как женщина, заглядывающая в собственную могилу. Жизнь города замерла вокруг нее; тишина расходилась, словно круги на воде.
Я находился на расстоянии нескольких шагов от нее и на сто метров ниже галерейки. Подняв тревогу, я мог лишь ускорить исполнение ее намерений, в которых не приходилось сомневаться. Я вошел в ближайшие двери и поднялся лифтом наверх. Когда я появился на галерейке, она глянула в мою сторону, опираясь руками о металлическое ограждение. Потом отвернулась и попыталась влезть на ограждение, чтобы броситься в пропасть. Но она была для этого слишком стара и слаба, попытка не увенчалась успехом.
Я обхватил ее руками и придержал на безопасном расстоянии от ограды. Она дышала тяжело, словно влезла на башню по веревке. Застывшая жизнь города вновь обрела свой ритм и до моих ушей стали доноситься ее отзвуки. — Пустите меня! — сказала она, вырываясь.
— Не могу. Эти камни слишком далеко внизу и мне не хотелось бы, чтобы вы упали на них. Вы слишком хороши.
— Я старая развалина, старая как мир! — но из-под век она метнула в меня кокетливый взгляд хрупкой, некогда красивой женщины, знающей, что она и сейчас неплохо выглядит. — Вы не могли бы кое-что для меня сделать, мистер?
— Если это в моих силах.
— Я прошу вас, помогите мне спуститься отсюда и уйти. Я не сделаю ничего плохого — ни себе, никому бы то ни было.
— Я не могу так рисковать.
Я чувствовал сквозь ткань тепло ее тела. Ее верхняя губа и впалые виски покрылись потом.
— Расскажите мне о своем сыне, Вильяме, миссис.
Она молчала. Косметика оплывала, и ее лицо выглядывало из-под нее, словно посмертная маска.
— Вы продали тело своего сына за тот огромный дом в Каньоне Хантри, миссис? Или это были останки кого-то другого?
Она плюнула мне в лицо и разразилась судорожными рыданиями. Наконец, она успокоилась. Когда я спускал ее вниз и передавал в руки людей окружного прокурора, она не произнесла ни слова.
Я сказал им, что ее необходимо тщательно обыскать и задержать под наблюдением как потенциальную самоубийцу. И хорошо сделал. Лансинг, окружной прокурор, сказал мне потом, что женщина, которая ее обыскивала, нашла хорошо наточенный стилет, завернутый в шелковый чулок и засунутый за пояс от подвязок.
— Вы установили, зачем она его носила при себе?
Он отрицательно покачал головой:
— Предположительно, собиралась использовать его против Хантри.
— Но каковы были ее мотивы?
Лансинг подергал себя попеременно за оба уса, словно это были вожжи, помогающие его мыслям маневрировать среди лабиринта следствия.
— Мы не информировали об этом общественность, и я вынужден просить вас оставить это при себе. Видимо, это Хантри тридцать лет назад убил в Аризоне сына миссис Мид. Отдавая цезарю цезарево, я вынужден признать, что это установил капитан Маккендрик. Он прекрасно провел расследование. Думаю, он будет нашим следующим шефом полиции.
— Это наверняка будет ему очень полезно. Но как связать эту версию о мести с попыткой самоубийства?
— А вы уверены, что она пыталась его совершить?
— У меня сложилось такое впечатление. Милдред желала уйти, и ее задержала только эта металлическая ограда. Ну, и стечение обстоятельств, благодаря которому я заметил ее на этой галерейке.
— Ну что ж, в сущности, это не противоречит версии о мести. Ее замысел не удался, вот она и обратила свой гнев против себя.
— Я не вполне вас понимаю, господин прокурор...
— Правда? Возможно, вы незнакомы так подробно, как мы, с последними достижениями судебной психологии, — он слегка принужденно улыбнулся.
Я отвечал весьма вежливо, так как он мне мог еще понадобиться: — Действительно, я никогда не изучал право...
— Но несмотря на это, вы очень помогли нам, — сказал он, словно желая меня утешить. — И я вам весьма благодарен за вашу помощь, — он поднялся с рассеянным выражением в глазах. Я также поднялся, со страхом понимая, что утрачиваю контакт со всем этим делом.
— Не могу ли я на минуту повидать вашего узника, господин прокурор?
— Которого?
— Хантри, мне бы хотелось задать ему несколько вопросов. — Он отказывается отвечать по совету своего адвоката.
— Мои вопросы не касаются этих убийств, во сяком случае непосредственно не касаются...
— А чего же вы хотите?
— Хочу спросить, каково его настоящее имя, и посмотреть на его реакцию. И кроме того, спросить, почему Милдред Мид пыталась покончить с собой.
— У нас нет доказательств этого.
— Я знаю, что пыталась, и хочу понять, почему.
— А почему вы считаете, что он может знать ответ?
— Я думаю, с Милдред он связан очень близко. Между нами говоря, я уверен, что эта проблема заинтересует также Джека Баймеера. Как вы знаете, это он меня нанял...
— Если у мистера Баймеера есть какие-нибудь вопросы или предложения, он должен обратиться ко мне сам, — заявил Лансинг тоном человека, желающего удостовериться, что его голос звучит достаточно внушительно.
— Я сообщу ему об этом.
Дом Баймееров казался вымершим, словно общественное здание, эвакуированное из-за угрозы взрыва бомбы. Я вынул из багажника портрет Милдред Мид и направился к входной двери. Не успел я подойти, как в дверях появилась Рут Баймеер. Она прижала палец к губам:
— Муж страшно вымотался. Я уговорила его лечь отдохнуть.
— К сожалению, миссис, я должен поговорить с ним.
Она повернулась к двери, но лишь за тем, чтобы прикрыть ее за собой. — Вы можете так же поговорить со мной. Ведь это я пригласила вас.
Похищенная картина — моя собственность. Я вижу, она у вас с собой, не так ли?
— Да. Но я не называл бы ее похищенной. Договоримся, что Фред позаимствовал ее, потому что она была нужна ему для научных и биографических изысканий. Он хотел установить, кто и когда написал ее и кто на ней изображен. Несомненно, ответы на эти вопросы важны для Фреда по личным причинам. Но это еще не означает, что он преступник.
Она кивнула, соглашаясь. Ветер растрепал ей волосы и она вдруг похорошела, словно осветившись.
— Мне внятны мотивы поступков Фреда.
— Разумеется, ведь и вы купили эту картину из личных побуждений. В город приехала Милдред Мид и ваш муж снова виделся с нею. Разве не именно поэтому вы повесили в доме ее портрет? Разве это не было предупреждением ему или даже угрозой?
Она наморщила брови.
— Я не знаю, зачем ее купила. Тогда я даже не сообразила, что там изображена Милдред.
— Но ваш муж должен был об этом знать.
Между нами воцарилось молчание. Я слышал, как далеко, у подножья горы, море отмеряет время.
— Мой муж скверно себя чувствует. Он постарел за эти два дня. Если все это станет явным, его репутация погибнет. А может, и он сам...
— Он рискнул всем уже давно, выбрав именно такой, а не иной путь.
— Но что он совершил?
— Думаю, это он сделал возможным фальшивое опознание Хантри.
— Фальшивое опознание? Что вы имеете в виду?
— Думаю, вы знаете, что я имею в виду. Но об этом я предпочитаю говорить с вашим мужем.
Она прикусила губу, с обнаженными зубами напоминала ворчащего у двери сторожевого пса. Потом взяла картину, вошла в дом и проводила меня к мужу. Он сидел перед фотографией своих медных копей. На лице его отражалась абсолютная беспомощность. Борясь со слабостью, он улыбнулся мне одними уголками губ.
— Что вам угодно? Снова денег?
Андрей Константинов
Дело о воскресшем мертвеце
— Нет, всего лишь несколько ответов. Все это дело началось в 1943 году. Пора его закрыть.
Рассказывает Зураб Гвичия
— А что, собственно, произошло в 1943 году? — вмешалась Рут Баймеер, обращаясь ко мне.
Гвичия Зураб Иосифович, 39 лет, корреспондент отдела расследований. Закончил Рязанское высшее военное воздушно-десантное училище, участник боевых действий в Афганистане. После увольнения из ВС в 1996 году работал в частных охранных структурах. Квалифицированный и надежный сотрудник АЖР, настойчив в поиске информации, коммуникабелен, имеет успех у женщин. Женат четвертым браком. В АЖР используется для силовой поддержки в расследованиях, хотя склонен к журналистике. Но качество его текстов пока еще далеко от совершенства…
Из служебной характеристики
— Всего я не знаю. Думаю, все началось тогда, когда Вильям Мид получил отпуск и приехал домой, в Аризону. Собственно, дом его был где-то в другом месте. В Санта-Терезе его ждали молодая жена и маленький ребенок. Но его мать все еще жила в Аризоне. Где именно жила тогда Милдред, мистер Баймеер?
Дым.
Густой удушливый дым разрывал ему легкие. Он прикрыл рот и нос рукой, постарался задержать дыхание.
Он сделал вид, что не слышит меня. Жена ответила за него:
В затылке, там, где его ударили, саднило. Он чувствовал, что волосы уже слиплись от крови. От души его приложили. Ничего не скажешь…
Дышать!
— Жила в Тьюксоне, но проводила уик-энды в горах, с моим мужем.
Он инстинктивно вдохнул. Закашлялся. Перед глазами все поплыло. Предметы в чужой комнате словно зазывали в безумный хоровод.
Так уже было однажды. В одной далекой стране. Их вертолет — Ми-8 — подбили. Пилоты смогли сесть. Ребята выпрыгнули. А он застрял — зацепился подсумками. Салон заволокло дымом, огонь подобрался совсем близко… Тогда его спас капитан. Грузин. Настоящий мужчина.
Баймеер изумленно глянул на нее. Я спросил себя, а говорили ли они когда-нибудь откровенно о его связи с Милдред?
Где ты, Князь?!
Дышать!
— Наверняка Вильям не был этим поражен, — продолжал я. — Его мать и до того жила с разными мужчинами, дольше всего с художником по имени Лэшмэн. Лэшмэн заменил ему отца и научил его рисовать. Приехав в отпуск в Аризону, Вильям узнал, что его сводный брат Ричард украл часть его картин и выставил как свои. В сущности, личность Хантри начал фальсифицировать сам Хантри, украв картины и рисунки Вильяма, а также женившись на Франсин. Из-за этого между молодыми людьми произошла драка. Вильям убил Ричарда и бросил его тело в пустыне, переодев в собственный мундир. Будучи внебрачным сыном, он наверняка всю жизнь мечтал занять место Ричарда. Теперь у него появился шанс занять его, одновременно освободившись от службы в армии и от брака.
Легкие ныли. Кричали. Молили о толике свежего воздуха. Голова кружилась. Глаза болезненно слезились.
Натыкаясь на стены, он выбрался из единственной комнаты в прихожую. Нашел дверь. Заперто…
Но без помощи других особ это ему не удалось бы, точнее троих особ. Прежде всего, ему помогла Франсин. Скорей всего, она его любила, хоть он был женат и убил ее мужа. Возможно даже, она сама подталкивала его к этому убийству. Так или иначе, она приехала с ним в Санта-Терезу и семь лет прожила в качестве его жены.
Он не удивился. Так и должно было быть.
Дышать!
Не знаю, почему он рискнул вернуться в этот город. Возможно, хотел следить за судьбой своего сына. Но насколько мне известно, он ни разу не видел Фреда в течение этих семи лет. Не исключено, что, живя так близко от жены и сына, он в тайне играл собственную комедию двойной личности. А быть может, ему необходимо было это постоянное напряжение в качестве допинга, помогающего поддерживать миф Хантри и творить.
Он ткнулся в дверь, навалился всем телом. Но металлическая дверь не шелохнулась.
Дышать!
Но прежде всего, ему было необходимо без помех выбраться из Аризоны, и в этом ему помогла мать. Наверняка задача Милдред была самой трудной. Ей предъявили останки молодого Ричарда Хантри, а она опознала в них собственного сына. Она доказала этим свою немалую смелость и, надо сказать, не в последний раз. Невзирая ни на что, она любила своего внебрачного сына. Но это была болезненная и трагическая любовь. Сегодня утром она пошла к нему, взяв с собой стилет.
Еще одна попытка. Бесполезно…
Окно!
— Чтобы убить его? — спросила Рут Баймеер.
Он повернулся. Сквозь дым увидел, что в комнате уже вовсю бушует огонь. В кухню!
Дышать!
— Или сделать возможным его самоубийство. Не думаю, чтобы Милдред видела в этом большую разницу. Ее жизнь кончена.
Он не удержался — рискнул вдохнуть. Закашлялся. В глазах потемнело. Ноги подкосились. Он упал.
Нет! Не так! Не сейчас!
У Баймеера вырвался невольный вздох.
Его жена — Инга — появилась совсем рядом. Протянула ему руку, улыбнулась. Такая живая в своем подвенечном платье. Словно и не было автокатастрофы, похорон.
— Вы говорили, что Вильяму помогли три особы, — повернулась ко мне его жена.
«Инга…» — горячие губы едва шевельнулись. Он потерял сознание. Ушел в небытие.
Когда несколько минут спустя пламя вырвалось в коридор, подобралось совсем близко, как преданная собака, лизнуло ботинок, он уже ничего не почувствовал.
— По меньшей мере три.
Вместе с Ингой и детьми он шел куда-то по солнечному лугу.
— И кто же эта третья особа?
1
— Князь, тебя!
— Думаю, вы знаете это, миссис. Вильям никогда не выбрался бы из Аризоны и не устроился в жизни, если бы не чья-то помощь. Кто-то должен был прервать следствие, проводимое шерифом Бротертоном и закрыть дело.
Голос моего соседа по отделу — Георгия Зудинцева — остановил меня уже в дверях. Через минуту и семь секунд я должен был предстать пред светлые очи моего шефа — Глеба Спозаранника. Мои прегрешения — против журналистики вообще и агентства в частности — были ужасающими. Добавить к ним еще и опоздание значило примерно то же, что самому подписать смертный приговор. Я схватил трубку:
— Гвичия слушает!
Мы оба посмотрели на Баймеера. Он поднял свои массивные плечи, словно наши глаза были револьверными стволами.
— Товарищ майор, Кирилл Потапов беспокоит. Помните такого еще?
— Я не делал ничего подобного...
— Помню, — я чуть смягчился. — Конечно, помню, дорогой.
— Если она тебе приказала, сделал бы, — заявила его жена. — Сколько помню, она всегда давала тебе поручения. Пожалуй, ты отправишься в тюрьму, чтобы спросить ее, что тебе делать дальше! Она тебе велит спустить все состояние на адвокатов для ее сына-убийцы, а ты ее послушаешься!
Кирилл — Кир — был в моем взводе в Афганистане. Потом мы вместе работали в службе безопасности «Трансбизнес Лимитед». Я-то оттуда скоро уволился — «не сошлись характерами». Кир остался и, по слухам, дорос до вице-президента по безопасности. Толковый был парень. Лихой и толковый.
— Возможно, так я и сделаю.
— Зураб, радость у меня. Сегодня сын родился. Наследник.
Он всматривался в ее лицо. Она глядела на него изумленно, с внезапным страхом.
— Поздравляю. — Оставалось еще сорок три секунды.
Баймеер поднялся медленно, словно на плечах его лежал непосильный груз.
— Жду вечером. К восьми. Придешь?
— Вы меня не подвезете, мистер Арчер? Я чувствую себя весьма разбитым.
— О чем разговор.
— Адрес… — Кир продиктовал. — Очень жду. Наши собираются. Я же обещал.
Я согласился. Баймеер двинулся к выходу, в дверях он обернулся к жене.
— До вечера.
— Есть еще одна вещь, о которой тебе нужно знать, Рут. Вильям также и мой сын. Внебрачный сын мой и Милдред. Когда он родился, я был совсем мальчишкой.
Семнадцать секунд.
Ее лицо залила волна обиды.
Я кинул трубку на рычаг и рысцой бросился в соседний кабинет. Но перед дверью помедлил мгновение. Перед кабинетом шефа я всегда робел. Как курсант-салага перед первым прыжком с парашютом. «Готов? — Готов! — Пошел!»
— Почему же ты раньше мне об этом не сказал?! Теперь уже поздно...
Нажал ручку и шагнул в кабинет.
Она смотрела на муж, словно видела его последний раз в жизни. Он проводил меня сквозь пустой, гулкий дом. Шаги его были нетвердыми, он слегка покачивался. Я помог ему забраться в машину и начал потихоньку спускаться с холма.
— Вы опоздали на двадцать секунд, — приласкалменя Спозаранник уже на входе. — Для вас это обычное дело.
Я замер на пороге.
— Это была случайность, — сказал он. — Так часто бывает в жизни. Я познакомился с Милдред, когда еще учился в гимназии, после футбольного матча. Феликс Хантри устроил прием на своей вилле. Меня пригласили, так как моя мать была его кузиной. Понимаете, как бедного родственника...
— Что же вы? — Глеб Егорович поднял на меня свои близорукие глаза. — Присаживайтесь.
С минуту он сидел, опустив голову.
Я опустился на краешек стула: Зудинцев называл это положение (к слову, очень неудобное) моей защитной стойкой, Спозаранник осторожно, двумя пальцами, взял со стола распечатку моего материала. Это был «финальный аккорд» по квартирным мошенникам.
Началось все с регионально-просветительской организации «Кантата» и тетки нашей секс-дивы Светы Завгородней. За шесть с лишним месяцев мне обрыдли все квартирные мошенники и пострадавшие от них граждане. Само слово «квартира» вызывало близкие к рвотным позывы. Но Спозаранник с завидным упорством (и занудством) давил из меня каждые две недели новую статью. И наконец попросил написать финал «квартирной эпопеи». Радости моей, понятное дело, не было предела.
— В тот день у меня появилось три пунктика, четыре, если считать Милдред. Когда Вильям был зачат, мне было семнадцать, и восемнадцать, когда он родился. Я немного мог сделать для него. Денег у меня не было. Я старался как-то переползти через колледж. Милдред сказала Феликсу Хантри, что это его сын, а он ей поверил. Он позволил дать мальчику свою фамилию и давал деньги на его содержание, пока она не порвала с ним и не перебралась к Саймону Лэшмэну.
— Посмотрим, Зураб Иосифович, что можно с этим сделать, — как-то обреченно, с особым вздохом-придыханием сказал Глеб Егорович. — В первом же абзаце у вас…
И понеслась. Понеслась, родимая! Вах!
Для меня она также сделала все, что могла. Устроила мне спортивную стипендию, уговорила Феликса дать мне работу на руднике. Помогла мне подняться по этой лестнице. Я очень благодарен ей...
2
Но в голосе его не было ни тепла, ни благодарности. Возможно, он чувствовал, что жизнь его свернула не на ту дорогу еще в молодости, и что до сих пор он не совсем хозяин своей судьбы. Он смотрел на город, который мы проезжали так, словно видел его тенистые улицы впервые в жизни.
Дом Кира я нашел без труда: нужно было только выйти на «Петроградской», перейти по подземному переходу Каменноостровский и зайти в первый от Большого проспекта подъезд. Третий этаж.
На лестнице меня встретил хорошо знакомый сладкий и пьянящий запах. Анаша. Похоже, травку курили где-то на верхних этажах. Судя по запаху — чуть горьковатому, — анаша была не самая кондиционная. Чего-то туда лишнего намешали. Я встряхнул головой: не моя это проблема. В другой раз умнее будут.
Я тоже чувствовал себя тут чужим. Коридоры здания суда показались мне катакомбами. После обычных формальностей, напоминавших обряд принятия в какую-то первобытную секту, люди окружного прокурора провели нас в камеру, где находился пойманный мной человек.
Я нажал кнопку звонка, который отозвался мягкими переливами. Щелкнул замок, и меня, словно щепку горный поток, подхватили волны веселья.
В просторных комнатах квартиры витал сигаретный дым, слышался звон посуды, а музыкальный центр почти на пределе извергал что-то старое и доброе, рок-н-ролльное.
Даже стоя между двух вооруженных стражей, он не выглядел как убийца-рецидивист. Казался бледным, слабым и испуганным. Как же часто преступники выглядят именно так!
— Майор!
— Князь!
— Вильям? — спросил я.
— Зураб!
Кир совершил невозможное. Он действительно собрал почти всех «наших» — полтора десятка человек. Тех, кто был в моем взводе в Афганистане.
Он кивнул. В глазах его накипали слезы и скатывались по щекам, будто крупные капли крови, стекающие из нанесенных стилетом ран.
Мы редко собирались все — или без двух-трех человек все. Но еще там, на войне, когда подбили оба вертолета, на котором наш взвод куда-то там перебрасывали, Кир поклялся, что на день рождения сына соберет нас.
Джек Баймеер шагнул вперед и коснулся мокрого лица своего сына.
И слово свое сдержал.
…Часа через три мы вышли с Киром на кухню — перевести дух.
— Кого нет? — спросил я.
Потапов немного помрачнел, нервно затянулся сигаретой:
— Двоих. Кости Пирогова и Васи Сомова.
— Почему?
— Сомов полгода назад пропал в Псковской области. Ездил на выходные проведать семью — они где-то под Изборском отдыхали, — а до Питера не добрался. Ни его, ни машину так и не нашли.
— Проклятье! — зло выдохнул я.
Сомов отправился в Союз раньше нас. В очередном рейде — неизвестно куда, непонятно зачем — его «прошили» из пулемета. Мы с Киром почти сутки тащили Сомова на себе и, признаться, думали, что он уже не жилец на этом свете.
Вася выкарабкался. И, похоже, лучше всех нас вместе взятых смог справиться со своей памятью. Он примирился с тем, что было, и нашел силы идти дальше. И вот так — пропал без вести. Где-то и как-то.
— А Костя Пирогов?
— Год назад у него жена и дети погибли в автокатастрофе. Он сам едва уцелел. Долго лежал в больнице… — Кир схватил с мойки чистый стакан, плеснул себе водки из початой бутылки, стоявшей здесь же, на кухонном столе. Сказал, словно оправдываясь, но не передо мной — перед кем-то другим: — Я ему несколько раз помощь предлагал. Хотел его на работу к себе в службу взять. Он поначалу отказывался, а в последний раз — недели две назад — вообще меня не узнал.
— Как это — не узнал?
— Бормотал что-то в трубку, я с трудом слова разобрать смог. У него там музыка на всю катушку и голос… Голос у него какой-то пьяный был. Или отсутствующий.
Кир налил себе еще, выпил залпом. Натянуто улыбнулся:
— Пойдем к нашим.
— Пойдем.
Но веселиться так, как вначале, мы уже не могли. То и дело я перехватывал тяжелый, замутневший взгляд, который бросал на меня через стол Кир.